Благодать

      Откровенно говоря, Борис не думал брать Елизавету с собой, это решение у него возникло совершенно спонтанно. Пророка убить она не сможет, это очевидно. Она слишком слаба, она слишком привержена его идеям. Из таких людей религиозный дурман не выветривается, его даже силой не выбьешь. И на убийство она не пойдёт, не захочет нарушать первую заповедь. Случай с угрозой смерча из разрыва Борис в счёт не брал — это была угроза ради угрозы. Агнец показал рожки. Всё, что сдерживало в ней жестокость и агрессию, пытками и насилием было прорвано. В ней Борис видел собственное отражение, точно так же ему хотелось убивать и уничтожать. Борис шёл впереди, держа на плече винтовку из голой привычки — стрелять он больше не мог. При нём был лишь магнитный крюк, усилители и чувство тактики. Вокруг горела бойня — дрались остервенело остатки белой гвардии и Придворные, где-то за поворотом вершили публичное линчевание китайские каратели. Проходя мимо, Борис ладонью закрыл Елизавете глаза, лишь бы она не видела. Но она убрала его руку резким движением: — Я тоже приложила руку к этой бойне, — сказала она сурово. — А не хочешь посмотреть, что ты натворила, омыв пламенем людские горы? — спросил Борис язвительно, чувствуя, как в нём пускает корни лоза ненависти. Горькая, обжигающая ярость. Но тут он понял, что ненавидит не её. — Если будешь смотреть, раскрой глаза пошире, — последние слова он намеренно выделил. Белые бельма на глазах Елизаветы его не отпускали. Они шли сквозь бойню, сквозь выстрелы м реки крови. На их глазах вершились казни тысячей порезов, и Елизавета даже не дуиала отныне за попов вступаться. Борис прикинул план: им нужно было взобраться как можно выше, чтобы достигнуть флагмана Пророка и проникнуть туда. Теперь нужно было действовать осторожно, вдумчиво бросать ловушки и умело использовать усилители, быть может, даже сочетать их. Борис ещё никогда об этом не думал, но лучше уж поздно, чем никогда.       В Торговом ряду вовсю шла битва. Отряд Придворных-добровольцев бился с кучкой белогвардейцев. Отовсюду летели пули, то и дело гремели взрывы гранат. Борис и Елизавета хотели было обойти схватки и подняться по лестнице на следующую улицу, как им наперерез выскочило несколько гвардейцев. Борис не растерялся и швырнул в них огненным залпом. Так им всем! Он уже не боялся ничего. Елизавета быстро вытащила из-за пазухи гранату и швырнула её в проход, по которому они поднимались. Взрывом остатки врагов разбросало в стороны, они упали и больше не шевелились. Едва перебежали они повыше, сквозь пылающие знамёна и ступени, навстречу им полетели пулемётные очереди. Елизавета и Борис упали на мостовую. Застучали пулемёты, посыпалась кирпичная пыль. Сразу десять-двенадцать пуль просвистели совсем рядом с ними. Борис, насколько хватило ему сил, оттащил себя и Елизавету в сторону. Вдруг стало темно, ветер донёс запах пороха и дыма. Недалеко от них разорвалась граната. Они поползли прочь, на ощупь цепляли ступени наверх, перебирались всё выше и выше. Выше... Уцепиться рукой за ступень, подтянуться. Перекинуть ноги. Они словно ослепли. В нос била едкая гарь, позади бухнул взрыв, и сразу ударило несколько винтовочных выстрелов. Мраморные плиты вздулись и раскололись. Лестница впереди обвалилась, гулко ударилась о мостовые внизу. Борис осторожно поднялся на ноги, отступил. Он слышал, как упали ступени. Елизавету позади себя он видел еле-еле, хотя чувствовал, что она совсем рядом. Он мог бы забраться на монорельс, но он его не видел. У них над головами свистели картечь и пулемётные очереди. Дым от гранаты потихоньку рассеивался, и Борис разглядел вдали нити монорельса, тянувшиеся из ниоткуда во всё. Самая близкая к ним нить тянулась почти над головой. Рывок, разбег. Прыжок. Борис помчался, раскрутил лезвия крюка. Елизавета летела за ним. Выше, выше, выше. На самой высокой точке монорельса Борис выцепил площадку, на которую и приземлился. Елизавета сошла где-то рядом, но не очень удачно — подвернула лодыжку. — Может быть, ещё не поздно вернуться? — спросил Борис равнодушно, и в этот миг ему сделалось страшно. Ему плевать. Ему похер, что с нею может быть. Ему похер. За спиной он услышал треск разрыва, обернулся — позади Елизаветы бушевал смерч, всё тот же, что и тогда, в операционной. Теперь она стояла над ним, её длинные волосы развевались на межпространственном ветру. Он