Restriction

      К сожалению, время нельзя остановить. Оно капает, как роса с листка: медленно, но верно. Летние каникулы близятся к концу, вот-вот начнётся второй триместр, а Накахара и Мори всё никак не могут найти общий язык. Вернее, уже не Мори, а Дадзай… — Да почему ты за мной повторяешь?! — Я всего лишь сменил фамилию, как это сделал ты! — Вот именно! Как это сделал я! Тебе-то зачем?! Неужто свою родную семью возненавидел?!       В голосе рыжика явно слышался сарказм, который не заметит только глупый человек. Тот отшвырнул на ближайший комод красную книжку брата, в которой красовались две строки: одна с именем — Осаму, а другая с новой фамилией — Дадзай, после чего плюхнулся в кресло, раздражённо взявшись за яркие волосы. — Таким образом я решил… — шатен запнулся, но через пару секунд продолжил, — поддержать тебя, что ли. Не быть же тебе изгоем в семье навеки. Я тоже, можно сказать, слегка отрекусь от них, тем самым, возможно, наконец-то смогу хоть немного, но поладить с тобой. Я иду на такие жертвы ради тебя. — Не неси чушь! Просто заткнись, если не можешь нормально отвечать на вопросы, пока я сам же не заткнул твой рот недостающими двадцатью сантиметрами, над которыми ты так любезно шутишь!       Осаму смеётся, а Чуя сильно прикусывает нижнюю губу и заливается бледной краской, поздно опомнившись. Как он мог взболтнуть такую ерунду и даже не заметить этого? Впрочем, это не так важно. Как минимум для шатена, который, в свою очередь, с искренней улыбкой на лице упал на колени перед литератором, придвинувшись к нему и уверенно потянувшись левой рукой к его коленке, чтобы ухватиться за неё, а правой к ширинке джинс. Накахара взвизгнул, но вовремя упёрся ступнёй в грудь парня и оттолкнул от себя, параллельно крикнув: — Идиот! Не трогай меня! — Ты предложил мне сделать это. — кареглазый смотрел в голубые омуты уверенно, стойко, что окончательно добивало однокурсника, — Я могу. И вряд ли буду против. А ты сам же отталкиваешь меня. Хоть опыта с парнем до этого у меня не было, но на минете я точно не проколюсь. Жалеть об отказе потом не будешь? Соглашайся, пока я добрый.       Бывший Озаки вновь находится на пределе терпения, ещё немного — и всё может дойти до кулаков. Тот лишь горько усмехается, резко поднимается с кресла и чуть ли не бежит в ванную комнату, которая толком была единственным местом, где рыжик мог закрыться и побыть наедине со своими мыслями и полной тишиной.       Большую часть летних каникул он провёл сидя на балконе и строча на компьютере текст, к которому возвращался довольно часто. Когда ему надоедало, глаза болели, или же вдохновение оказывалось исчерпанным, шагал по Йокогаме, слушая музыку в наушниках, а затем возвращался домой, если эту квартиру, конечно, можно было назвать домом. Так и пролетели долгожданные длинные выходные. И вот, теперь тот сидит за одним из самых дальних мест в аудитории и впервые вместо того, чтобы слушать лектора и вести упорный конспект, настукивал кнопкой ручки о деревянную парту какую-то быструю, оптимистичную мелодию и глядел в окно. Проще говоря, ворон считал, в то время как мужчина средних лет втирает ученикам первого курса необходимую теорию. Докатился, чёрт возьми, прилежный парень.       Конечно же Накахара не рассматривал медленно плывущие по небу облака и не обдумывал, как бы в том самом романе описать этот необычайно скучный и, впрочем, дерьмовый день, начавшийся с очередной ссоры с Осаму. Он думал о тех самых словах, сказанных шатеном в один из летних деньков. Неужели он настолько опустится, чтобы из шутки сосать своему ненавистному брату? Да бред сивой кобылы. А может… он действительно не был против этого?..       