Благодать

      Канонёрка пришвартовалась неподалёку от наполовину разрушенной Башни Памятников. Борис прикинул: та часть, где находится Сифон, ещё не обрушена. Время есть. Елизавета подняла с трупа Комчака тот самый свисток и начала бормотать: — Клетка, клетка, что же это... — Что дальше? — спросил Борис безучастно, наблюдая, как Певчая Птица, никем не удерживаемая, крушит город. — Что же она хотела этим сказать... Клетка... Думай, думай... Может, по буквам... Борис... Птица! Мы должны ей спеть! — Неужели догадались? —воскликнул Борис с нескрываемым сарказмом. — К-Л-Е-Т-К-А! Соль диез, ля диез, ля, ля бемоль, соль диез, до! Это не слово, это ноты! — Елизавета протянула ему свисток. — Ты можешь приказать Птице всё разрушить. Только так мы узнаем всю правду. О моём пальце, о Комчаке, обо всём... — Снеси. Всё до основания, — приказал Борис и поднёс ко рту свисток. Шесть нот. К-Л-Е-Т-К-А. В этот момент — интимный и разрушительный — он стал гораздо ближе к Благодати, словно врос в неё замёрзшими ногами, окоченевшими голыми пальцами и исколотой штыками грудью. Глухие удары молний перемежались завываниями ветра, и в этих звуках слышалось запоздавшее эхо пульса — от города, что не желал умирать. Взлетали языки пламени, взрывался порох, раздирались имперские флаги. Сам сейчас он был словно на Камчатке с утра ураган, у горла горело сбитое дыхание, у ногтей искрился ток. — Лиза! Я потерял контроль! — руки предательски жгло разрядом, как от кипятка. Кружащийся в тёмном небе чёрный силуэт Птицы описал петлю и пугающе резко устремился к канонёрке. Внизу хлопнуло, и по борту дробно застучали каменные осколки — то ли от толчка, то ли от удара о металл. Дрогнув, канонёрка качнулась, но осталась на месте, в последнюю секунду выровнявшись с полётом механического чудовища. — Она вот-вот нападёт! — Нет, — Елизавета взмахнула рукой, и все они мгновенно переместились в какую-то замкнутую камеру с большим окном, погружавшуюся под воду. Борис огляделся по сторонам: где же Птица? Он оглянулся на бледное лицо Елизаветы, принявшей прежний облик, схлопнувшейся в прежние синие переливы материнского платья, и уловил отблески странного огня в её глазах. На стенах камеры горели огоньки, а один беспрерывно мигал. Тут появилась и Птица: разбитой кучей металлолома, с громким механическим воплем она врезалась в стекло камеры. Обезумевшее чудовище заметалось в водной мутной толще, из-под клюва раздался тонкий и очень похожий на человеческий стон, заглушённый беснующейся водородной тьмой. Потом, после нескольких бесплодных попыток, чудовищная Птица как будто поймала Елизавету взором своих огромных рыжих глаз. Сквозь серую муть ничего нельзя было разобрать, кроме огромной птичьей головы. — Тише... Тише... Я с тобой, — нежно прошептала Елизавета, приложив ладони к стеклу. Птица словно тянулась к ней, продолжая так по-человечески стонать. Борис не верил: неужели возможно так привязаться к механическому подобию живого существа? Но он видел: из всего, что с Елизаветой сотворили, именно эта не поддающаяся описанию привязанность принесла больше всего радости. Птица — единственное существо, к которому она испытывала интерес за все долгие месяцы одиночества, превратившего её душу в пустоту. — Я здесь... Вот так... Тише... — глаза Птицы загорелись зелёным, словно та принимала свою участь с достоинством. «Нам ниспослана достойная смерть, и я с радостью её принимаю,» — сказала бы она, будь она человеком. Вдруг Птица забилась в конвульсиях, держась когтистыми лапами за голову. Треснуло гулким эхом стекло: у неё лопнул глаз. Вода окрасилась разводами тёмной жидкости. Борис даже не хотел представлять, что это. От этого зрелища его пробрал холод. Через несколько минут птичья голова совсем раскололась. Из развороченного черепа посыпались обломки металла и куски кожи. Правая рука существа стала съёживаться, пока