видел высыхающую влагу на её лице, но глаза её напоминали холодное море. Мёртвые синие глаза. Она стояла перед ним твёрдо, хоть ногу и подвернула. Точно статуя, измождённая и совершенно разъярённая. — Комчак мой, — язвительно процедила Елизавета, стоя напротив с таким видом, какого не должно быть ни у одной девушки её сложения. Вокруг них обоих полыхала битва, позади разлетались куски зданий, куски тел. Его не было. Несколько месяцев. Потому что его самого взяли в плен и пытали, вот почему. Всё это задание начиналось так просто. Передашь девчонку, и тебе будет дан шанс. А теперь повсюду горит война, революция, повсюду льётся кровь. А как же иначе? В условиях войны без крови ничего нельзя сделать, даже если дело касается доставки из пункта А в пункт Б. Борис всё ещё помнил, куда должен был её отвезти. Лубянка. А теперь эта девчонка — если она ещё ею была — вознамерилась убить диктатора. Её выпороли, как скотину, захочет ли она ещё раз увидеть своего ненаглядного отца? Шрамы у неё, у них обоих уходили глубже кожи. Она превратилась в него самого. Она, они оба превращались в диктатора. Борис очень сомневался, что она захочет увидеть отца. И плевать было ему, что она его видит прямо сейчас. «Надо было её пристрелить» — Он мой. Понимаешь? — в ответ на её слова Борис уже всерьёз подумывал спустить курок.       Они пошли дальше, всё выше и выше. Ступени, ступени, бесчисленные ступени. Борис помнил о своей гипотезе по поводу разрывов. Елизавета получила свою силу, потеряв палец. Сифон ограничивал эту силу. Сифон можно было отключить. Выбрать мир и войти в него. Заглянуть за все двери, выбрать одну и открыть. Борис не боялся пожертвовать частью себя, чтобы получить эту силу и тем самым вернуть жену. Ангелина. Геля. Лина. Именно с её смерти всё и началось. Она не должна была умереть. Он должен предотвратить это. Вернуться к моменту, когда она покидала Москву на вокзале. Или ещё раньше, когда она получила первое письмо с угрозами. Ещё раньше, когда она ещё не успела его получить. Борис обернулся снова из чистой привычки. Елизавета шла за ним? Он ловил левым глазом неясный силуэт, вокруг него веяла дымка. Борис напрягал глаза, всматривался. Он не видел. К этому ещё можно было привыкнуть. Но не к дикому ужасу. Как он посмотрит в глаза дочери — не той, другой, которую он видел там, в разрыве? Борис — не он, другой — наверняка счастлив, у него есть семья и любовь. Всё, чего нет у него самого. — Не сверли меня так, — услышал он её голос, а источник его ускользал. — Ты меня совсем не видишь? — Я слеп, — процедил Борис сквозь зубы. «Твой так называемый отец выколол мне блядский глаз». А ещё он разрезал её кожу на ленты якобы за грех блуда с мужчиной до брака. Тёща его милую Лину грозилась убить за это. И фактически убила. Он стал куда злее, чем был, сполна осознав своё положение. Нужно было застрелить её ещё тогда, а потом пустить пулю в лоб самому себе.       Они вдвоём снова бежали, укрываясь от пуль за стенами и углами. Борис стрелял по врагам усилителями — бил током, жарил до корочки, гипнозом заставлял биться на своей стороне, но просить Елизавету помочь в бою больше не смел. Когда она вскрывала замок, что запирал ворота из Торгового ряда, заколка с ласточками всхлипнула собственным сломанным металлом. Всё чаще Борис использовал усилитель «Соглядатай» — становился невидимым, бил усилителем из-за укрытия или просто со спины вырубал ударом магнитного крюка, и снова пропадал из виду. — Где он? Я его только что видел! — кричал белогвардеец. Он озирался по сторонам, хватался за винтовку, от каждого выстрела вздрагивал. Борис, невидимый, осторожно пробрался позади него к следующему пролёту Торгового ряда. Елизавета прокралась вслед за ним. Едва успели они укрыться, как невидимость с них спала, и Борис почувствовал дикую усталость. Долгое использование такого мощного усилителя быстро иссушало силы. Пришлось красться, изо всех сил сгибаясь в спине. Наконец они достигли очередной лестничной площадки, уже порядком разбомбленной. Борис уже жалел, что взял Елизавету с собой. По левую руку от себя он ничего не видел, и ему приходилось поворачивать голову, чтобы хоть как-то расширить угол обзора. Крыши дома Пророка всё приближались, а ещё выше Борис сумел разглядеть очертания флагмана. Длань Пророка, вот и она. Около неё он видел мечущиеся красные канонёрки Придворных. Они, словно