Чуя резко мотает головой, отгоняя от себя подобные противные мысли, пытаясь сосредоточиться на новой теме, и буквально через десяток секунд тот уже увлечённо пишет конспект по истории древней литературы. Выходит из масштабной аудитории уставшим, но с более-менее хорошим настроением…       Пока не сталкивается с Осаму, по инерции пятится назад, чуть ли не спотыкаясь, а из рук вываливается толстая тетрадь. Чёрт возьми, эту дылду придётся терпеть здесь ещё весь год, пока тот не пройдёт теорию права и не свалит в какое-нибудь специальное заведение, где его уже действительно будут готовить к сложной, опасной, но довольно интересной и востребованной работе. — Смотри, куда прёшь, скумбрия! — Ой, тюлька, прости, не заметил тебя. Под ноги не смотрел.       Шатен хихикает, но наклоняется одновременно с Накахарой, чтобы поднять упавшую тетрадь, и их руки случайно соприкасаются. Чуя отдёргивает ладонь, поморщившись, и бубнит себе под нос: — Не трогай меня. Гадко. — Тебе даже сквозь перчатки противно?       Шикнув, литератор хватает нужную ему вещь, позже подскакивает и быстрым шагом плетётся в туалет. Будь проклят этот детектив, издевается над бедным и несчастным братом с самого раннего утра, в шутку стянув с него одеяло и попросив дать почитать, что он там настрочил нового в автобиографическом произведении.       Рыжик распахнул окно, тут же нервно выдохнув дым на улицу. Держа между указательным и средним пальцами сигарету, тот глядел на улицу, уставившись на уже давно переставшую цвести сакуру. Его сердце сжалось от некой тоски, ведь тот упустил эту чудесную весну, замечательные дни, когда по всей Йокогаме разлетаются нежно-розовые лепестки, так как постоянно закрывался в ванной комнате, чувствуя себя лишним человеком в этом мире. А всё из-за чего? Из-за этого идиотского романа между Огаем и Коё. Будь проклят этот врач из взрослой поликлиники. — Ты даже здесь без курения не обойдёшься?       Чуя вздрагивает, оборачиваясь. Конечно же тот срывается на шатена, кричит на него, поливает грязью, как только может. А он только выслушивает это, временами громко и тяжело вздыхая. Вскоре тот вспоминает те самые мгновения у заднего входа в бар. Как их губы соприкасаются, как их языки жадно, страстно сплетаются, как длинные пальцы сжимают стройную талию, а другие оказываются на плечах, на шее, на затылке Осаму — где только получится. И усмехается, когда понимает, что он был бы не против повторить это, тем более сейчас в уборной никого нет… — Придурок, убери от меня свои лапы!       Еле-еле успевает выкрикнуть Накахара, как его затыкают уже вторым поцелуем. Тот краснеет, но упирается в грудь однокурсника, пытаясь отпихнуть его от себя, однако даже не думает пытаться пнуть его в колено или тем более между ног. Когда понимает, что сопротивляться тщетно, расслабляется и сразу же охает, так как их влажные языки соприкасаются. Парень раздражённо прикрывает голубые глаза, сильно сжимая плечи парня, как бы говоря: «Придём домой, и я тебе врежу».       Но после произошедшего Чуя не кричит, не бьёт парня. Неужели он смирился? Или же… вообще не был против? Сложно это всё. Но, по крайней мере, тот не врезал сводному брату дома. Быть может, между ними и правда вспыхнула искра чувств?..

