Благодать

      Борис во всём водовороте дел по республике Небоград постарался не забыть и о Елизавете. Та уже встала на ноги и иногда появлялась в столовой особняка Финягина, где Глас Царевны устроил штаб. Да только ходила она очень медленно, и Борис даже подумывал предложить ей костыль. Вид у неё был ещё более измождённый, чем в первые минуты после её спасения, и даже сытная диета от госпожи Мосальской не спасала, не убирала костлявой худобы и глубоких чёрных провалов вокруг глаз. Борис понимал, что именно он, и никто другой является прямой причиной её теперешнего состояния. За столом она особенно выделялась своей мрачностью, одетая лишь в одно исподнее и стёганую куртку, похожую на одеяло. А Борис, стоило ей пройти мимо него, невольно вздрагивал. Иногда он думал, что рано или поздно она его испугает до чёртиков. Такая измученная, которую впору бы пожалеть, но нет. Как будто из другого мира здесь появилась, право же... Да и с ним она заговаривала очень неохотно, пронизывала насквозь взглядом мёртвых синих глаз. Однажды, когда они всё же пересеклись, Борис умывал лицо от крови после очередного налёта Придворных, а Елизавета проходила мимо, всё такая же измождённая и мрачная. — Ты не Борис... — послышался её осипший голос. — Конечно, нет, — ответил Борис будто бы машинально, убирая с лица мокрые пряди волос. Взгляды перепутались сквозь зеркало, и Борис вонзился сквозь стекло в белёсый силуэт Елизаветы, гневно воззрившись на неё. Он не смел ей говорить ей правду, даже отказывался признавать в ней дочь. Они не знают друг друга, никак, нет, ни за что. Они не знакомы, их связала одна только неудачная ночь в постели. «Ты не моя дочь, моя дочь мертва!» Даже если они и вправду родственники... Не может быть его дочь, его плоть и кровь, пустой оболочкой, наполненной лишь цитатами из Библии, книжными знаниями и пригоршней отмычек! Это всё Комчак... Это он сделал её такой, а ведь детям мозги промываются лучше всего, поскольку у них нет жизненного опыта! Они как глина, из которой можно вылепить всё, что угодно! Борис вцепился руками в волосы, чувствуя, как виски разрывает боль. Анна... Анна! Зачем он отдал её этой религиозной мрази, этому старику, который только и лелеял мечту о том, чтобы Москва и весь мир сгорели в вихре ядерного огня? Белые бельма на глазах постаревшей Елизаветы словно навсегда отпечатались на изнанке его век, и этого он забыть уже не мог, даже если заливал бы горе спиртом. — Ты до сих пор не узнала? О-о, значит, сегодня будет такой хороший день... — Борис ещё раз плеснул себе в лицо ледяной воды.       Он был твёрдо убеждён, что утопический социализм так сразу не построить. Непременно будет и гражданская война, и НЭП, и индустриализация рука об руку с коллективизацией. Годы пройдут, прежде чем всё будет так же, как и сейчас в Москве. «Годы пройдут, мы, быть может, поймём, как пересечь эту бездну бескрайнюю, как не пропасть в быстром веке своём!» — думал Борис порою, затачивая саблю и набивая патронами верного Мосина. Откровенно говоря, в прежней Благодати, в новой республике Небоград уже горел красный террор, как ответ на многолетний белый — и Борис снова, как тогда, годы назад, обуздал эту волну насилия и чувствовал себя, что называется, в своей тарелке. И ни к чему было говорить с высоких трибун об общем благе, это было бы чистой воды лицемерие. Общее благо тут ни хрена не общее, благо будет только для тех, кто прежде был ничем, а стал всем. Служителей культа и прочий беляцкий сброд Борис расстреливал без суда и следствия, отчего у него к концу дня с непривычки отнималась рука. Он твёрдо помнил и свою теорию по поводу причастия, в которую верил похлеще социализма. Мюльгаут тогда, ещё тогда, в той адской лечебнице, посоветовал ему рассказать. Борис сейчас не мог с ним не согласиться, и поэтому под прикрытием минуток ненависти рассказывал о социализме партийной верхушке новорождённой республики Небоград. Он не стал ходить вокруг да около, ведь ненавидел топтание на месте. Все собрались в комнате особняка Финягина: и княжна, и Протасий Э. Донцов, и воздушные пираты во главе с Евграфычем, и семейство Прининых, и супруги Мосальские. Все сели за круглый стол, а Борис устроился на табурете чуть поодаль и поправил сбившийся в складках плащ. — Прежде чем я вам скажу, ради чего вам стоит