назойливые мухи, летали около огромного дирижабля и обстреливали его. Он круто остановился, притаиваясь за углом. Елизавета — рядом с ним. Они были рядом, но не вместе. Рядом, но не вместе. Елизавета даже не плакала от боли в ослабевшем после полугодовых пыток теле. Лишь тихо смеялась, пока они продвигались выше, пока над их головами пролетали красные канонёрки. Борис уже хотел схватить её за запястье, лишь бы она угомонилась. Вспышка злого смеха Мюльгаута под черепной коробкой его оглушила — «У вас нет дочери, лейтенант». Они шли всё выше, мимо низ летели снаряды, оглушительно врезались в стены. «Весёлая Одесса» ожесточённо бомбардировала корпус флагмана Пророка. «Не твоя... Она не твоя...» Елизавета ушла от Бориса достаточно далеко, чтобы он потерял её из виду. И снова ему стало плевать. Жар от летящих бомб почти обжигал ему макушку. Нет, пора заканчивать. Пора убить наконец-то этого старика и довершить начатое. Лина... Он обещал, она не умрёт! Не умрёт! Где-то прогремел одинокий выстрел. — Не хочешь выпустить пар? — внезапная в своём появлении Елизавета вырвала его из размышлений и протянула ему бутылку невесть чего. Юбка её грязно-белого платья была заляпана кровью. Девчонка отобрала едкое пойло у одного из бродяг, вышибив тому мозги. Он отмахнулся молчаливо. Выбила мозги. Наверное, это был выстрел в затылок. «Похоже, это семейное». Тем временем вред флагману был нанесён заметный, обшивка была повреждена бомбами, но сам он оставался на лету. Канонёрки продолжали обстреливать дирижабль, летать вокруг него кругами. Борис и Елизавета поднимались всё выше, вокруг лежали тела. Над их головами полыхала ночь, вдалеке горели парящие здания. — Смотри, свободная канонёрка! — крикнула Елизавета, указывая куда-то в сторону причала. — Мы можем пробраться на борт! — Оставайся здесь, я разберусь, — Борис занёс ногу, чтобы ступить на борт. — Тогда высади меня, — возразила Елизавета твёрдо. — Это не твоя война, Борис. Тем временем по громкой связи с «Длани Пророка» слышались агонизирующие речи: — По одну сторону от Агнца стоит Ложный Пастырь, по другую — безбожные красные! Кто из вас встанет на его защиту, кто не побоится отдать за него свою жизнь? Возрадуйтесь, возрадуйтесь! В смерти боли нет! Смерти больше нет! Вдвоём Борис и Елизавета ступили на канонёрку, и Борис дёрнул рычаг. Канонёрка развернулась и неторопливо направилась прямо к дирижаблю. Грохот битвы оглушал, а далёкие взрывы становились всё ближе. На палубах красных канонёрок было полно людей, чьи лица были обезображены гримасами боли и ярости — всё это были раненые Придворные. Борис поёжился от холода и сказал Елизавете: — Похоже, не у меня одного сегодня будет полно работы. Елизавета ничего не ответила, и Борис подумал, что вряд ли он от неё услышит что-нибудь доброжелательное. Ночь взрывалась неистовыми всполохами пламени, доносились грохот и треск. Было похоже, будто пылает весь город. Не обращая внимания на боль и обстрел, несколько десятков человек выстроились на палубах канонёрок, образовав огромную живую преграду, с которой велась яростная перестрелка. Эти люди в любую минуту могли погибнуть, но ничего другого сделать они не могли. Напротив, для храбрости они приплясывали и припевали хором: — Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов! Они бросали в пробоины в обшивке дирижабля гранаты и зажигательные смеси, по ним стреляли сверху, с мостика, стреляли и с палубы. Тем не менее люди продолжали петь и улюлюкать, словно не веря в возможную гибель, хотя каждая их пуля могла уложить их на месте. Среди этих людей Борис приметил несколько знакомых лиц — в основном это была молодёжь, одетая в цветастые платья и платья с красными кантами. Вот кому должно было достаться в этой страшной, изматывающей борьбе. — Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой! — кричали они, только и успевая хватать гранаты с железной палубы и кидать их в зияющие пробои. Кто-то использовал огненные усилители, бросал залпы пламени, перехватывал на расстоянии гранаты и швырял в цель. «Весёлая Одесса» бомбардировала «Длань Пророка» из своих двух пулемётов, расположенных на носу и на корме. Ситуация менялась с каждой минутой: над городом возникали и разлетались в стороны огненные лепестки, следом за ними вздымались клубы дыма и пламени, падали вниз человеческие тела и клочья парусины. Борис не отставал: он бросал бомбы