***

— Ну дай! — Нет.       Усмехнувшись, Осаму кладёт затылок на колени Чуи, смотря на того снизу вверх и сделав детские глазки. — Ну дай, дай, дай!       Рыжик, цокнув, отложив не закрытый ноутбук на тумбочку, и дал щелбан юноше. — Впервые я смотрю на тебя сверху. И даже в честь этого праздника я тебе не дам прочитать.       Грустно вздохнув, Дадзай всё-таки поднимается с колен Накахары, а когда тот расслабляется, хватает его ноутбук и, смеясь, убегает в свою комнату, моментом запираясь. Всё, что Чуя успел сделать — это только крикнуть тому вслед: «Уёбок, верни!» — и всё. Совсем скоро тот сначала кричит, а затем и вовсе долбится в деревянную дверь, чуть ли не каждую секунду угрожая, мол, если ты не откроешь, я тебе все ногти до единого вырву, в ответ на что Осаму смеётся, но из-за своего стола не поднимается. Литератор отчаянно воет и, всё-таки сдавшись, облокачивается спиной о ненавистную дверь, ставшую преградой к этому бесячему юноше, оседает на пол, сжав свои волосы по корни и выжидая, когда это всё-таки закончится.       «Я ненавижу этого придурка, потому что он вытворяет такую ересь… например: стою я в уборной, курю, никому не мешаю — и тут эта заноза выхватывает прямо из моих пальцев сигарету и тушит о ненавистную мне с того момента раковину, выбрасывая в урну, после чего, мать вашу, целует. Да, целует, только тогда, козёл этот, будучи трезвым. Ну и в тот момент я обо всём позабыл. Ноги свело, мозги отключило, рассудок вышибло. Делал вид, что сопротивлялся, чтобы не показаться слабым человеком, а на деле поддавался ему, потому что… есть у меня что-то к этому придурку, есть! Не могу же я вечно ненавидеть человека, фактически ставшего одним из самых близких мне, пусть даже и против воли нас обоих! Не могу!».       Из уст Осаму вырывается смех. Долгий, протяжный, искренний. Позже тот затихает, а ещё через пару секунд слышатся приближающиеся шаги. Чуя моментально подскочил, хотел уже было убежать в ванную и закрыться там, чтобы не слышать позорный ответ на написанное, однако детектив опередил литератора, которого схватил за запястье, довольно усмехнувшись, а другой рукой протянул тому закрытый ноутбук. — Последний отрывочек особенно замечателен, Накахара Чуя.       Эту фразу он проговаривает сладко, но с некой издёвкой. Вот же… убить мало. Не мешало бы язык вырвать, чтобы больше не спизданул подобной хуйни, и глаза, чтобы не лез, куда не просят.       Накахара, рявкнув, вырывает свой ноутбук из чужих пальцев, бросая его на присвоенный себе диван, а после этого действия… — М?       Хватает шатена за воротник до сих пор не снятой рубашки, тянет на себя, попутно поднимаясь на носки, и целует. Такого поворота событий Осаму уж явно не ожидал. Чего угодно: удар кулаком по лицу, нож в живот, харкание под ноги, но уж точно не поцелуй взасос… а Накахару случайно не подменили? Или же строчки, написанные в текстовом документе, были правдивы? Скорее, второй вариант.       Между тем Чуя обвивает обеими руками шею Дадзая, в свою очередь как он сжимает стройную талию однокурсника, моментально углубляет поцелуй, буквально впиваясь в мягкие губы и заигрывая с влажным языком. В тот момент земля ушла из-под ног обоих, и чтобы хоть как-то держать равновесие под контролем, шатен грубо, резко вжимает рыжика в стену, параллельно прикрывая глаза. М-да, это уже по счёту их третий взрослый поцелуй, но сами они как дети: ссорятся, мирятся, а вскоре спокойно играют вместе, будто ничего страшного и критичного в помине не было. Первым отстраняется Чуя, чуть поворачивая голову в бок, и жадно глотает ртом воздух. Эти поцелуи с Осаму такие изнурительные, такие душащие… но такие страстные, сладкие, что, если бы им обоим пришлось умереть здесь и сейчас по любой причине, они бы точно задохнулись в губах друг друга. — Неужели это — конец нашей длительной ссоры? — Возможно. Но ты навсегда останешься для меня глупой скумбрией. — Я тоже люблю тебя, тюлька моя.       