не превратилась в груду раздавленного металла. Следующим в неё ушёл скелет ног, погружаясь в воду. Наконец, тяжёлый, словно отлитый из свинца хвост исчез в потоке. Контур тающего тела совсем размылся. Оно растаяло и поплыло вниз, в темноту. Несколько секунд Борис с замиранием сердца смотрел на это место, потом ещё огляделся в поисках Птицы. Вокруг была только водная сумеречная бездна. Они вдвоём с Елизаветой обернулись, и Борис понял, что это была комната большого здания, порядком обветшалого и проржавевшего изнутри. Все линии здагия были прямые и строгие, под ногами чуть скрипел полинялый ковёр. Коридор внушал непонятный холод и неприветливость. Повсюду висели обветшалые плакаты, на полу алели пятна крови. Они прошли вниз по лестнице, и Борис увидел странное круглое нечто посреди комнаты. Кажется, он даже откуда-то знал, как оно называется. Батисфера. На ней совершают подводные погружения. Он зашёл внутрь, дождался, пока Елизавета сядет, и дёрнул рычаг. Шлюз закрылся, и батисфера опустилась вниз по спусковой трубе, развернулась и выплыла наружу. Пейзаж открылся совершенно невообразимый. Многоэтажные дома, ничуть не похожие на родные сталинки, а скорее на западные небоскрёбы, сверкали в водной глади. — Город на дне океана? Ну и ну... Елизавета сидела молча, словно её уже ничего не удивляло. Батисфера поднималась всё выше, пока загадочный подводный город не исчез в пучине морского мрака. Когда она наконец всплыла, Елизавета вдруг воскликнула, указывая на стекло шлюза, откуда виднелся силуэт маяка. — Посмотри! Все двери открылись разом. — Столько тайн мироздания... — Борис посмотрел в шлюз. Россыпь серебристых звёзд горела на чёрном небе. — Я знаю об этом. Множество миров. Но причём здесь звёзды? — Не звёзды. Двери. — Двери куда угодно... Поразительно... Вдвоём они вышли из батисферы, добежали до дверей маяка, и Борис толкнул одну из них.       За ней открылось зрелище ещё более фантасмагорическое. Множество, множество маяков, залитых багровым светом заката. Под ними плескалась алая вода, била о сваи и мостки. — Миллионы миров. Разных и одинаковых. Константы и переменные, — восхищённо бормотала Елизавета. — Откуда ты знаешь? — Я вижу их сквозь двери. Тебя, себя, Благодать, Певчую Птицу. В чём-то разных, но в то же время одних и тех же. Ты тоже видишь кое-какие двери и кое-что за ними. Каждый, кто имеет дело с ними, получает свою долю и может видеть то, что недоступно другим. — Всегда есть маяк... Всегда есть человек. Всегда есть город, — Борис начал понимать, что к чему. Это место было очень странным. Здесь он словно перестал чувствовать прежнюю обжигающую злобу, ненависть и ярость. Всё это словно осталось за одним из маяков. Он видел ясное солнце, рябь воды под мостками и плывущие от маяка к маяку лодки, в которых сидел сам, в сопровождении близнецов. Они говорили в своей прежней манере: голос их звучал, как музыка. Только были они иные, эдвардиански-строгие, выглаженные, ни единого следа неряшливости в них, и британский акцент в их речах наклёвывался. И сам он был другим: совсем разбитым, до срока ставшим старым, да только была в этом лишь его вина. Борис смерил его полным презрения взглядом, мгновенно разглядев его натуру. Пьяница, продавший дочь за долги; избивавший рабочих на забастовках агент Пинкертона; в конце концов, просто истребитель собственного народа — коренных американцев. Борис гневно отвернулся от него и направился дальше за Елизаветой, не держа в голове никакой цели. — Ты смотришь в несколько дверей сразу. Как и я. Мы меняемся, стоит только посмотреть на нас с другого угла. Посмотри! — Елизавета указала куда-то вдаль. Борис увидел, как от другого маяка уходит статная широкоплечая женщина в широком плаще и растрёпанными длинными волосами, а рядом с нею — тщедушный юноша в синем сюртуке. — Это же мы... И я, кажется... Женщина, — Борис криво