Restriction

      Во время переезда Чуя не чувствовал никаких эмоций. Ни счастья, ни страха. Совсем ничего. Только полную пустоту, где-то в глубине которой таилась маленькая, призрачная надежда на то, что у Огая и Коё ничего не сложится, и двое Озаки будут вынуждены вернуться в квартиру, которую не стали продавать, а оставили на случай чего.       Это произошло в самом начале весенних каникул. Чуя сидел на заднем ряду машины, уныло слушая альтернативный рок, играющий в его наушниках. Спереди сидели двое возлюбленных. Благо, Осаму оставили дома дожидаться, пока две семейки приедут. Хоть он не будет жужжать, тем самым отвлекая ровесника от замысловатого текста песен и чудесной музыки, хоть немного подбадривающей. Вся дорога прошла как в тумане. Младший Озаки совсем ничего не помнил: не то, чтобы путь к новому дому, а даже список песен, которые тот прослушал.       Окончательно рыжика добило осознание того, что у него не будет собственной комнаты, ведь свободной просто напросто нет: ванная комната, гостиная, небольшая кладовка, кухня и две спальни — одна для Осаму, другая для Огая, где будет ещё и Коё. Остаётся только диван в зале. Чую не устраивало даже то, что этот диван можно разложить аж на двухместную кровать, ведь теперь у него не будет никакого личного пространства, а все свои дела придётся делать за кухонным столом. Идеальное начало жизни в чужой квартире, находящейся в многоэтажном доме чуть ли не на самом высоком этаже.       Чуя устроил бунт из-за нежелания селиться в гостиной, на что ему ответили, что могут перетащить диван в комнату Осаму, тогда обоим парням хватит места. Конечно же вспыхнул очередной конфликт, в котором участвовали сначала четверо, но потом Огай и Коё ушли на второй план. — Да я лучше застрелюсь, чем буду жить в одной комнате с тобой, безмозглой скумбрией! — Будто бы я хотел делить своё пространство с тобой, тюлька недожаренная!       С того момента взрослые начали иногда подшучивать над подростками. Бывает, соберутся позвать их на кухню для совместного ужина, а вместо того, чтобы обратиться к ним по имени или банально, но элементарно позвать, крикнув: «дети, идите ужинать», называли их ласково, обобщённо, отталкиваясь от их прозвищ, что раздражало обоих. — Никакие мы вам не рыбки! Полный бред.       Со временем даже Осаму привык к совместной жизни с Озаки, но Чуя всё никак не мог, поэтому тот предпочитал уходить гулять по Йокогаме настолько долго, насколько мог, нередко возвращался даже за полночь, спал несколько часов на ненавистном диване, а потом утром, даже не позавтракав, уходил вновь, из-за чего нередко происходили очередные ссоры, по большей степени с «братом», ведь тот совсем отдалился от семьи и уделяет время себе, а не обоим Мори и даже любимой матери, на что Чуя плевал, постоянно отвечая одной фразой: — Мама сама довела это до такого, хотя я её просил остановиться, пока не поздно. Я поступаю так от абсолютной безысходности. Будь ты на моём месте, поступил бы точно так же, я не сомневаюсь в этом.       Осаму лишь вздыхал, в очередной раз услышав клишированную фразу, и уходил в свою комнату, где занимался чем-нибудь. Так и прошли весенние каникулы, которые литератор мог назвать самыми дерьмовыми в своей жизни: за всё время тот улыбнулся лишь один раз — только когда узнал о том, что идеально сдал экзамен, а также без всяких препятствий смог поступить в тот университет, в который хотел, правда даже эта коротенькая радость сменилась бурей ненависти к жизни, ведь Осаму по «счастливой» случайности поступил туда же, только на другой факультет. Между младшими Озаки и Мори вспыхнула новая война, только теперь они пытались сделать что-то такое, чтобы противник вылетел из этого университета: портили учебники, с чужой почты писали не самое приличное сообщение лектору, и так далее. К великому сожалению, обоим всё прощалось, так как Коё и Огай сообщили всем учителям о том, что двое никак не приживутся, вот и «мстят» друг другу, а со временем это пройдёт, так что несчастным взрослым приходилось лишь терпеть такие глупые, детские выходки обоих парней, которые впустую тратили своё время.       