Оба смеются, а рука Осаму оказывается на чужом затылке, осторожно поглаживая его, в то время как Чуя пихает того в плечо, хихикая. — Ты меня так называешь, всё ещё шутя над моим ростом? — Ну нет же. Как по мне, это очень мило. Да и созвучно с твоим именем. — Не милый я!       Они вновь рассорились, но только теперь в шутку, что очень даже радовало. Дошло до боя подушками, в ходе которого Дадзай случайно повалил Накахару на диван, оказавшись сверху. Всё это закончилось аккуратными, короткими, заботливыми поцелуями в губы, щёки, кончик носа, лоб. Так продолжалось до тех пор, пока не послышался стук в дверь. Шатен резко соскакивает с дивана, а Чуя вслед за ним, отряхиваясь. — Тц… — тот раздражённо цокает, начиная поправлять разжёванную постель, — иди дверь открой, а я пока кровать застелю. Иначе начнут допрашивать, мол, опять всю квартиру разгромили, теперь ещё и кровать Чуи не пожалели?       Осаму кивает, послушно направляясь к двери. С того момента подростки вновь похолодели друг к другу, но теперь только в театральном смысле. На самом деле они всё ещё желали оказаться вдвоём в этой квартире ради новых прикосновений друг к другу. Только когда оба сидели на разных концах апартаментов, поняли всю серьёзность, сущность этой ситуации. Хоть у обоих до этого были и влюблённость, и отношения, нынешние чувства ощущались, как первые. Такие же бурные, необычные, из-за чего на лице обоих вспыхнул яркий румянец. По причине того, что литератор находился на кухне, так как личной комнаты, как таковой, у него всё ещё не было и быть не могло, Коё заметила, что её сын покраснел, начала беспокоиться, чуть ли не порхать вокруг юноши, расспрашивать, всё ли хорошо, не заболел ли он, а когда потянулась ко лбу, дабы дотронуться до него и понять, нет ли у него температуры, хлопнул женщину по кисти. — Нормально всё со мной! Не трогай меня!       Такой грубости и резкости Огай, находящийся недалеко, был поражён, но не смог ничего сказать. Лишь положил руки на талию своей любимой, сказав, что Чуя скорее всё ещё зол из-за произошедшего между ними, и его пока что трогать не надо. Вздохнув, Коё всё-таки ушла с кухни, а брюнет — за ней, словно хвостиком. Так Чуя остался наедине с музыкой, играющей в наушниках, компьютером с большим текстовым документом и открытой, но всё ещё полной банкой энергетика.

***

      Коё была права насчёт того, что Чуя нехорошо себя чувствует. Правда, температуры, насморка и кашля не было от слова совсем. Тот слёг с переутомлением, ведь утром, днём и вечером была изнурительная учёба, а ночью — роман. Конечно же тот не высыпался, хотел клевать носом на парах, но вкладывался по полной, говоря самому себе: «Вот дома ночью отдохнёшь, а сейчас нельзя ни слова пропускать». Ещё через недельку терпения организм Чуи не выдержал, и тот умудрился проспать несколько будильников, даже бровью не повёл. Вся «семья», конечно же, хотела разбудить Накахару, так как впереди утомительная учёба, но всё-таки воздержалась. Он действительно устаёт, много пашет. Пускай отдохнёт пару-тройку денёчков.       Чуя мирно сопел, закутавшись в белоснежное тёплое одеяло, до тех пор, пока не раздался звонок. Раздражённо цокнув, тот, не открывая глаза, тянется к телефону, даже не смотрит, кто именно звонит, лишь снимает трубку, прикладывает к уху и хрипло шепчет: — Алло? — Тюлька моя, ты как? — Чёрт возьми, скумбрия безмозглая! Я спал вообще-то! Домой придёшь, и я тебя выебу так, что ты неделю не сядешь!       