Гнусность Бытия

Никогда не задавались вопросом, что есть человек? Проживая эту жизнь, вы никогда не смотрели дальше своего носа, ведь вы интересуетесь исключительно своим благополучием. Смысла человеческого бытия нет, и каждый сам находит его для себя всеми возможными способами, или же твое окружение ставит тебя перед какой-то целью. Это все очень нам знакомо, но вот что если этот смысл не будет найден или же будет потерян? Что остается человеку в этой ситуации? Бежать? Снова искать? Опустить руки? Каждый день, каждый час человество задается этим вопросом и принимает различные решения. Исходя из всего этого, человек — высокоорганизованное существо, способное мыслить, ставить ориентиры, но главной оплошностью эволюции был тот неучтенный ею фактор, что в этих мыслях это человеческое существо и убивает себя. _______________________ 21 марта 2022. — Я взял тебя под мою опеку, обеспечил крышей над головой. Ты должен меня понять, Дадзай, — Мори говорит это спокойным тоном, медленно потирая глаза тыльными сторонами ладоней. Он на нервах. — Он меня раздражает, и я не буду с ним работать, — выдвигает Осаму. — И с кем же ты согласен работать? — Я прекрасно справляюсь и в одиночестве, ты ли не знаешь, Отец. Мори часто жалеет об его выборе из-за такого надменного тона в его сторону, но, понимая насколько эффективен его работник, все сомнения и неудобства непременно улетучиваются. — Не зря ты лучший, — в этой реплике заложено столько гордости, но, к сожалению, не за Дадзая. Лаковые черные туфли сделали резкий поворот на сто восемьдесят градусов в направлении двери и медленно зашагали по кафельной плитке, оставляя за собой лишь эхо звонкого постукивания каблук. Подол плаща плавно извивается из-за попадания ветра через окно, которое является единственным источником света в зале, пока он, не торопясь, переступает с ноги на ногу. Темно-русые волосы не прибраны, некоторые локоны торчат так, будто их забыли состричь. На лице уже виден зачаток будущей ухмылки, ведь Осаму уже так давно понял, что его Отец любит себя и свои заслуги, что ему уже ни капельки не больно, ведь на данный момент это для него абсолютно нормально. Он просто поворачивает ручку, открывая дверь на себя, и входит в более освещенный коридор. — Я смотрю, ты у нас любимчик, да, Дадзай? — Чуя улыбается одним уголком губ, смотря исподлобья прожигающим насквозь взглядом карих глаз. Осаму в этот момент подошел к окну, в полной мере пропускающему свет пасмурного в сегодняшний день неба. Кажется, будет ливень. Начиная с края кристально чистого подоконника, он начал медленно вести от него двумя пальцами кисти, лишь бы чем-то занять себя в предвкушении ничем невпечетляющего диалога с Накахарой. Дадзай чувствует этот прожигающий взгляд, который буквально может сделать в нем немаленькую дырку. — Смотрю, ты у нас на втором плане, Чуя, — однобокая улыбка Накахары переходит в недовольный стук передними зубами. — Снова, Накахара Чуя, снова недостаточно. Парень среднего роста отрывает ногу от стены и ставит с громким стуком туфли о кафель. Рыжие локоны, заплетенные в хвост, отбрасываются за спину из-за резкой смены положения. Зачаток ухмылки Осаму теперь уже принял вид полноценной, что еще больше разозлило оппонента. Стук каблук о кафель резко пронесся эхом по коридору, и Чуя уже прижимал одной рукой Осаму за шею к белой, недавно побеленной стене. — Я бы на твоём месте держал язык за зубами. Такой вид тебе определенно не идет, — Накахара скалит зубы, наблюдая за взглядом Дадзая, который направлен совсем не туда, куда бы хотелось Чуе. Взгляд пуст, отправлен в небытие. Он наблюдает за пустотой, переполняющей его с того самого дня. Пустота