бороться с Основателями, тем, кто плотно поел, я посоветую хорошенько проблеваться. После моих слов целенаправленно идите в ванную и вызовите у себя рвоту. Неважно, сколько вы будете блевать от моего рассказа и от отвращения к самим себе, но порог храма после моих слов вы переступите только для того, чтобы устроить там красный террор. — Мне уже не по себе... — проговорила Виталина Монина. Пираты сделали так, как он посоветовал: разошлись по нескольким ванным особняка и вернулись через несколько минут с несколько пришибленным видом. Борис подождал ещё немного, пока все рассядутся, и прочистил горло. — Как давно вы причащались, товарищи? — начал он с вполне невинного вопроса. — Как давно вкушали плоть и кровь Иешуа? Мне кажется, с учётом нынешних событий вы туда вообще не заходили. Вот и правильно. «Маленькие дети, ни за что на свете не ходите в церковь», цитируя детский стишок, — поначалу он видел, как к нему внимательно прислушиваются, ожидая чего-то, и рассудил, что пора. Пора им рассказать обо всём. — А если по существу, то весь ваш божественный экстаз, ради которого вы туда ходите — действие коктейля из крови замученных детей. Последовало немое удивление. Борис знал: новоявленная партийная верхушка привыкла в таких обсуждениях помалкивать, а все вопросы обыкновенно сыпались потом, после доклада, наперебой, превращая партийное совещание в собрание колхоза. Борис смерил всех внимательным взглядом: женщины тошнотно позеленели, мужчины презрительно искривили лица. Он продолжил: — Что вы сделали, чтобы этот экстаз заслужить? Ваши святые годами пытались к нему приблизиться, да только умирали раньше. А вам поднесли, как скотине, всё готовое на блюдечке, да ещё и что поднесли! Наркотик из ваших же детей. Отдохните, переварите открытие и идите в ванную, как я и посоветовал. Наталья Принина, княжна, Виталина и Галина Мосальская ушли туда же, куда и пираты до этого, и вернулись заметно посвежевшие. Борис излагал жуткую теорию, переросшую в Союзе в полноценное убеждение, довольно сухо, констатируя факты. И всё чаще сидевшие в комнате уходили с перекошенными лицами и возвращались через минут пять-десять. Борис обвинял обе стороны: и жрецов, что давали прихожанам эту дрянь, и самих бывших прихожан вокруг себя, и самого себя за то, что сотворил. Он давно привык к этой двойственности: знал по себе. Люди в Союзе тоже ощущали эту страшную вину, свою собственную ответственность за преступления жрецов. Им давали выпить и съесть, а они не отказывались, думая, что на них сходит благодать божья. Борис понимал, что эти сведения нужно давать понемногу, по капле, но было уже поздно. Верхушка должна знать. — Представьте, на что готова пойти мать, если она вдруг узнает, что случилось с её исчезнувшим ребёнком? — вопрошал он, абсолютно распалившись в своих доводах. — Если она узнает, что когда она ходила в храм и молилась о его скором возвращении, когда она шла о причастии, когда получала ценные мгновения утешения, то она сама поедала своего собственного ребёнка? Наталья Принина, как чуткая и любящая мать, не выдержала и разрыдалась, и Галина Мосальская вывела её из комнаты. Борис проводил женщин взглядом. Княжна Анастасия же держалась стойко, но глаза у неё влажно блестели. Мать, потерявшая ребёнка, держалась лучше всех других. — Если люди узнают об этом, это повлечёт за собой хаос, — продолжил Борис, делая глоток воды. — Ни одна армия не справится с толпой разъярённых отцов и матерей, ведь сама будет в её рядах! Можно чем угодно дурить людям голову, издеваться, ставить в невыносимые условия. Человек ко всему приспособится. Но за детей встанут все! Он чувствовал, как сам выплёскивает свою боль, как отец, потерявший своё драгоценное дитя много лет назад. Та девушка, которую он вытащил из башни когда-то, не была его дочерью. Она для него была чужая во всех смыслах, и от этого ему было ещё больнее. — Берите вилы и идите на тех, кто это сделал с вашими детьми! Цельтесь в глаза, рвите сердца! Убейте их! Убейте! Исполните свой долг! Линчуйте их, как это делают китайцы. Спросите у них, в их кварталах. Как они убивают человека тысячей порезов. Пусть китайцы вас научат. — Нас уже научили, — поднял вдруг руку Протасий Э. Донцов. — Пока вас не было, товарищ Давыдов, мы учились линчевать. — Отлично, товарищ Донцов, — оскалился Борис и приказал решительно: — Линчуйте их. Мой доклад окончен. В этот раз вопросов не было, как будто жители Благодати всё знали. Наверняка многие из них работали на мясокомбинатах Финягина, где находили останки тел. Борис плотно закутался в плащ и покинул особняк, чувствуя, что выговорился. Ему нужно было выговориться.       