усмехнулся. — Мы плаваем в разных морях, но выходим на тот же берег, — ответила Елизавета загадочно. — Это было, есть и будет. — Я не знаю, зачем мы здесь, — подумал Борис вслух. — Но у меня такое ощущение, что всё уже решено. Что ж, он сделал всё, что было в его силах. В игре, которая закончилась так бесславно, не было правил, но им он следовал. Святая ложь о спасении и надежде с каждым шагом становилась всё искренней. Призрачная Елизавета, соединившая в себе черты Анны и Ангелины, вела за собой, пряча глаза, тем самым ещё больше травила. Любовь действительно отравила, не тело, так душу. Елизавета. Вечная, ведь буквально стала квантовой богиней, способной отправиться куда угодно. Встречная, ведь неизвестно, когда он теперь сможет с ней пересечься. Просто пересечься, даже приветствием не обменяться. Смог ли он уберечь её? Безусловно, нет. Обыденный сюжет всех рыцарских романов о девах в беде, только она была предана ему, вернее всех прочих, а он так позорно совершил предательство. Она родилась в алых лучах новой власти, под заревом красной звезды, и должна была стать её закатом, молнией, что погасит алый рассвет... Сам он стал неведомо чем, ведь был мёртв в миллионах миров. Бесплотный призрак, идущий тысячей дорог к маякам. Совершенно один, ведь не видел на других дорогах собственных вариаций. Лишь единожды увидел другого себя, и разница состояла лишь в том, что клеймо не скрыто перчаткой и выжжено латиницей. Не стесняется, значит. Идёт параллельно и молчит. Не пытался с ним заговорить. Толку? Откуда-то знал его историю. Такой же искалеченный ребёнок, вдовец и отец. В чём-то разные и в то же время одинаковые... Константы и переменные... И Елизавета рядом с ним шла другая — в платье с корсетом, как в Европе. И голос близнецов Лютерман звенел где-то у двери одного из маяков. «Мы квантовые призраки. У Ложного Пастыря нет физического тела. Его вечное существование зависит от чужой бури. У квантовых призраков тоже нет физического тела, но мы можем заслужить нечто большее искренним раскаянием. Теперь ты сам смог искренним раскаянием заслужить себе квантовое бессмертие» Наконец они достигли этой двери и вошли внутрь маяка.       Борис узнал это место. Где-то под Смоленском, река возле старой церквушки, которую не снесла ещё новая власть. — Я был здесь. Лет двадцать назад, сразу после Вислы. Я хотел... Он снова стоял на костыле, снова безумно ныли ноги, но он шёл за маленькой толпой, встал в еле тёплую воду по колено. Поп, слепой поп вершил странный обряд. — Готов ли ты родиться заново? — вопрошал он. — Да. — Отринуть порок? — Да. — Смыть с себя грехи и переродиться в крови Агнца Божьего? Как и тогда, у Бориса перемкнуло, и он подался назад, вырываясь из хватки слепого священника. — Нет! Прочь! Убери руки! Прочь! — Ты этого не сделал, — вынесла вердикт Елизавета. Борис выбрался на берег и отряхнул ноги. — Думаешь, купание смоет все наши грехи? Давай-ка уходить. Твои двери — разрывы, верно? Открой один, открой в Москву! Я сыт этим по горло! — Только когда найдём Комчака. — Комчак мёртв! — Борис совершенно вскипел, словно злоба навалилась на него с прежней тяжестью. — Нет. Он был здесь, — успокоила его Елизавета и устремилась дальше. — Намерена покончить с ним? Понимаю, что у тебя полетел рассудок, понимаю, что ты хочешь мести! Одного Комчака тебе недостаточно? — Борис схватил её за шиворот и слегка встряхнул. — Не смей! Погубишь и меня, и себя! — только через секунду он понял, что сказал. Снова предугадал возможное будущее, ведь знал, куда заводит месть. — Я хочу кое-что сказать, — ответила она, и вдвоём они прошли через следующую дверь.       