В трубке слышится искренний бархатный смех. — Я подумаю над твоим предложением, Чуя. А так, я хотел разузнать о твоём самочувствии. Переживаю ведь. — Да херово! — тот едва слышимо зевает, прикрывая рот рукой. — Спать хочу, но уже сомневаюсь, что вскоре усну. — Ох, бедненький… У меня сейчас окно, а затем последняя никому не нужная пара с лекцией по праву, которое я наизусть знаю. Может, мне прийти домой, убаюкать тебя? Хочешь? — Осаму, не неси бред. Без твоей помощи обойдусь. Ты и так много пропускаешь. Сколько уже пар ты пропустил? Помни, что границу тридцати трёх процентов переступать нельзя. — Ладно, ладно, не занудничай! Досижу я это право, но потом, дома, тебя ждут мои поцелуи и объятия.       Между обоими парнями раскрутился обычный разговор касательно всех тем подряд: начиная нежными повторными признаниями в самой искренной любви и заканчивая жалобами на то, что Чуя безумно хочет полежать в тёплой ванне, держа в руке бокал любимого вина, однако вставать вообще не хочется, да и скорее всего голова сильно закружится в случае подъёма с кровати, а этой бутылочки красного сухого не было дома. Осаму смеялся, обещал, что по пути домой заскочит в винную лавку и обязательно принесёт бутылочку желанного алкоголя.       Со временем Осаму понял, что этот тихий, слегка хриплый от усталости голосок похож на… сдерживание стонов. Да, это действительно было так. И, признаться, очень даже возбуждает. Не выдержав, Дадзай тянется к своим брюкам, зажимая телефон между ухом и плечом, из-за чего звон пряжки ремня был заглушён. Чуя не понимал, в чём причина резкого затишья, а затем и глухих, тяжёлых вздохов. В качестве ответа на короткую, но ясную фразу «Хэй?», Накахара получает жаркий шёпот: — Чуя, разденься… — Осаму, ты дурак? — Ничего не спрашивай. Просто разденься, прошу. Ты сам же потом останешься доволен…       Литератор что-то ропщет, но всё-таки покорно приподнимается, стягивает с себя домашнюю футболку, а затем и нижнее бельё, отбрасывая лёгкую ткань на другой край дивана. — Ну и? Что ты хочешь? — Проведи рукой по своему органу…       Издав тяжёлый вздох недопонимания, Чуя всё-таки выполняет то ли просьбу, то ли приказ — аккуратно, плавно, едва ощутимо касается тремя пальцами пока что не вставшей чувствительной плоти. Осаму, тварь эдакая, словно находится рядом с ним, так как смог понять, что это было всего лишь, так сказать, лёгкое, максимально слабое туше. — Ещё… доведи себя до состояния эрекции… — Дадзай! — не выдержав подобную наглость, Чуя впервые назвал того по взятой в качестве псевдонима фамилии. — Ты совсем ебанулся?! — Ч-ш-ш, не кричи. Просто послушай меня, пожалуйста. Проведи пальцем по своей головке, в то же время лаская всю длину. Постанывай в трубку для меня. Говори, как ты хочешь меня. Пожалуйста…       Злобно и немного изнурённо прорычав излюбленную фразу «Да чёрт возьми», Накахара всё-таки, образовав некое кольцо из пальцев, обхватывает свой орган, начинает двигать рукой вверх-вниз. Правда, пока что без замечательных звуков, так как возбуждения, как такового, всё ещё не было. — Мне не на что дрочить. — рыжик хитро усмехается, специально останавливаясь. — Я и тебя послушать хочу.       Закатывая глаза, Осаму всё-таки расслабляется, начиная чуточку набирать темп и теперь не прикусывая губу, а приоткрыв рот и откинув голову назад, на бачок толчка, на котором так удачно расположился. Ну а что: сейчас свободная пара, можно и в кабинке туалета закрыться, мастурбацией заняться. Разве в уставе написано, что развлекаться рукоблудием в университетском туалете запрещено? Ну вот и всё, это снимает все вопросы.       