Борис продолжал наблюдать вероятности сквозь портальную машину, попутно подмечая важные вехи будущего: неизвестная последовательность 0100101 от 1941 года, зарисовка двуцепочечной спирали от 1953 года и всё такое прочее. Что ж, возможно, это было действительно важно. И для Небограда, и для остального Союза. И ведь даже неизвестно было, когда можно будет снизиться и наконец-то показать летающий город советским людям, крикнуть: Мы — ваши братья! С дипломатией придётся повременить. Время платить и закончить войну. Борис старался держать себя в форме, возвращал мускулам былую силу и подвижность, бросаясь в самую гущу боёв за Небоград, да только выколотый глаз подвёл — Борис не мог больше стрелять, ведь смотрел в оптический прицел винтовки всегда именно левым глазом, а перекладывать винтовку в правую руку и привыкать целиться правым глазом времени у него не было. Поэтому он решил положиться в основном на магнитный крюк и усилители, добивая врагов огнём и молниями, вонзая им меж рёбер кручёные лезвия крюка. Борис не гнушался этим же крюком отрывать белякам головы и не боялся теперь с головы до ног запятнаться кровью. Порою он приходил с очередной битвы, и все Придворные, что попадались ему на пути, не могли удержаться от жуткого крика. Но ему было уже всё равно, что о нём думают. Ради социализма и не на такое пойдёшь. Да, он в юные годы абсолютно так же крошил поляков, и что с того? Да и Придворные не отставали: всё чаще на улицах он видел то самое китайское линчевание, которое проводили выходцы из тех же кварталов. Они мстили на Чэнь Линя, за его жену Чэнь Мэй, за всех. С Евграфычем Борис проводил всё больше времени как глава госбезопасности с главой вооружённых сил, и зачастую проводил эти встречи в погребке с выпивкой, но сам прикладывался к рюмке редко. Да только после того очень короткого разговора с Елизаветой он сам налил себе стопку. Слуцкий на этот раз всё продумывал план предстоящей воздушной битвы, просчитывал стратегии, продумывал расположение частей, не забывая попутно обругивать Комчака последними словами. Подвал окутал их обоих непроглядной темнотой, которую разбавлял лишь тусклый фонарь на столе. Борис едва видел Слуцкого в этом мраке, блестела лишь золотая бляха на глазной повязке и серебрились его усы. — Так он всё это время пытал вас! Подлец! — вскричал Слуцкий, потрясая своей кружкой. — Подле-е-е-е-ец... — протянул Борис желчно. — Напомни-таки, Борьк, что именно имеет значить бутылка самогонки между нами?.. — Евграфыч угрожающе наклонился, так, что усы его почти касались содержимого кружки. — Точно. Подлец! — Борис вскинулся на стуле, стукнув каблуками по полу. — Подле-е-е-е-ец... Он тебе ещё и глаз пробил прутом, — Слуцкий отпил из кружки и с громким стуком поставил её на стол. — Ты, кажется, уже-таки имеешь понимать, что Комчак — мудак редкостный! — Не более, чем я, — Борис откинулся назад, уже собираясь для пущей развязности закинуть на стол ноги. Повисло напряжённое молчание, прежде чем Евграфыч пробормотал: — Нам нужна ещё бутылка. — Тащи. Но после всего, что ты сегодня от меня услышал, мне придётся тебя убить, — Борис мрачно воззрился на старого боевого товарища. — Можешь попытаться, конечно, но-таки имею напомнить, что тебя обучал я, — ухмыльнулся Слуцкий в густющие усы. Снова повисло молчание. — Борьк, а пить тоже я тебя учил? — спросил он вдруг. — Да, — ответил Борис холодно. — Чёрт...       