Снова тот дом. Та серая комната. Товарища Добрыниной, Елены Павловны нет дома. — Что с моей задолженностью? — спросил Борис безучастно. — Передайте девочку, и вам будет дан шанс. Товарищ Давыдов, это против государства. Играть на деньги, когда казна пуста... — пристыдила его рыжая женщина в светлой одежде. Розалия Лютерман, та немка из благотворительности. — Я всё понимаю: голод, бедность. Не мне судить. — Я уже дал объявление в «Правду» о поиске второй работы. — Скорее, товарищ Давыдов. Мы и так затянули, дав вам время на размышления. Борис открыл дверь, ведущую в крошечную комнату с колыбелью и склонился над кроваткой. Что? Что это? Черноволосая кудрявая малышка, которой на вид не больше двух, в ситцевом полукомбинезончике и премилейшем голубом платьице, едва завидев его, тут же потянула к нему ручки. В сердце Бориса что-то предательски дрогнуло. Анна... Рядом стояла Елизавета, стояла у колыбели с холодным видом, как бы призывая: «Возьми же!» Видимо, он не покинет комнаты, пока не отдаст малышку. Снова. Это уже случилось. Её похитили. Вырвали у него из рук и унесли. А теперь что же это получается? Девочка за долги. Или нет? Бесчеловечно. Абсолютно бесчеловечно. — Ты можешь ждать сколько угодно, но всё равно отдашь то, что она хочет, — сказала Елизавета, стоя возле колыбели. — Ты видишь все двери, да? — Все, и за одной из них я вижу его. — Комчак... — с тихой яростью пробормотал Борис, стиснув зубы. — А есть выбор? — не то к малышке, не то к Елизавете обратился он. Борис взял кроху на руки и принялся надевать на неё осеннее пальто, после чего повернулся к рыжей женщине: — Товарищ Лютерман... Я могу навещать её? — Боюсь, нет, товарищ Давыдов, — вздохнула та. Пусть она и казалась бесчувственной немецкой ханжой, но кроху ей явно было жаль. — Товарищ Комчак не позволит. Посмотрите в окно: прошла война, повсюду голод, негоже, чтобы ребёнок это видел. Мне очень жаль... — Да кто он такой, этот Комчак, если запрещает мне видеться с ней?! — от резкого крика девочка опять зашлась во всхлипах. Борис поспешил успокоить её: — Анна, прости, я не в духе... А... — малышка, уже одетая по-осеннему и переданная в руки рыжей молодой женщины, схватила Бориса за кончик шейного платка, как бы упрашивая не отдавать незнакомке. — Куда? — пролепетала малышка. — Я тебя прекрасно понимаю, но, молю, меня пойми. Мне очень тяжело сейчас. Поживёшь пока в другом доме. Я хоть из долгов выберусь. Ты намного лучше, чем бы мог быть я. Будь сильной, Анютик. Ради мамы. Будь хорошей девочкой, чтобы она тобой гордилась. — Мама... — кроха принялась вытирать глаза кулачками. — Очень трогательно, — смахнула слезу с рыжих ресниц Лютерман. Эти яркие, совершенно не типичные для немки голубые глаза были настолько полны искреннего сожаления, что Борису хотелось верить этой женщине, что она действительно не причинит девочке никакого вреда. Он передал ей кроху. Дама Лютерман одобрительно кивнула: — Долг уплачен. Товарищ Комчак смывает все ваши ошибки, — дверь детской хлопнула.       Борис пришёл в себя и понял, что вместе с Елизаветой находится на заднем сиденье автомобиля. Оба были пристёгнуты. — Передайте девчонку, и вам будет дан шанс! — в голосе Елизаветы звучал неприкрытый гнев. — Ребёнок был похищен! Пятнадцать лет спустя я получил сверхсекретное поручение: я отправляюсь в Благодать за тобой в обмен на информацию, где этот ребёнок! — Борис, у тебя кровь, — Елизавета указала на его лицо. — Нет... Постой... — Теперь мы его расстроили, — пробормотал Рихард Лютерман на пассажирском. — Хуже уже не будет. Ох, эти русские авто... Мой Опель был лучше. — Вы хотели сказать: мой Опель? — переспросила Розалия.       