в пробоины, перехватывал гранаты, закрывал Елизавету от обстрелов. Неоднократно он отбивал атаки с воздуха, перебираясь при помощи магнитного крюка на вражеские канонёрки и расправляясь с гвардейцами. Воздушные пираты тоже этим манёвром не пренебрегали, и особенно отличился казак Ибиценко, которому не нужно было даже хвататься за крюк, приделанный у его утраченной левой руке. — Шо, давно по шапцi не давали? — смеялся он, сбивая мощным ударом гвардейцев прямо с борта. Борис видел: Корнилий Евграфыч тоже стрелял с носа «Одессы», крепко вцепившись в пулемёт, попутно подбадривал своих через громкую связь. «Длань Пророка» нужно было взять штурмом, взять в плен самого Пророка, который не переставал вещать: — Оглянись вокруг, Елиезер. Я построил всё это для тебя. Ты мой наследник и моя кровь. А что Давыдов сделал для тебя? Он же тебя использует! Я видел семена пламени, которые подготовят Содом-под-нами к пришествию Господа. Но не я сделаю это. Это сделаешь ты, Елиезер. Ты это сделаешь. Борис развернул канонёрку и двинулся вниз. Пока Придворные и воздушные пираты обстреливают флагман, можно пробраться на борт. Звучит как неплохой план. Он осторожно пришвартовался под самым днищем флагмана. Оставалось только забраться наверх. Борис подпрыгнул и уцепился за край выбоины в палубе, подтянулся и взобрался на неё. — Давай руку, — он помог Елизавете подняться. Каюта Пророка — а он, несомненно, находился именно там — должна была располагаться наверху. Но продвижение к ней не обещало быть лёгким, а уж с теперешним их состоянием делалось задачей совсем тяжёлой. Борис прикинул — драться придётся одним крюком и усилителями. Удивительно, как он вообще сумел выжить. В НКВД перед отправкой в Благодать из него сделали фактического сверхчеловека — почти неуязвимого, с повышенными жизненными показателями вроде силы и здоровья. Иначе было просто нельзя — обычный человек в летающем городе бы не выжил. Борис рассмотрел вариант пробраться к каюте не напрямую по палубам, а через систему вентиляции и внутренний каркас дирижабля. Солдат Пророка на палубе пока не виднелось, но Борис был уверен, что напичкан ими дирижабль под завязку. А если так, то против такой армии с его состоянием у него шансов нет. — Скорее, я нашла вентиляцию! — Елизавета указала на большую решётку, через которую вполне мог пролезть человек, не сгибаясь в три погибели. Вдвоём они осторожно пролезли внутрь, просто отодвинув эту решётку прочь. Как только это удалось, они оказались внутри дирижабля, внутри огромных вентиляционных труб, обшитых толстым металлом, который скрипел от их шагов. Хорошо, хоть двигаться здесь можно было практически без опаски. Ничего неожиданного тут не могло быть, и потому Борис не нервничал. Это было абсолютно иррациональное чувство, которому, однако, Борис мог доверять, ведь вряд ли солдаты могли быть в вентиляции. Наконец он уткнулся в тупик, но обнаружил, что труба уходит вверх. К одной из её стен была приварена лестница, и Борис с Елизаветой, цепляясь за поручни, полезли вверх по ней. Похоже, это был правильный путь, если каюта Пророка на самом верху. Вскоре лестница закончилась, Елизавета вылезла на площадку и распахнула люк, в который тотчас ворвался ветер, поднявший вокруг миллионы пылинок. Окон в помещении не было. И помещением это было назвать тяжело — то был внутренний каркас дирижабля, состоявший из множества металлических перемычек, скреплённых между собой довольно сложным способом. По этим перемычкам можно было пройти, как по мосту, держась за поручни. Борис слышал грохот боя вдалеке, за стенами дирижабля, слышал треск обшивки, топот множества ног. Неужели Придворные тоже пробрались внутрь? Если так, то исход боя на их стороне. Не успели они дойти до самой середины, как в каркас ударил особо мощный заряд взрывчатки, и образовалась пробоина, сквозь которую сочился свет. Борис и Елизавета бегом кинулись наверх, полезли по лестнице у стены. Такими темпами дирижабль скоро рухнет и превратится в сорокатонное пресс-папье. Скорее, скорее... Они перебрались на уровень выше. Вдоль стены проходил узкий выступ, и на нём было сложно удержаться. Борис и Елизавета изо всех сил вжимались спиной в холодный металл, каждый шаг им давался с большим трудом, ведь нужно было сохранить равновесие и не сорваться вниз. От такой высоты и острого ощущения собственной слепоты у Бориса даже слегка закружилась голова. Это походило на попытку пройти по внешней стороне московской высотки, когда под ногами простирается высота в несколько сотен метров. Наконец они сумели пробраться к двери, что вела куда-то в неизвестность. Дверь была тяжела, и Елизавета юркнула в неё первой.       