Иногда Борис пересекался и с княжной Анастасией, даже целенаправленно к ней стучался. Она очень изменилась за эти полгода — в её облике исчезла прежняя помпезность, Анастасия отказалась от пышных платьев и высоких причёсок, носила практически мужское платье и заплетала рыжие волосы в косу. Борис осторожно постучал в дверь её комнаты. Анастасия взяла привычку не гасить свет, словно боялась, что на неё могут напасть в постели, и теперь Борис видел тонкую полосу света под щелью двери. — Кто там? — послышался её несколько встревоженный голос. Лидеру партии пока что надлежит бояться, ведь власть его непрочна. — Правая рука ваша бывшая, — Борис зашёл в комнату и смерил княжну взглядом. Прежних чувств к ней он не испытывал, всё как будто остыло. — Как самочувствие, Маргарита Петровна? — Если вы о той ране, которую мне нанесла эта девочка, то она давно зажила, — ответила Анастасия, присаживаясь на кровать. Похоже, и она к нему остыла: держалась холодно, отстранённо. — С тех пор, как вас захватили в плен, многое переменилось, как видите. Мы отвоёвывали каждую пядь земли, каждую улицу, лишь бы пробиться к Дому Комчака и спасти вас. Протасий Эльдарович Донцов был моей правой рукой, пока не было вас. И признаюсь честно, вы понимаете социализм куда лучше. — Думаю, причину называть не стоит, — Борис пристроился рядом, но на приличном расстоянии. — Пока что линия фронта плавает, но те территории, что мы отвоевали накрепко, уже восстанавливаются, — Анастасия вдруг начала нервничать и вцепилась руками в волосы: — Вообще я не предполагала, что строить социализм так сложно. Крестьяне отдают часть хлеба, но немного, чтобы самим прокормиться. — Продналог... Да, у нас тоже такой есть, — припомнил Борис непонятно к чему, лишь заполнить гнетущее молчание. Он неизвестно от чего перебирал ткань чёрного плаща, лишь бы унять дрожь в пальцах. — Неизвестно, когда это закончится. Комчак всё ещё торчит на дирижабле «Длань Пророка». Предстоит битва в воздухе, Слуцкий хочет её возглавить. — Не думал, что Евграфыч заделается в боевые лётчики, — разумеется, он это знал из первых уст, но услышать это от другого человека стало отчего-то приятно. — Мы бережём каждого человека, мы захватываем всё оружие, какое только есть. Мы бережём моторизованных императоров, Умельцев, турели... Нам каждая винтовка дорога. И я прекрасно понимаю, что девочка сейчас не в состоянии снабжать нас оружием, — Анастасия сделалась совсем мрачна, но вдруг придвинулась к Борису и обвила его шею руками: — Дурачина ты, простофиля... Зачем ты в плен пошёл добровольно? Зачем сдался? — Мне нужно было вытащить её, — он не стал отстраняться. С каждым днём чувство вины грызло его всё больше, и ему просто необходимо было выговориться. Не Елизавете, нет, она его возненавидит. Но княжне... Может быть, в самый раз. Борис собрался с мыслями: — Но вместе с этим я вспомнил кое-что очень важное. Я от этого чувствую себя прогнившим насквозь... Анастасия... — Маргарита, — поправила она его, заправляя ему за ухо выбившуюся капризную прядь волос. — Маргарита... — выдохнул Борис беззвучно. — Я не знаю, могу ли я тебе это доверить, но молчать у меня уже нет сил. — Ты сохранил мою тайну, значит, я сохраню твою, — ах да, он же никому из Придворных не сказал, кто княжна Анастасия на самом деле. Елизавета не в счёт, для неё нет никакой выгоды в раскрытии этой тайны. — Но не забывай, что двое могут сохранить тайну, если один из них мёртв, — ответил Борис мрачно. — И вообще, лучший способ не выдать тайну — это вообще её не знать. Но это всё лирика. — Говори же, не тяни, — произнесла Маргарита, уже теряя терпение. — Дело в том, что... Не знаю, убьёшь ли ты меня здесь же и сейчас, но молчать я уже не могу. Дело в том, что Елизавета — моя дочь. Давай, говори всё, что ты обо мне думаешь. Можешь не стесняться в выражениях. Маргарита помолчала недолго, после чего заговорила ровно: — По сравнению с тем, что натворил Комчак, ваш вечерок наедине — это как мелкое дельце. Мне уж, как прожжённой грешнице, поверь: я и не такое видала, и не в таких количествах, и при этом никакого раскаяния в глазах у тех людей не видела. А ты от такого раскаиваешься так искренне, так унижаешься. Это не похоже на то, как монашки исповедуются в каждой неправильной мысли. Мне кажется, это что-то иное. Я полагаю, ты о родстве не знал? — Не знал, но незнание от ответственности не освобождает. — Я тебя не осуждаю, знай это. Мы все тут те ещё грешники, но в посмертии нам за это не будет ничего, ведь ада и рая не существует. Худшее, что может сделать человек с человеком — осудить его, не побыв даже на его месте. — Мне цитировать Матфея или не нужно? — Этого сборщика податей задвинь подальше. Не он выдвинул это. Не он первый, не он последний. Я тебя не осуждаю. По сравнению с нашим Пророком это так, проступок мелкий. Ещё через несколько дней они снова встретились. Они