Борис видел: он накинул пальто и стремглав выбежал из дома. В два счёта он пересёк улицу и очутился в узком переулке, где стояли дама Лютерман и держащий Анну на руках бородатый незнакомец. В кирпичной стене зияла странная круглая расщелина, которая то сужалась, то расширялась. Из неё виднелся рыжий молодой человек, энергично зазывавший на свою сторону. Борис прибавил шаг и крикнул, насколько мог: — Сделка отменяется! Верни её, слышишь! — Порядок! — крикнул рыжий. — Порядок? Вы в своём уме? — ответила дама Лютерман. — Нет, вы не застрянете посередине! Идите! Незнакомец быстро шагнул в расщелину, с Анной на руках, и скомандовал: — Глушите машину! Хватило пары секунд, чтобы настичь его и схватить за руки. — Верни мне её, выродок! — Глушите, я сказал! — Папа! — жалобно прокричала Анна. Уступать малышку незнакомец явно не собирался и с силой тянул её на себя. Ещё немного, и всё будет хорошо. Приложить ещё немного усилий, рвануть на себя, только бы не сделать малышке больно. — Нет! Анна! Анна! Верни мою дочь! Нет! — незнакомец яростно потянулся назад, увлекая малышку за собой. Та протянула ручку... и сияющая расщелина захлопнулась, оставив после себя крошечный мизинец, упавший на землю. По кирпичу расплылось красное пятно. — Анна! Анна! Нет... Нет... Прости меня, Анна... Я не хотел... Обрубок маленького мизинца он законсервировал в формалине, ещё будучи на осмотре в лечебнице, как память о своих роковых ошибках. Борис еле выпросил этот грёбаный формалин. Госпитализировали с признаками психоза, а врач потом приписал: «Нравственное помешательство», хотел ещё приписать «Деменция прекокс», но передумал после нескольких осмотров.       Ещё одно видение. Кабинет главы двенадцатого отделения госбезопасности. — Вызывали, товарищ Майрановский? — Ещё бы не вызвать. Партия поручила вам одно задание, и мне нужно кое-что сделать, чтобы вы его исправно выполнили. Не беспокойтесь, товарищ Давыдов, это не смертельно. Я проверил. — Хотите в чём-то упрекнуть меня, товарищ Майрановский? Я чем-то провинился перед высшей номенклатурой? — Ни капли. Подбираю концентрацию, — Майрановский взял телефон и набрал номер. Не смущаясь присутствием Бориса, заговорил в трубку: — Объект Е. должен быть передан немедленно. Его нельзя оставлять в руках культистов, иначе страшно представить, что может произойти. Даёте добро? Да? Отлично, — Майрановский повесил трубку. — Они мне объяснили всё. Пусть и немцы, но за социализм. Они навели справки о вас. Три миллиграмма на одну ампулу. Хм-м... Руку, товарищ Давыдов. — Что? — Оголите руку. По локоть. Противоположную пишущей. И перчатку снимите. Вас уже проинструктировали. Оперативный псевдоним? — Мюльгаут. Тут же вену проткнула игла. Борис услышал шаги и понял, что Майрановский покинул кабинет. Только сейчас заметил, что за креслом зияла знакомая сияющая круглая расщелина. Как только Майрановский игнорировал такую странную вещь? Перед глазами всё вмиг поплыло. Ведь не расскажет же о клейме, верно? Впрочем, он уже и не надеялся на доверие. «Всё прошло успешно. Вы так довольны своей теорией, рыжики» «Полагаете, он сам себя клеймил? Клеймо — его клятва, а он — наша» «Поглядим. Разум адаптируется, создаёт новые воспоминания из старых» «Знаю, я пережила это» — Борис, очнись... — он услышал голос Елизаветы сквозь мрак. — Здесь всё началось. — Я тебя продал. Продал. Это всё Комчак... Что если я вернусь и убью его, пока он ничего не сделал? Елизавета смотрела на него бесстрастно. И не скажет ведь, бросаясь на шею: «Папка! Родненький! Я знала, что ты меня найдёшь! Я так долго ждала, когда ты меня найдёшь! Родненький папка!» — Я отдал тебя ему, я — причина твоих способностей. — И благодаря твоему промедлению мы сейчас здесь. Я вижу. Та женщина... Она умерла при родах. — Это твоя мать, Елизавета. Всё, всё отдам я, чтобы только избавить её от смерти. Я почти уже верю, что она никогда не умрёт! Ты делай с Комчаком что хочешь, а я собираюсь сделать всё так, как хочу я. Сделать свою жизнь такой, какой её вижу я. Они вышли из машины и сели в лодку, которая почему-то плыла очень уж быстро. Борис оставил Елизавету в лодке и быстро поднялся к маяку.       