За дверью оказался небольшой зал с макетом Башни Памятников. Снова эта башня-серафим. А за этим макетом очередная тяжёлая дверь. — Это моя башня... — Елизавета осмотрела макет. — А это что... Сифон. — Значит, моя гипотеза верна, — пробормотал Борис. — Я слышал тогда, как ты поёшь. И машина оживала в ответ. Значит, поэтому ты не можешь открыть разрыв в Москву. — Когда я была маленькой, я могла их не только открывать, я могла создавать свои. Но в башне... Вдруг через громкую связь послышался голос Комчака: — Да, я сейчас буду. Они его нашли. Под ногами уже вовсю гремел бой, Придворные и воздушные пираты уже бежали сюда. Оставалось только разбить остатки белой гвардии, а его взять в плен. Борис уже встал у двери каюты, готовый ворваться внутрь с обнажённым оружием. — Идём. Я покончу с ним. — Борис, нет, — ответила Елизавета сурово. — Это наше с ним дело. — Ты идёшь в ловушку. — Я должна это сделать. Ты тоже хочешь крови, я знаю.       Вдвоём они прошли в каюту. То было странное место, похожее на выдранный кусок райской поляны. Стену напротив двери заменяла фреска, на которой юноша в синем сюртуке обнимал людей Благодати, что тянулись к нему с мольбою на лицах. Комчак стоял около этой фрески, сцепив в замок руки. Вид у него был далёк от того, каким его рисовали на плакатах. То был не мудрый ветхозаветный пророк вроде Моисея, нет. Это был просто измождённый зрелый мужчина, до срока ставший старым и седым. — Подойди ко мне, Елиезер, — сказал он без тени угрозы. — Ну же, я не кусаюсь. Бог мой, как ты вырос. — Довольно притворства, отец, — отрезала Елизавета. — Скажи: кто я? Зачем я нужна тебе? — Семя Пророка взойдёт на трон и пламенем омоет людские горы. Всё, что я делал, я делал ради твоего же блага, — попытался Комчак оправдаться, да только, видать, сам понимал, что его уловки уже не действуют. Борис стоял чуть поодаль, готовый в случае чего прикончить Пророка сразу после попадания того в плен. Как тех поляков. Они заслужили. — Убил маму, — Елизавета как гвозди в отцовскую крышку гроба забивала. — Заточил меня в башню. Пытал меня. Вковал наэлектризованный штырь. Морил голодом. — Твоя мать не желала подчиняться воле господней, вот он и отнял её жизнь, — Ангелина... Борис снова почувствовал стальной порыв всё бросить и немедленно броситься к Сифону. Вернуть её... Всего этого не будет, если Лина останется жива. — Ты убил её. Сам... Борис, не верь ему, он убил её! — воскликнула Елизавета неожиданно отчаянно, словно её суровость куда-то улетучилась. Такая же кровоточащая рана о матери. — Я дурак, — вздохнул вдруг Комчак. — Я обрушивал на тебя огонь с небес, посылал армии, чтобы остановить тебя. Всего-то нужно было рассказать ей правду. Борис скривился. Правду? Про тот чернейший акт кровосмешения, с которым он не сможет жить дальше? Отлично. Пусть рассказывает, но после этого Елизавета пусть делает с этим стариком что хочет. — Ты и так лишил нас обоих самого дорогого: у неё отнял мать, у меня — любовь, что тебе ещё нужно? — спросил Борис бесстрастно. — Елиезер, спроси его, что случилось с твоим пальцем, — приказал ей Комчак. — Спроси Лжепророка. Он наверняка полагает, что ты родилась такой, но нет. Что будет лучше: он сам скажет или я? Борис закусил губы до крови. Хватит. Он тянул достаточно. Натянутая нить лопнула, ей осталось мгновение, чтобы обжечь обоих. — Ты моя дочь, — проговорил он еле слышно. — Говори громче, Лжепророк, куда делись твои пылкие речи? Елиезер, скажи ему, — Комчак пытался поиронизировать, только вышло у него скверно. — Ты моя настоящая дочь, Елизавета, — повторил Борис с напором, пытаясь не смотреть ей в глаза. Но потом всё же поднял голову: — Достаточно громко, Аннушка? Или как мне тебя отныне называть? Взгляд её мёртвых синих глаза обжигал даже больнее той метафорической натянутой нити. Не нужно было ничего объяснять дальше. Даже тот факт, что она была у него похищена. После такого будет лучше всего, если их дороги окончательно разойдутся. Он не хотел признавать в ней дочь, но перед этим диктатором признал. Его Анна была не такой. Она делала всё для социализма, рисовала плакаты, писала