Чуя даже не думал прекращать этот бунт. Каждый раз, когда тот слышал что-то, касающееся «раздела» фамилии на четверых, что в основном происходило во время совместной трапезы, подскакивал, упираясь ладонями в стол, и раз за разом повторял: — Делайте, что хотите, но на четверых вы её не разделите. В лучшем случае только на троих. Даже на своём надгробии не позволю написать «Мори Чуя». Ни за что не дам вам никаким боком связать меня с этой убогой фамилией.       Конечно же все терпели такую грубость, говоря сами себе фразу: «Со временем он смирится и напрочь забудет про свои слова».       Однако Осаму переполнили смешанные эмоции, когда тот узнал о том, что его ровесник, живущий с ним в одной квартире, начал писать какой-то роман. Всё произошло следующим образом: за окном уже давно была ночь. На столе стояла наполовину пустая железная банка энергетика, а где-то в мусорном ведре в помятом виде находились несколько таких же, только без единой сладкой, подбадривающей капли. Рядом лежала раскрытая тетрадь с подробным конспектом. Видно, что Чуя действительно учится, а не гоняет лодыря на лекциях, в отличие от некоторых. Кстати, о рыжике: тот сидел на стуле, но руки вместе с головой лежали на столе. Изредка худые плечи поднимались и опускались, а из уст вырывалось тихое, мирное сопение. Ноутбук был раскрыт, экран включён, на котором отображался текстовый документ.       Конечно же любопытство младшего Мори было куда сильнее приличий. Тот быстренько пробежался по тексту сквозь строки, усмехнулся, когда понял, что Чуя аж пишет роман про свою жизнь: уже расписал про детство, начинающееся чудеснее некуда, но потом, почти сразу же, утонувшее в горе.       Озаки — дружная семья, проводящая всё свободное время вместе, но с ранних лет отец воспитывал своего единственного сына в строгости со словами: «В будущем ты станешь главой семьи, но для этого тебе нужно стать сильным, уметь терпеть невзгоды». Чуе казалось, что на него свалились куча необъяснимых запретов, однако тот только став подростком, понял, что его пытались уберечь от каких-либо конфликтов, травм и даже смерти.       «Фамилия Озаки внушает гордость своим сладким звучанием, однако где-то в глубине неё бушует тайфун строгости, возможно, даже страха. Я понимаю, что это ради моего же блага, твёрдого характера, моральной и физической стойкости, но, наверное, всё-таки можно было бы обойтись без тушения сигарет о пятки пятилетнего ребёнка, когда тот, стоя в углу уже полчаса, ни разу не шелохнувшись, жалуется на усталость и дискомфорт».       После прочтения таких строк сердце Осаму кольнуло. Чуя, даже будучи ребёнком, терпел такое отношение к себе… Нет, не отношение. Излишнюю любовь и переживание. Все чувства должны быть в меру. Избыток даже любви уж слишком плох. Жизнь Чуи доказала это.       «Тогда я был маленьким и глупым, совсем ничего не понимал. Не сёк фишку в причине, по которой мама наблюдала за происходящим, как мне казалось, со спокойным лицом, даже не вздрагивала, когда слышала очередные всхлипы и просьбы прекратить, но как только наказание заканчивалось, столь заботливо и аккуратно обрабатывала мои пятки, даже плакала, крепко прижимая к себе, и шептала, что стоит немного перетерпеть, но такое воспитание необходимо, чтобы заполучить счастливое будущее».       