Он снова был рядом с Ангелиной. Тогда, в их маленькой комнатке, в старом доме. Ангелина была ещё жива. Он вмешался напрямую: вынес те жуткие письма, которыми её довели до нервного срыва, и сжёг их. Молодая вариация заметила лишь записку: «Сожги эту дрянь, ей не место в вашем доме. Спаси Лину, спаси Анну! Ты можешь их спасти. ТЫ МОЖЕШЬ ИХ СПАСТИ». Человек со снятой кожей. Иначе Борис себя не ощущал. Каждый поцелуй от Ангелины ощущался как росчерк ножа, каждая пролитая ей слеза — как игла в сердце. Он так обезумел от её тепла, что не знал, уходить ли теперь. Борис нервно обнял Ангелину за дрожащие плечи не столько от переполнявщей его любви, сколько из желания увериться, что Ангелина — не плод фантазии, а женщина из плоти и крови. Но смех счастливой, пусть и истощённой беременной женщины, весёлый и гармоничный, звучал так странно, что только усиливал сомнения. — Ты никуда не уйдёшь. Они просто запугали тебя, — Борис прижимал её к себе, закрывая собою от всего мира, что вмиг стал к ним так враждебен. — Они ничего с тобой не сделают. Я защищу тебя, я тебя спрячу. — Нет, милый, ты не понимаешь... — Ангелина уткнулась носом ему в плечо. — Они найдут меня и убьют, если я не покаюсь в своих грехах... — Аннабелла, ты чиста сейчас, ты чиста, ведь любима. Я с саблей буду защищать тебя, даже если они ворвутся в наш дом. Борис видел: Ангелина разродилась в срок, в московском родильном доме. Малышка родилась крепкая, здоровая... Его маленькая. Его Анна. Их маленькое чудо, возникшее в союзе под красными знамёнами. Нет никакого бога, что даёт любящей паре детей. Они сами создают своё счастье. Семя отца и утроба матери порождают дитя, не невидимка на небесах. Он видел, как Ангелина прижимает к груди малютку, как кормит её, и впервые за пятнадцать лет почувствовал на глазах слёзы. Хоть где-то он счастлив, хоть где-то он получил то, о чём мечтал. Больше не будет больно и плохо. Сегодня не кончится никогда. Все мысли пронеслись исключительно в голове, звон последнего слова погас тысячи мгновений назад. Вопросов также не осталось. Это как опустевшая музыкальная шкатулка, из которой больше не льётся знакомая колыбельная. «И я почти уже верю, что мы никогда не умрём»       Он вышел из дверей маяка, где его уже ждала Елизавета. Что они здесь, чёрт возьми, делают? Комчак мёртв, они могут просто жить, как жили. Но с другой стороны... Мёртв? Как Чэнь Линь, как госпожа Комчак? Он жив в миллионах, миллионах миров. Всё закончится не в тот миг, когда он умрёт. Чтобы всё закончилось, он должен никогда не родиться. Вдвоём они добежали до другого маяка. Борис хотел уже открыть дверь, как Елизавета остановила его: — Борис, ты уверен, что хочешь этого? — Придётся. Только так я исправлю то, что я сделал с тобой. Я должен... — он убрал с промокщей от мелкого дождя двери её крохотную ладонь. Он прошёл в дверь и снова увидел ту реку и церквушку. Снова тот слепой поп и маленькая толпа по колено в воде. Борис не понимал. Что происходит Всё то же озеро, те же люди, тот же, ещё зрячий, проповедник Витин. Он сам, в форме красноармейца, стоял по колено в воде. Привычное ощущение льняной ткани под формой и ставшей привычной оттягивающей плечи тяжести кобуры. — Почему мы вернулись? — Это не то же самое место, Борис, — Елизавета шла к нему, синее её платье пятном ползло по воде. — Я помню... — Борис приметил, что с шеи Елизаветы пропала брошь. Не могла она её потерять, а значит... Он терялся в догадках: — Постой. Ты не... Кто ты? — Ты решил уйти, — к ней подошла ещё одна её вариация, но в окровавленном платье революционерки, и заговорила уже она: — Но в иных мирах ты не ушёл, — присоединилась третья, в серой куртке, словно он только что вытащил её из плена. И тоже без броши: — Ты принял крещение, — и самая первая, что без парящей на шее птицы, закончила: — И родился снова, другим человеком. — Комчак... — всё вокруг слишком фантасмагорично. Так много вопросов и так мало ответов! Борис не мог оторвать взгляда от вариаций Елизаветы и чувствовал, как