стихи и рассказы, её ставили пионерам в пример. А это... Это не его дочь. Никчёмная пустышка с библейскими цитатами и пригоршней отмычек. Мюльгаут был прав. Надо было действительно его послушать и не тешить рассудок ложными фантазиями. Не успел он ничего сказать, как вдруг в каюту ворвались Придворные и воздушные пираты. — Захар Комчак, вы сдаётесь? — молвил капитан Слуцкий, подходя к старику с угрожающим видом. — Пророк не сдаётся, а просто уступает силе, вот и всё. — Он идёт со мной, — решительно заявил Борис, и с ним Придворные спорить не стали. Захар Комчак совершенно не сопротивлялся, и рядом с ним Борис чувствовал себя не так скверно, как рядом с Елизаветой. От неё становилось тошно, она стала напоминанием о его собственной дурости и идиотизме, а Захар Комчак ощущался как кто-то равный То был отныне сокрушённый в честном бою противник, которого можно было даже уважать в какой-то степени. Перемены. Вот что нужно людям. Но Борису теперь казалось, что он может дать им только огонь и кровь. То, что с ним сделали... Такое не забывается. Он был жертвой, а жертвенность порождает стыд. И ничто не разъедает душу сильнее, чем стыд. «Я чувствую себя прогнившим насквозь. Что я теперь могу предложить революции, кроме этой своей внутренней гнили?»       Их троих посадили на отдельную канонёрку, после чего по громкой связи послышалось: — Самозваный Пророк, этот продавец змеиного масла взят в плен! Ты знал, что так будет, старик? Ты знал, что будет дальше? Твоё отродье не займёт твой престол! Мы отправим её в могилу! Борис удивлялся тому, как Комчак ещё держался. Как Придворные ещё держались, чтобы не расстрелять его прямо на этой канонёрке. От них троих держались на почтительном расстоянии, словно охранный конвой. Елизавета стояла у рычага управления, спиною к ним обоим. — Так что ты говорил про её палец? — спросил Борис сурово. — Ты сам знаешь, просто не помнишь, — из голоса Комчака исчезла вся павлинья гордость, гордость человека, который сделал из себя культ. — Ну и как тебе семейное воссоединение? — Хуже нельзя представить, — Борис опустил голову, ощутил, как хлестнули по скулам мокрые длинные пряди. — Если бы я всё знал, этого бы не случилось. С другой стороны... Она меня и так ненавидела. — Что за дети нынче, право, никакой на них управы... — пробормотал Комчак чуть нараспев. Борис вдруг подумал, что ветхозаветная борода ему совершенно не идёт. — Знаешь, Давыдов, я сам просчитался. Твоя дочь бунтарством пошла в тебя. Как бы я это не выжигал и не вытравливал, нет. Кровь тянется к крови. Они помолчали немного. Канонёрка ползла ужасающе медленно, город приближался. Борис уже не чувствовал отвращения к Комчаку, то было действительно очень похоже на некое уважение. Но всё, что он сделал... Такое не прощается. Особенно госпожа Комчак, Ангелина, Лина... Как соль на зияющую рану, растравленную, незаживающую. — Ты убил их, — пробормотал Борис глухо. Он услышал, как разбомбленный дирижабль летит в сторону доков. — Свою жену, Лютерманов. — Всё, чтобы сохранить секрет, — выдохнул Комчак. Седые его виски взмокли от слабого дождя. — Как видишь, по головам бегу не хуже тебя, даже обгоняю. А за тобой там никакую ликвидацию не послали? — Ты сам меня едва не ликвидировал, старик, — усмехнулся Борис горько и потёр ослепший глаз, — к тому же у меня на эту вашу мультивселенную есть план. Так что не буду я Родине репутацию портить, сам как-нибудь ликвидируюсь. Или становление республики Небоград мне прибавит... Сам понимаешь, старик, плюс одна советская республика, которая заменит авиацию. — Не напоминай мне о Токио, — ответил Комчак, как обрубил. — Вы наверняка будете спрашивать, зачем я это всё делал? Это было в противовес вашей утопии, которую вы пытаетесь построить. Не знаю, где я просчитался. Благодать вышла совершенно нежизнеспособной, теперь я это вижу. — Твой город умирает. Ты умрёшь вместе с ним. — Не лучшая ли смерть для диктатора? — Борису показалось, что Комчак улыбнулся сквозь бороду. — Тем более, что миров бесконечно много, и Благодать будет процветать в этих других мирах. Одна женщина в истории как-то сказала: После меня хоть потоп! Только тут потоп устрою я. Разница есть? Канонёрка тем временем приземлилась где-то на площади перед Торговым рядом. Борис сошёл на каменную брусчатку и почувствовал, как на его пальцах искрится ток. Бой утих, грохот разрушаемых