обсудили важные дела, а потом остались в комнате наедине. Борис чувствовал, что действительно перестал ощущать весь спектр эмоций, что им овладевал до того. Осталась лишь ненависть и холодная ярость, которую было не выплеснуть. — Даже не знаю, что делать дальше, — Маргарита склонилась над кипой бумаг, и Борис осторожно приобнял её со спины. Ему показалось, что от неё исходил тот самый аромат «Красной Москвы». Мираж, да и только. — С одной стороны, республике Небоград нужно развиваться дальше, а без меня вам тяжело. С другой стороны, мне нужно уезжать. В Москву, вниз. Мне поручили задание. Передашь девчонку, и тебе будет дан шанс. Да только всё переменилось. Я вернул себе дочь, но она нужна советской разведке из-за своих способностей. Она уйдёт под протекторат наркомиссариата, а что же останется мне? — И что же ты думаешь? — Маргарита слегка подалась назад, касаясь спиной его груди. — Ты будешь с ней? — Мне, вдовому, по факту и выбирать нечего, — проговорил Борис, осторожно касаясь пальцами её тугой косы. — Но чтобы не быть одиноким, я мог бы связать свою жизнь да хоть бы с тобой. Ты, вроде, хорошая... — Отчего же ты не найдёшь себе ту, которая похожа на твою жену? — Маргарита слегка повернулась, и Борис ощутил щекой её висок. — Так меньше боли, — ответил он беззвучно.       После Анастасии Борис снова наведался в лабораторию Лютерманов, но в этот раз он собирался изучить не машину, а записи, касавшиеся технологии разрывов как таковой. Он снова изучил те записи в ящиках, которые читал с Елизаветой полгода назад. Она перейдёт под протекторат советской разведки, а ему ничего не останется. Дочь он себе не вернул, они чужие друг другу люди. А если человека ты очень мало знаешь, то и расстаться с ним будет не так больно. Близнецы Лютерман появились в лаборатории внезапно, но Борис этому уже не удивился. Они сидели совершенно расслабленно, Ричард расплетал медные завитки Розалии, пока она, поджав ноги, читала что-то из своих книг. Наконец среди стопок бумаг Борис обнаружил зарисовку странной, но такой знакомой машины, напоминавшей причудливый цветок: широкий и с лепестками у основания, с выпуклыми тычинками из выдувного стекла. Центральный стебель её сужался в округлый шпиль из меди и стекла, возвышавшийся где-то на метр. На вершине шпиля располагалась сфера. Борис пригляделся: — А это ещё что... Сифон... Да, я слышал. Она пела там, наверху, и машина оживала, — он огляделся и увидел, что Розалия перестала читать. Медного оттенка волосы рассыпались по её округлым плечам. — Когда она была маленькой, то не просто открывала разрывы, — пояснил Рихард. — Она могла создавать собственные, — кивнула Розалия. — Она могла уйти куда угодно. — И когда угодно. — Но в башне... Мера предосторожности, и только. Борис решил снова найти ту реальность, где Ангелина и Анна живы, снова поглядеть на то, как могла бы сложиться его жизнь, и открыл разрыв движением рычага. Края пространства надорвались ало-белой проволокой, и он увидел золотисто-персиковое небо, километры сталинок по периметру и что-то вроде внутреннего дворика. Борис узнал дворик на Тверской, 12, где он жил. Он помнил и качели, и горки, и лавки, и киоск с газетами около первого подъезда. А за углом, конечно же, киоск товарища Андреевой, или просто тёти Тани, где Мишка Ивашевский постоянно брал гематоген. Солнце приятно грело, Борис чувствовал его ласкающее тепло даже сквозь разрыв, и ему показались знакомы эти благоуханные остатки дня, которые повисают над какой-нибудь цветущей изгородью и в которые вдруг попадаешь на прогулке. В летних сумерках — золотистая россыпь и перламутровые переливы. Дома навевали то самое ощущение покоя, которое он знал в Москве, — домашнюю лёгкую неустроенность, из которой вытекала уверенность в завтрашнем дне. Хотелось пойти к тёте Тане, посидеть на лавке, поглядеть на закат. Он видел, как Ангелина, его милая и ненаглядная, в ярком цветастом платье стояла около качелей, а на самих качелях, как пузовое белое облачко, в пене белых юбок взлетала она. Его Аннушка. В волосах её искрился алый бант, словно из красного знамени сшитый. Когда она взлетела в особо ярком порыве сил её матери, бант закачался сильнее, взметнулись белые юбки. Борис видел лицо, безумно знакомое, только не такое измождённое, с яркими синими глазами. Он