мозг кипит. Но вместе с тем всё стало катастрофически ясно, до приступа удушья в груди, до падения сердца под рёбрами. — Всё должно закончиться здесь, чтобы никогда не начаться, — подошла ещё одна, в белом праздничном платье и с красным бантом в волосах. Она посмотрела на него и грустно улыбнулась. В её глазах появилась ностальгическая теплота. Такой он Елизавету не видел никогда, что привело в ещё более сильное смятение. Какими-то чертами она напоминала ему о безвозвратно ушедшей юности. Это сравнение окончательно и бесповоротно напугало его. Он впервые почувствовал себя лет на сорок старше. — Не только в этом мире, но и во всех наших, — и ещё одна подошла, такая знакомая, такая не испорченная этим жестоким миром, в чистом сарафане и платке. Без броши. — Задушить его в колыбели... — прошило его голову страшное осознание. Борис даже не чувствовал, как ноги сковал холод осенней воды — просто сразу все мысли исчезли, сменившись нестерпимым ощущением предопределённости, именно того, что зовут злым роком. Как в самом страшном сне, он уже не был способным ни к сопротивлению, ни даже просто к бегству, и только надежда на лучшее, почти несбыточная — слабая и еле заметная — теплилась где-то на самом дне души. И то, конечно, от отчаяния. Фаталист держался уверенно, зная, что предстоит. — Задушить. Задушить. Задушить... — хором повторили вариации Елизаветы, а потом снова заговорили по хаотично-выверенной, ничем не определённой очереди: — Прежде чем будет сделан выбор. — Прежде чем ты переродишься. — Какое имя ты возьмёшь себе? — послышался голос священника через туман. — Он Захар Комчак, — Елизавета в белом платье перехватила правый локоть, полная решимости. Борис с ужасом увидел, что мизинец на её руке цел. — Он Борис Давыдов, — другая Елизавета, в голубом чистом, схватилась за левый. — Нет. Я и то, и другое, — сорвалась с губ роковая истина. Ещё пара мгновений, и он оказался под водой, заливающей нос и горло. На мгновение Борис увидел собственное искажённое болью и агонией лицо, будто очерченное белым контуром. И голос свой услышал, этот страдальческий короткий полувспев-полувсхлип. Ангелина... Как же она без него... Всеми силами он пытался расслабить грудь, лишь бы протолкнуть в лёгкие воду. Тело не хотело умирать, сопротивлялось... Не слышно даже эха. Волны нет. Рекурсия порушена. И мысль пульсировало бешено: «А теперь подыхай, блять, любя меня». Он видел. Это. Не. Елизавета. Её глаза живые, хоть и синие. Она тянула к нему руку, смеясь над лживыми воспоминаниями. Ни шагу назад. Борис сильнее расслабил грудь, пуская воду в горло. Противился он жизни ничуть не хуже смерти. Потемнело у него в глазах раньше, чем хоть один её палец дотянулся до него. Доверия он давно лишился, но теперь помнил. Озеро было рассечено пенной чертой. Страх охватил его, когда Борис увидел такого же, как и он, только с фанатичным блеском всесжигающего огня в выцветших от старости глазах. Его выбор сделан. Он вырвался из хватки и вышел на берег. Другой же окунулся в воду, держась за руку проповедника. По воде пошли вполне понятные пузыри. Каким же он был дураком. Там, где он утонул во время крещения, проповедник Витин честно пытался вытащить его на берег и привести в чувство и... Он увидел напоследок ещё кое-что. Держа на коленях окровавленную завитую голову Елизаветы, Борис бережно устраивал рядом с собою её издыхающее тело. Белая блуза её стала более не так бела, чёрная юбка мокра от крови. И пальцы целы до единого. Красное скользило по виску, мазало угольную прядь, блеск в её чёрных глазах угасал. «Можешь плыть за Тихий океан, в край, где джунгли преданы дождям... Путь твой вечен, только знай одно... Ты всегда...» «Со мной...» Как же там было... Победитель будет прав, проигравший лишь умрёт? Что ж, Готтфрид Мюльгаут вышел из этой схватки победителем, потому что его никогда не существовало.