Последней каплей стало высказывание о том, что глава семьи Озаки никогда не жаловался, даже утаивал от Коё болезнь туберкулёзом, из-за чего скончался, когда Чуя только-только поступил в первый класс начальной школы. Ох, надо было видеть, как мальчик плакал, утыкался носом в плечо Коё, постоянно повторял: «Мам, папа же вернётся? Куда его увезли?». Даже после таких, можно сказать, издевательств, он безумно любил обоих самых близких ему людей, причём одинаково.       Осаму, не выдержав, захлопнул чужой ноутбук, чтобы не видеть этот текст, внушающий ужас. Только после этого тот вспомнил причину, по которой пришёл на кухню: налить стакан воды, так как проснулся посреди ночи из-за противных покалываний в горле и острой жажды. Конечно же Мори выпил прохладную жидкость, чтобы хоть как-то успокоиться.       Успокоиться. Признаться, после тысяч конфликтов и оскорблений он всё-таки переживает за Чую. Даже сейчас, переплюнув гордость, аккуратно взял того на руки, донёс до разложенного дивана, на который уложил до сих пор почти неподвижное тело, и укрыл одеялом, даже недолго понаблюдал за такой картиной и улыбнулся, но потом поплёлся в свою комнату, так как сонливость взяла над юношей верх.       Утро началось с криков Чуи на Осаму, мол, какого хрена тот трогал его ноутбук и самого юношу. Закончилось тем, что он, наплевав на смущение и приличия, швырнул свою школьную форму, в которой уснул, прямо в руки «собеседнику», а сам остался в одном нижнем белье, и крикнул: «Если через десять минут не будет поглажена, твою шею сверну». Конечно же тот был зол, ведь одежда помялась из-за того, что Озаки спал в ней на кровати, а если бы так и остался за столом, то вряд ли с ней что-либо произошло бы, но также отгонял от себя порыв поблагодарить шатена за то, что перенёс того на диван, так как из-за сна за столом несомненно болела бы шея.       Такие колкие отношения между сыновьями не мешали взрослым. Бывали, конечно, ситуации, когда подростки отвлекут их от очередного романтического вечера своими криками и чуть ли не летящей друг в друга посудой, но это не являлось каким-то препятствием, не ставило между возлюбленными стену. «Это пройдёт», — ту фразу те постоянно шептали друг другу в губы, совсем ненадолго забыв про нежный, но желанный поцелуй.       Оба вновь жадно целовались в спальне, не отвлекаясь на шум телевизора, на котором ранее Коё смотрела очередной любовный сериал, а Огай присоединился к ней, решив составить компанию. Закончился этот романтический вечер в постели. Тот раз был словно первым для обоих: Огай трепетно относился к каждой просьбе партнёрши, спрашивал, стоит ли ему замедлиться или наоборот ускориться, при каждой смене темпа пытался убедиться в комфорте для обоих, в то время как Коё поначалу даже краснела, отводила взгляд, однако позже позволила инстинктам, желаниям и языку своего тела затыкать разум.       Эти звуки мешали Чуе, усевшемуся на кухне, отвлекали от выполнения домашнего задания. Тот даже пытался заткнуть уши, однако и это не помогало. Тогда в порыве эмоций Озаки одним рывком оттолкнул от себя тетрадь с важными пометками и цитатами из текста, письменные принадлежности и толстую книгу с прозой, которую должен был прочитать уже к завтрашнему дню, после чего, сильно стукнув локтями о стол, зарылся тонкими пальцами в волосы, сжимая рыжие копны, издал тяжёлый вздох. — Тоже мешают? — А? — Чуя вздрогнул всем телом, поднял взгляд, смотря на своего «брата», пришедшего на шум, — Чего тебе надо, скумбрия? — Ну зачем так грубо? Меня ведь настолько сильно растрогало осознание того, что ты пытаешься учиться, но отвлекаешься из-за постороннего шума, что я даже решил сжалиться над тобой и в свою комнату пустить. Там хоть не так сильно слышно. Уши заткнёшь, и вуаля. — Не нужна мне твоя помощь. Обойдусь. Иди свою теорию учи.       