зданий больше не сотрясал воздух, и он огляделся, с удивлением замечая вокруг не только мертвецов, но и живых. И многие в алых обрывках. Кто-то обнимал мёртвого товарища и плакал, кто-нибудь вытирал кровь с разбитых лиц, иные даже улыбались — но улыбки эти оставались сдержанными и скупыми. Они просто ждали, пока о них вспомнят. Теперь, когда пленный Пророк сошёл на землю, они глядели на него с холодным презрением. Захар Комчак смотрел на них безучастно, чуть брезгливо, будто только что кончил неприятный разговор. — Вот мы и здесь, — Борис криво усмехнулся и оглянулся. — Сейчас мы идём к людям, и я хочу получить гарантию, что ты ничего не замышляешь. — Какую гарантию? — Комчак сузил глаза. Он, видимо, не слишком доверял ему. С другой стороны, надеялся на будущее. Но все ведь понимали, что этот старик слишком хитёр, чтобы сдаться просто так. Вместо ответа послышался металлический щелчок, и Борис поднял руку. Его с Комчаком запястья были скованы наручниками. Их Борис взял по дороге сюда, вот они и пригодились. Елизавета смотрела на эту стальную гарантию не мигая, лишь ветер трепал её отросшие волосы и стёганое пальто, порванное по шву. До этого Елизавета не позволяла себе никаких проявлений гнева или презрения к Борису, теперь же её глаза горели ледяной лютой злобой. Агнец показал рожки. Борису стало мерзко от одного её вида, он почувствовал себя окунутым в грязь. Он готов был поклясться: его сейчас затрясёт, как бешеного, из глаз хлынет кровь. Ему пришлось ускорить шаг, тащить Комчака за собою, пока стальные браслеты не порезали запястья, хватать и торопить. К чёрту, к чёрту, к чёрту. — Подожди, Давыдов, — услышал Борис за своей спиной. Как будто старый товарищ, что не успевает. — Не торопись, ещё не вечер. Нужно было пристрелить девчонку. Метко, не целясь практически. Рассудок хитрил, подбрасывал то взлетевшие по инерции чёрные кудри, то выбеленную кожу покойницы, то... Жаль, сады сторожат, и стреляют без промаха в лоб. Пока они шли, Придворные, что встречались им по пути, несколько оживились. — Что ты церемонишься, Лжепророк, убей его! — Убьём его! Убьём его! Убьём! — Ну-ну, проявите немного уважения к старику, — успокоил их Борис. — У него достаточно накопилось последних слов и желаний. Помолиться перед петлёй, в последний раз прикурить сигару... Знаю я, что они обыкновенно просят. От наручников пришлось избавиться, как только они подошли к эшафоту, оставшемуся ещё с довоенного времени. Елизавета, хоть заколка её и сломалась, кое-как смогла разомкнуть стальные браслеты. Смотрела она на них обоих с холодным отвращением. Ничего, ничего, советская разведка ей займётся. Больше они друг друга не увидят, это Борис мог гарантировать. Борис и Елизавета остались стоять около эшафота, а Комчак ровной, непоколебимой походкой взошёл наверх. Эшафот уже окружили Придворные, и даже охраны не потребовалось. Кто-то в толпе уже щёлкал камерой, сыпались вспышки магния. Палач не приходил, впрочем, его и не назначили. Тогда Борис решил занять его место и сам поднялся на эшафот. Право же, этот старик умел владеть собою. Он смотрел в лицо собственной смерти, видел смерть своего города, над его головой полыхало пламя, но он стоял и спокойно ждал своего последнего мгновения. Конечно, он уже знал, что его убьют, давно готовился к этому, даже мысленно несколько раз как следует отмаршировал перед тем, как пойти навстречу своей гибели. Диктатор как есть. Толпа перед ним гудела, волновалась, тихо и восторженно бормотала, выкрикивала проклятья, требовала крови — да что там, она вся ревела. Однако Комчаку было всё равно. Борис видел, как тот смотрел на них сверху вниз, сцепив руки в замок. Что-то не то было в его позе, какая-то, быть может, чуть отстранённая невозмутимость. — Променять один тоталитарный режим на другой, какая ирония, — Комчак внезапно повернул голову, глянул прямо на Бориса и ободряюще улыбнулся. Улыбка вышла горькой и одновременно торжествующей. — Да, Лжепророк, парадоксальная любовь — наш самый жуткий враг. Скажи, это правда, когда ты служишь своей стране, ты стараешься отдать ей всего себя? Всегда, каждый день, каждую минуту? Думаешь о народе, о том, за что он борется, чем живёт? — Предсмертная речь пошла, да? — не удержался Борис. Толпа же начала скандировать: повесить, повесить, повесить! Единый гул прокатился по площади, слился в нестройный ритм. Комчак смерил толпу