видел и себя, другого, что сидел около качелей на лавке, в голых пальцах его дрожал длинный мундштук с дымком сигареты, он смотрел прямо на Аннушку и видел собственное довольство и счастье, нечто невыразимо незнакомое и до странности уместное в этой красочной и насыщенной дневной суете. Именно этим человеком он и хотел стать — смыть с себя кровь и раны, стать отцом и мужем, цвести в благополучии и заботиться о своём ребёнке, уважая материнский труд Ангелины. Но даже это, казалось, было неосуществимо — как отказаться от рая, если можно увидеть только его след? И Борис снова опустился в кровавый мрак, скованной тремором рукой потянулся к жене, видя, как ало-белые края опасно дрожат вокруг его предплечья. Но руки он не убрал на этот раз. — Кажется, я начинаю постепенно понимать, — проговорил он шёпотом, чувствуя, как по руке бежат искры тока, словно крошечные кванты жгут ему кожу. Если вдруг его кисть отрубит разрывом, он будет как будто между мирами. А если он будет между мирами, то наверняка сможет и сам создавать разрывы. Без всякой машины. Сам... Вот в чём дело! Вот как она получила свою силу! Бориса осенило, и он выключил машину. Руку всё ещё неприятно покалывало, словно он долго лежал на ней и пережал сосуды. — Что делает девочку особенной? — Розалия снова углубилась в чтение, но теперь волосы её были собраны в косу усилиями старательного Рихарда. — Подозреваю, дело не в ней самой, а в том, чего ей не хватает, — тот проворно заколол её косу на затылке парой шпилек. — Там, откуда мы её забрали, осталась малая её часть. — Похоже, Вселенная не любит, когда свиную рульку смешивают с ромовой бабой. Наконец-то я запомнил, как это называется у русских, — произнёс с гордостью Рихард, не переводя названия блюд на свой родной. Борис же продолжал искать документацию и вдруг наткнулся на моток плёнки, помеченный как «ВОЙНА». Он взял эту плёнку и спустился из лаборатории в жилые помещения, которые когда-то занимали немецкие рыжики. Естественно, у них была и комната с проектором, где они смотрели кинематограф. Борис поставил в проектор моток с плёнкой и сел напротив экрана. Экран недолго мерцал, пока на нём не высветилось белым: «ВОЙНА» Перед Борисом предстала страшная хроника. Он вспомнил, как ему её показывали перед отправкой в Благодать, показывали, что может произойти в будущем, если не принять меры. Он заново увидел речи германского лидера, фанатичную толпу у трибун. Красное знамя над Рейхстагом. Ряды марширующих войск. Вздыбленные пики зенитных орудий. Колонны танков. Братание пожатием рук немецкого и итальянского лидеров. Косяки истребителей в сером небе. Людей в полосатых одеждах. Колючие проволоки. Стройные ряды бараков. Горы сваленных трупов. Борис чувствовал, как внутри всё сжимается, и закусил губы. А хроника всё шла. Люди с поднятыми вверх руками. Ряды виселиц. Шеи в петлях. Выбитые на руках номера. Пожарища от взрывов. Развалины городов после бомбёжек. Змеи взорванных поездов. Легионы оккупантов, мародёров и марионеточных генералов, роющие окопы и копающие противотанковые рвы. Бомбёжки с воздуха. На Востоке, на Западе — без разницы. Дикие крики: «Хенде хох!», «Хайль Гитлер!» И всё это вперемешку с красными полотнищами и грохотами барабанов. Борис слышал: воздух был пропитан смрадом горелого мяса. Раскалённая плазма из пулемётов пожирала леса и города, танковые корпуса и дивизии. Тела женщин, детей, стариков. Хрипение умирающих и предсмертные стоны умиравших. Пулемётные очереди: пять-десять пуль в секунду – и всё. Гудение самолётов, сбивающих вражеские бомбардировщики. Борис чувствовал, как по щеке, по обеим щекам бегут капли. Хроника не прекращалась. Подожжённые сараи с людьми внутри. Газовые камеры. Содранная кожа. Лопнувшее от высокого давления нечто, бывшее когда-то человеком. Голые дети, лежащие на улицах. Женщины, протягивающие руки к небесам. Плачущие старушки на руинах городов и селений. Чёрный изогнутый крест в плену белого круга. Огромные ямы от бомб и снарядов, опутанные колючей проволокой, за которой – бронебойные пули и мины. Истощённые голодом ленинградцы. Чёрный дым крематориев. Склепы, могилы, воронки от танков, бомбы на дорогах. Обезображенные трупы на тротуарах. Куски мяса на пне. Кровь, текущая по ногам, щиколоткам и коленям. И как финальный аккорд — огромный гриб, пожравший целый город. Хроника остановилась. Свело горло. Борис в бессилии приоткрыл рот, лишь бы утишить спазм. По щекам текло без остановки, жгло уголки рта солью. Именно этого и хотел Комчак. Всего этого, чтобы было проще добить Москву тем огромным грибом, от которого трамваи сходят с рельс, складываются в труху дома, люди превращаются в тени. Вмиг он вспомнил и жуткие белые бельма на глазах постаревшей Елизаветы. То были не просто бельма. Она была слепа.       