Осаму усмехнулся, но уходить не собирался. Наоборот, даже подбежал к Чуе, взяв его нежные руки в свои, и, потянув на себя, заставил юношу подняться. — Придурок, пусти! Убери от меня свои руки! Противно! — Ч-ш-ш, не психуй. Я же для тебя стараюсь. И на теорию я уже давно забил. Лекторша по желанию спрашивает.       Шатену не нужно было разрешение на следующие действия. Ловко подхватив со стола чужие вещи, тот потащил рыжика в свою комнату. Подумав, что этим вечером вся «семья» решила дружно поиздеваться над бедным и несчастным литератором, Чуя понял, что хуже уже ничего не будет, поэтому покорно плёлся за парнем, выхватив из его пальцев свою тетрадь, боясь, что тот помнёт её. — Ну, располагайся.       До этого момента Озаки никогда не был в комнате Мори. Честно сказать, выглядит аккуратно, несмотря на, как Чуя любил говорить, глубоко застрявшее шило в заднице Осаму. Рыжик без всякого стеснения плюхнулся в чужое кресло. Кожаное… давно успел отвыкнуть от такого.       Тот разложил все нужные ему вещи на столе, снова взявшись за домашнее задание, которое так старательно делал. Когда парень редко, коротко хрустел тонкой страницей, переворачивая её, это являлось настоящим раем для ушей детектива. Тот выжидал эти мгновения долгие минуты, внимательно наблюдая за литератором и настороженно ловля ушами каждый звук.       Чуя чувствовал на своей спине хищный взгляд, долгие пару десятков минут терпел, пытаясь не отвлекаться, но потом раздражённо выдохнул, отбросив ручку, и, скрипнув чужим креслом, развернулся, глядя на парня, расположившегося на кровати. — Что тебе от меня нужно? — В смысле? — Выброси из себя привычку отвечать вопросом на вопрос!       Честно сказать, Осаму нравится выводить этого парня из себя, а потом, улыбаясь, наблюдать за его вспышками гнева, но сейчас тот всё-таки выдавил из себя: — Ничего мне от тебя не нужно. Просто когда ты сосредоточенно работаешь, за тобой очень интересно наблюдать. — Тогда я ничего делать не буду, чтобы ты сдох от скуки.       После этой фразы Чуя последовал примеру Осаму — закинул ногу на ногу, сжав колено, находящееся сверху. На его лице мелькнула довольная собой улыбка. — Улыбайся почаще. Тебе идёт. — Только если мама порвёт с Огаем.       Мори слегка раздражённо закатил глаза, параллельно тяжело вздохнув. Уж слишком зол и вспыльчив Чуя, что подбешивает. Хотя его можно понять. Тот прошёл через горькое детство, а тяжёлый характер стал последствием таких жестоких, тем более по отношению к маленькому ребёнку, увечий. После смерти старшего Озаки, Коё опекала Чую сильнее, чем раньше, спрашивала, куда и с кем тот ходит гулять, говорила, с кем не стоит общаться — в общем, вмешивалась в его личную жизнь, но никаких, даже моральных наказаний, не применяла к нему. Рука не поднималась, язык не поворачивался.       Такая гиперопека продлилась до подросткового возраста, ведь денег катастрофически не хватало, поэтому пришлось работать удлинённую смену, из-за чего времени на строгий контроль Чуи совсем не осталось. Признаться, тогда тот чувствовал себя вольной птицей, но через годик-другой начал страдать от дефицита материнского внимания, которого раньше было выше крыши. — Чуя, прекрати. Мне кажется, что наши родители — идеальная пара. Ты же так сильно хотел проводить время с Коё, но теперь сам же отталкиваешь её от себя!       Озаки вновь накрывает неконтролируемый гнев, так как его вспышка слишком резка и ярка. Тот подскакивает, уже по своему обычаю ударяя рукой по столу, в очередной раз за пару месяцев встряхивает кистью, раздражённо и болезненно шипит. — Я не одобряю выбор матери! Лучше оставить всё, как есть! Я хочу вернуться обратно, в нашу квартиру! Сильно экономить, но жить только с мамой! А не с чужим человеком и таким ленивым придурком!       