внимательным взглядом: — Знаешь, Давыдов, повешение — очень некрасивая смерть. Я бы предпочёл петле меч. — Много хочешь, — ответил Борис. — Я бы тебе пулю в затылок прописал. — Пуля может застрять, но не убить. Зря он сейчас о Гражданке напомнил. Такие случаи происходит очень редко, это скорее исключение из правил. — Но коли так, могу и повисеть, — Комчак словно пошёл на компромисс. — Знаешь, что, я устал, только сейчас понял, насколько. Я потерял город, я потерял свою наследницу, сам себя тоже. Так что давай, я тебе только спасибо скажу. Толпа между тем совсем распалилась, кричала и кляла его на чём свет стоит, и только Елизавета стояла, словно каменная. — Я вижу, вы меня не любите, я всё понимаю, диктатором зовёте, — Комчак говорил ровно, словно не ему грозила казнь. — Но и вы поймите, диктатору позорно умирать на виселице, давайте хотя бы на пуле сойдёмся... Народ рассмеялся: — Ах, тебе позорно, тогда точно повесим! — Но я настаиваю... — произнёс Комчак загадочно. Народ у эшафота притих. — Я говорю, я понимаю вас, но и вы меня поймите, диктатор должен уходить как подобает, так что давайте вместе умирать! И истребит он всех грешников и отправит их в геенну огненную! С этими словами он вынул из рукава странный свисток, подул в него. Послышались те самые шесть нот, от которых Борис вздрогнул. В ответ на ноты раздался нечеловеческий вопль, и площадь вмиг объяло огнём, а над ней пролетел, тараня её со всей силы, огромный силуэт Певчей Птицы. Птица... Она бомбардировала площадь! Комчак сквозь пламя и взрывы бросился куда-то прочь, Борис и Елизавета кинулись за ним. Он бежал к канонёркам, бежал со всех ног. Старик оказался хитрее их всех, вскочил на канонёрку, да отшвартоваться не успел — Борис перепрыгнул на борт, Елизавета вслед за ним. Комчак дёрнул за рычаг управления и попятился. В руке он держал тот самый свисток. — Так и думал, что ты так просто не сдохнешь... — оскалился Борис, наступая на него. — Я ещё не закончил. Вы так хотели разгадать шифровку. Вы её получите. Не сейчас, чуть позже. Елиезер! Понимаешь ли ты, в какую цену обошлась твоя свобода? — спросил Комчак едко. — Да, я не был твоим кровным отцом, но из чего тебе выбирать? Ты хочешь раскрыть свои силы, я тебе это позволю. Летим к Башне Памятников, Давыдов. С неё всё началось, ей всё и закончится. — Ничего не закончится, — процедила вдруг Елизавета, поднимая с пола канонёрки саблю и корча зверское выражение лица. Борис встал рядом, бережно придерживая её за руку. Неправильно она саблю держит... Пальцы на эфесе, а должны быть на рукояти. Иначе не поднимет вовсе. Маленькая ладошка с обрубленным мизинцем обратилась крепкой женской рукой. Полноценного крещения кровью Елизавета так и не прошла, так пусть пройдёт сейчас. От близости её разгорячённого яростью тела под испылившимся белым платьем кровь прожигала голову, а убить эту религиозную мразь вдвоём хотелось как никогда. Холодная ярость, чёрные цветы. За рукоять сабли взялся вместе с ней, и это мгновение ощущалось куда интимнее, чем ночь задолго до того. У Бориса уже появилась привычка видеть Елизавету так ясно — наяву, не во сне. Оставалось только одно — размахнуться как следует и наконец-то пронзить сердце диктатора. Он помнил, как ведёт себя палач в подобных случаях. Резать легко, потому что жертва обречена, её смерть неизлечима. А убить, быстро, чтоб она не успела почувствовать боли, это совсем другое. Кажется, что у неё нет души, никаких чувств и, конечно, никакого сердца. Это и есть высший миг. Палач во время казни чувствует только своё мастерство. — Ничего тебе не жаль, — повторила Елизавета, крепче стискивая пальцы на рукояти. — Но сейчас пожалеешь, — и с этими словами ударила Комчака в солнечное сплетение. Тот шагнул назад, качнулся, хватаясь за грудь, захрипел и опустился на пол. В его остекленевших глазах отразилась та же самая бездна, по которой все эти дни катился этот мирок. Удивительное дело — жизнь в человеке измеряется не количеством пролитой крови, которую он способен впитать в себя, но количеством доступного ему страдания, мучающего его. Кровь брызнула Елизавете на платье, запятнала алым белое море, словно кинжал в морскую пену бросили. Борис отвернулся. Елизавета отбросила окровавленную саблю и огляделась. Воцарилась тишина. Ночной ветер развеял над дирижаблем серые тучи. Казалось, будто город умирает вместе со своим властителем.