После лаборатории Борис решил всё же постучаться к Елизавете, поплотнее закутался в плащ и проморгался слепым глазом. Из-за двери её комнаты он слышал странное потрескивание, будто трещали дрова в печке. Да, ей поставили буржуйку, чтобы не мёрзла, даже несмотря на хорошее отопление. С её состоянием она могла и при отоплении замёрзнуть, и Придворные о ней позаботились. Он осторожно постучал в дверь и, не получив ответа, вошёл в комнату. Елизавета сидела на коленях около разгоревшейся печи, где ярко горел огонь. Борис явственно разглядел там что-то чёрное с переливами синего и рыжего. — Ну и что ты делаешь, моя маленькая валькирия? — спросил он безучастно, фамильярничал же намеренно. Она не его дочь. Они не знакомы, они не знакомы. — Сжигаю это платье, — ответила Елизавета мрачно. — Я не Агнец Благодати, не Семя Пророка. Я даже не дочь моих родителей, — она вдруг обернулась и с трудом поднялась на ноги. — Ты всё хочешь убить Комчака, ты жаждешь мести. Так вот, знай: я иду с тобой. — Или просто улетай в Париж, — оборвал её Борис. Мстительница из неё была никудышная, даже с учётом её сверхспособностей. Платье госпожи Комчак, его милой Лины, оборачивалось в пепел. Приговор их с ним любви вынесен, он есть пламя адское, пожравшее их плоть, но он всё равно помнил про неё. Лина. Он называл её так в мыслях, когда никто не слышал. О том, что любовь должна сгореть в огне ненависти, Борис знал ещё до этой войны в летающем городе. Теперь же всё стало ясно и понятно. Только не согреются они на пепелище войны! — Если хочешь, на подлёте к дирижаблю высади меня, — ответила Елизавета. В глазах её горело пламя. — Это не твоя война, Борис. — Очень даже моя, Лиза, — отрезал он сурово. — Я здесь власть, пока война не закончилась! Я позволил случиться этой революции. Я позволил родиться республике Небоград! Я здесь власть! Я власть! — сорвался он на высокий крик. — Ты обезумел... — оскалилась она. — Что они сделали с тобой? Ты стал тем, кем тебя здесь всегда считали! Палачом! Палачом с немецким именем! — А ведь мы с ним одно, — Борис усмехнулся хищно. — И мне кажется, что он берёт верх. О... Mon ami, я не остановлюсь, пока ни одного беляка здесь не останется. И неважно, сколько придётся пролить крови. Террор в ответ на террор, ma chérie, — он бритвенно улыбнулся и покинул комнату, хлопнув дверью. Борис явственно осознавал, что Елизавета его ненавидела. И правильно ведь делала — он её бросил, предал, отдал на пытки и мучения. Он сполна заслуживал её ненависти. К этому чувству со стороны окружающих он привык, что в Москве, что здесь, с детства чувствовал на себе чужой оценивающий взгляд. Но ненависть, испытываемая к нему лично, не казалась мучительной, она была как боль от пореза — только в первые секунды не больно, а потом начинается...       После визита к Елизавете Борис посетил клуб «Добрый Час», куда бросали уже не Придворных, а самих Основателей, самих солдат Комчака, тех, кому только предстояло стать православным воинством. В камерах теперь держали арестованных священников, членов Ордена Ворона и остальную контру — те дожидались публичного линчевания, ведь китайцы быстро уставали и всех казнить не успевали. Благодать быстро переменила простой и быстрый расстрел попов на сложное и медленное линчевание. Борис не стыдился того, что сам топит летающий город в крови. Кровь за кровь, как говорится. Око за око, не так ли? Это была уже не просто казнь ради казни, а некая акция устрашения. Борис что-то читал в лаборатории Лютерманов о биореакторе, который перерабатывает людей в метан, но такого в прежней Благодати не стояло. Пока что и линчевания хватало. Тех попов, что стояли в очереди, Придворные даже на любимые хлеб и воду не сажали. Проще было их уморить, чем кормить. И никто, кроме самих попов, не роптал, что это жестоко. Жители Небограда считали, что