Чуя не уловил момент, когда его глаза предательски заблестели, а вскоре слёзы и вовсе защипали их. Встряхнув головой, тот продолжает: — Я буду работать! Я сел писать этот ебучий роман, чтобы не только поделиться с кем-то своим горем, но и заработать денег! Я глотаю энергетики банками, не высыпаюсь, так как вечером сижу над тетрадями с конспектами, а ночью за компьютером с очередной почти допитой банкой, и всё это потому что я хочу вернуться назад! Я буду гробить своё время и здоровье, но я добьюсь того, что мы с мамой вернёмся обратно, и она будет работать на укороченной смене! Я обязательно сделаю так, что у неё будет больше свободного времени, которое она уделит мне!       Тот не выдерживает. Из лазурных глаз брызнули слёзы, быстро потёкшие тонкими дорожками по бледным щекам. Хочет уйти, собирает свои вещи, но Осаму разворачивает юношу лицом к себе, сжав его плечи, и смотрит в чужие глаза. — Чуя, спокойно. Прости.       Озаки хочет попятиться назад, но просто некуда, поэтому неожиданно для себя садится на стол, поворачивая голову вбок и смотря в окно, за которым постепенно темнело. Солёные капли так и бегут вниз, торопливо скатываясь в одну на подбородке, которая после этого падает на уже закрытую тетрадь. Мори так и стоит напротив, буквально не давая слезть со стола, словно выжидает что-то. Оба какое-то время молчат, будто даже едва слышимый шорох может окончательно испортить конфузную ситуацию. — Мне в любом случае больше нечего делать. Ещё долго буду жить с такой скумбрией в одной квартире.       Чуя шипит эту фразу, после чего всхлипывает, одной рукой вытирая щёки. Тот настолько погрузился в свои размышления, что даже не стал упрекать Осаму за то, что тот уж слишком близко стоит к нему. Интересная картина получается: низенький рыжик сидит на столе, чуть раздвинув худенькие ножки, а между ними, упираясь коленями в край стола, стоит высокий шатен, держа обе свои руки на чужих плечах, в то время как Озаки сжимает уже успевшую немного промокнуть тетрадь. Благо, обложка толстая, страницы не должны пострадать, иначе размокшие конспекты окончательно вывели бы того из себя.       Теперь Чуя повернулся к Мори. Оба дышали в редкий такт, внимательно глядя друг другу в глаза, словно тонули в них. За несколько секунд шея литератора уже успела затечь, так как голова была задрана вверх, поэтому тот, немо, немного болезненно простонав, опускает взгляд, свободной рукой трёт шею, после шепчет: — Отойди. Мне неудобно.       Осаму усмехается, но покорно отходит назад, садится на край кровати, а Чуя так и сидит на столе, пытаясь придумать, что сказать, однако детектив начинает первее: — Почему решил поступать на литератора? Чем тебя заинтересовало это?       Рыжик осклабился, показывая белые, ровные зубы, заправляет прядь рыжих волос за ухо, вновь закидывает правую ногу на левую и начинает: — Меня ещё с раннего детства интересовали японские сказки. Читал взахлёб, бывает, меня выгоняли гулять, а я тайком забирал книгу, укрывался где-нибудь, где нет никакого шума, и читал, о чём родители нередко узнавали, и мне конечно же прилетало по шапке от отца. Тот считал, что учиться, конечно же, надо, причём очень хорошо, но и ограничиваться от мира тоже нельзя. Временами у меня даже забирали книги и чуть ли не выпинывали на улицу, говоря, что нужно именно гулять, общаться с ровесниками. Потом, ближе к подростковому возрасту, я начал читать уже более взрослую прозу, совсем других писателей. Затем перешёл и на иностранную. Помню, была ситуация, когда мама застукала меня ближе к двум часам ночи со включённым светом в моей комнате и читающего Фицджеральда.       В тот вечер оба посмеялись от души, совсем позабыв о крепкой вражде, будто бы её никогда и не было. Чуя и Осаму узнали друг о друге много нового, может, стали чуточку ближе. А хотя, возможно, это — всего лишь попытка отвлечься от событий, резко и неожиданно свалившихся на плечи обоих парней.