Вздохи вперемешку с тихими, бархатными стонами, признаться, начинали возбуждать Чую. Цокнув, тот всё-таки продолжил движения рукой, параллельно оглаживая уязвимую головку, почти сразу же ускоряясь. Оба стонут, занимаясь дрочкой друг на друга — проще сказать, сексом по телефону, один, лёжа на кровати из-за переутомления, а другой, закрывшись в одной из кабинок уборных… просто замечательно. Не хватало ещё и минет потом сделать в той же мужской комнате. Просто вах. — Введи в себя один палец, двигай им… — Ты точно с дуба рухнул.       Однако Чуя всё-таки ставит телефон на громкую связь, кладёт его рядом с головой, послушно собирает указательным и безымянным пальцами другой руки со своей головки капельки предэякулята, позже вводит влажный палец внутрь, издав громкий, тяжёлый вздох непривычности чувства наполненности. Через пару-тройку десятков секунд он добавляет второй, толкается вглубь своего тела, раздвигая чувствительные стенки. — Затрагивай свою простату… — Обойдёшься. Слишком многого хочешь, Дадзай. — Почему ты стал называть меня по фамилии? — Потому что хочу! Это — не самая лучшая тема для разговора в данной ситуации. Просто заткнись.       В трубке послышался довольный смешок, а затем и новые выдохи наслаждения в области между ног. Те шептали слова любви, но очень редко — всего лишь каждый по пару раз, зато довольно часто, буквально каждую секунду, юноши могли довольствоваться стонами друг друга. — Чуя, я хочу тебя… — Мгх… Дадзай, я не разрешу тебе сделать это по приходе домой. Я и так слишком устал, и ты ещё со своим желанием заняться самоублажением, разговаривая по телефону… Лимит исчерпал! — Ч-ш-ш, просто скажи, что ты тоже хочешь меня… — Чёрт… хочу я тебя! Хочу, чтобы вместо пальцев на моём члене оказался твой блядский язык, твои тёплые, даже, скорее, горячие губы, из которых так часто льются бредовые выражения, а вместо моих пальцев во мне оказались твои. Наверное, они длиннее моих… — неловко хихикнув, Чуя всё-таки стонет куда громче, теперь умоляюще шепчет, — Осаму, ты позволишь мне кончить?       Казалось бы, странный вопрос, ведь Накахара всегда делает всё, что захочет, а сейчас разрешение даже на достижение оргазма выпрашивает. Полный бред. Здесь есть два варианта: либо он настолько жалок, что позволяет кому-то овладеть собой, либо же просто опьянён этой смущающей, необычной, но непомерно приятной ситуацией — скорее всего, верен будет второй случай. — Конечно… Сделай это, прокричав моё имя, хорошо?       Рыжик послушно угукает, никак не замедляет максимальный темп и вскоре изливается на свою правую руку, кратко выкрикнув «Осаму!», который, в свою очередь, тихо смеётся, затем позволяет нескольким тяжёлым вздохам и глухим стонам вырваться из его уст — и тоже достигает пика, сведя уголки бровей к носу и закатив глаза. Встряхнув затёкшей левой рукой, Чуя изнурённо поднимается с кровати, сначала даже пошатывается из-за ожидаемой нахлынувшей на него головной боли, лёгкой тошноты и пелены перед глазами, но потом, отойдя от этого, плетётся в ванную комнату, дабы смыть эту жижу со своих пальцев. Осаму, застегнув брюки обратно, вылезает из излюбленной кабинки и повторяет действия однокурсника, всё ещё держа телефон между плечом и ухом. — Чуя, ты как? — Такое ощущение, что сейчас сдохну от усталости прямо у раковины.       Дадзай смеётся, включает воду в раковине, подставляет правую руку под слегка горячую воду, блаженно прикрывая глаза. — Не переживай, никто от оргазма не умирал. Но мне очень интересно, сколько ты продержишься, будучи здоровым и крепким! Как-нибудь обязательно проверю. — Мечтай!       После этого крика вперемешку со смешком литератор сбрасывает трубку, положив телефон на полку рядом с зеркалом.