попы свою участь заслужили. Придворные же готовились к предстоящей схватке в воздухе. Флагманский дирижабль Комчака продолжал пролетать над городом, из динамиков раздавались речи Пророка. Борис слышал эти речи, полные проклятий и угроз в его адрес, и смеялся. Это были уже не проповеди, призванные зарядить белогвардейцев на борьбу. Это были жалкие потуги умирающего диктатора. Корнилий Евграфыч, как он сам Борису признался, давно хотел сбить Длань Пророка с пары залпов. — Благодетельницу первой модели мы ведь так и имели сбить... — признался старый одессит. — Она на водороде-таки летала... Она имела превратиться в сорокатонное пресс-папье! — Так давай, Евграфыч, — ответил Борис мрачно. — Дадим ему бой. Последний, чтобы р-р-раз, и навсегда! — А вот-таки и пойду, Борьк! Ты давай-таки не отлынивай, хватай-таки свою подружку и айда с нами! Борис отмахнулся от него и вернулся к камерам с пленными культистами, которых китайцы уже вели на казнь. Он бегло смерил их всех: окровавленных, исхудавших, с глубоким презрением в глазах. — Гореть тебе в аду, Лжепророк... —слышались шепотки от уводимой колонны. — В геенне огненной... — Господь накажет тебя... — Перекреститься забыли! — крикнул Борис им с насмешкой. Уже у поворота от клуба «Добрый Час» он яростно выругался: — Где крюк, а? Найду — поубиваю, — прорычал он. — Сначала их, потом, блять, вас поубиваю! В итоге Борис снял магнитный крюк с трупа белогвардейца, что валялся где-то у мусорной корзины. Трупы даже не хоронили, их просто кремировали. В Благодати осталось здание кремации, оно располагалось в Торговом ряду, недалеко от Садов Памяти. Борис знал: могила госпожи Комчак осталась единственным местом, которое Придворные не разворотили и не разнесли до основания. Что ж, похоже, действительно, пора уже дать этому старому диктатору бой. Отомстить за всё, что он сделал. Елизавета сама хотела его убить, но что-то Борису подсказывало, что она не сумеет. У него-то рука набита, удар профессионально поставлен. Почему удар, а не выстрел? Борис не сомневался, что застрелить Пророка — месть слишком простая. Он припрятал в сапог найденный на том же трупе нож — обыкновенный кинжал с тонким клинком. Жаль, не любимый финский... «Возмездие — это месть, осуществляемая любыми средствами. И её осуществит охуенная сволочь — это я...»       Борис вернулся в штаб Гласа и начал собирать солдатский мешок. Туда он отправил пару винтовок, пулемёт, несколько запасных магазинов и для того, и для другого. На пояс он прицепил верную кавалеристскую саблю, а принадлежность к Гласу подчеркнул красной повязкой из случайно завалявшегося куска знамени. Он вмиг достиг комнаты Елизаветы и отрывисто постучал в дверь: — Елизавета, собирайся. Мы выступаем. — Неужели? — она приоткрыла дверь. — Мы дадим бой Пророку? — Я надеюсь, что он будет последним. Она вышла, одетая всё в то же — в невнятное, наспех перемотанное серым поясом белое платье и похожее на стёганое одеяло пальто, на ноги обула высокие грубые сапоги. Шею она обмотала грязно-голубым шарфом, словно простуженная. Ни следа не осталось от прежнего Агнца, полного величественности в переливах материнского синего атласа. Глаза её глубоко запали и были окружены чёрной тенью, лицо окрасилось в пепельно-серый оттенок, искусанные губы покрыты кровью. Борису не было её жаль, к ней он уже никаких чувств не испытывал. Ни жалости, ни любви, ни презрения, одна только злоба, которая заполняла его до самого краёв. Он знал, как она боялась и ненавидела Пророка. Но именно поэтому он и собирался выпустить в неё всю обойму, если это потребуется. Сперва он расстреляет её. И, возможно, уже не промахнётся. Как там было: не доставайся ты никому! Не зря ведь она постоянно вздрагивала, поднимая глаза на окно, за которой была слышна бойня. Ему даже не потребовалось вести её за собою за руку, она сделала это сама, подняла своё белое лицо, прикрыла дрожащей ладонью рот и, всё время цепляясь за дверной косяк, поплелась за ним. До того момента Борис не видел в ней реальной боевой единицы, но вот сейчас она выглядела совсем уж жутко. Всей её сдержанности, наверное, хватило бы на то, чтобы изображать гордую избранницу, однако с лица сошла и эта видимость, оно было совсем бледным и измождённым, точно она не спала с того самого дня, когда Борис спас её от хирургов.