терзающая, напоминающая о таком новом для него понятии как одиночество. — Я не понимаю, — хватка ослабевает, и Осаму еще несколько минут смотрит в ту же точку, что и ранее. Чуя стоит почти вплотную к нему, уже опустив руку и всё ещё наблюдая за застывшим взглядом. — Тебе нет смысла так вспыльчиво реагировать на правду, Накахара, — Осаму переводит взгляд к глазам Чуи. Накахара теперь уже смотрит хоть куда, но не ему в глаза. Они не выражают ни злобы, ни страха, совсем ничего, будто смотрят сквозь Чую. Снова раздаётся эхо уже привычного постукивания каблук о кафель, и Дадзай удаляется чёрным пятном среди стен, белых до того, что режут глаз. — Отец звал тебя к себе, — глухо послышалось из конца коридора. Чуя стоит неподвижно, смотря туда, куда смотрел ранее, пока черное пятно удаляется в по-прежнему режущих глаз белых недрах. Идя всё дальше и дальше по коридору, Дадзаю казалось, что он никогда не закончится. В конце протяжного коридора виднелась железная дверь, она казалась довольно крепкой издалека, но подойдя ближе, он каждый раз убеждался, что её вес не превышает и половины от его. Отворив дверь, он вышел во двор, над которым повисло до жути пасмурное небо, которое в любой момент могло дать тебе знать, что не взять зонт было твоим очень опрометчивым поступком за сегодняшний день. Дадзай подошел к швейцару и попросил его открыть ворота. Тот попросил его подождать минуту и пошёл выполнять поручение. Осаму в это время повернулся к зданию, из которого вышел, чтобы в сотый или тысячный раз рассмотреть его угрюмый вид, эти обваливающиеся кирпичи. Здание старое, но это самый приемлемый вариант для организации, которую возглавляет его Отец. Оно не бросается в глаза, и его с легкостью можно принять за склад какого-нибудь продуктового магазина. Сея конструкция расположилась чуть дальше города N, поэтому правоохранительные органы здесь нечастые гости. Ворота скрипнули, и Дадзай нервно скривил рот от звука, режущего слух. Ворота здесь тоже новым и не пахнут. Осаму медленно покачал головой в сторону швейцара в знак благодарности. Перед ним уже стояла машина типичного для него оттенка, в которую он быстро влез и захлопнул за собой дверь. Водитель был молчалив, что радовало пассажира. Поездка закончилась ровно тогда, когда на наручных часах Осаму наблюдал половину восьмого вечера. Выйдя из машины, перед ним открылся не менее мрачный вид шестиэтажного жилого здания. Вокруг не было ни души, а из всех шести этажей только в двух окнах горел свет. Обстановка двора, признаюсь, была менее угнетающей, чем обстановка подъезда, в который так спешно вошел наш обыватель. Ступени лестницы слегка обваливались, а за перила лучше вовсе было не держаться, чтобы потом не избавляться от заноз, которые убирались весьма проблематично. Дадзай, не торопясь, шагал по лестнице, наблюдая при этом за мигающей тусклым светом лампой первого этажа. Она очень плохо освещала ему путь, но при этом показывала поднимающемуся гадкость андерграундных стен подъезда. Дойдя до определенного этажа, он с трудом вставил ключ в замочную скважину двери и отворил её. В квартире было тихо, и даже не слышна была ругань злосчастных соседей. Он снял обувь о порог, и оставил её лежать в небрежном виде, пока сам помчался в кухню. Кухня была прибрана, но на предметах мебели сероватым налётом расположилась пыль, ведь Дадзай там просто не обитает. Сейчас он трясущимися руками открывает и начинает перерывать ящик кухонного гарнитура, пока не находит то, что искал. Затолкав вынутое содержимое ящика обратно, он открывает деревянную коробочку, где аккуратно в ряд лежат одоразовые шприцы и пара ампул морфина. Осаму будто лихорадит, со лба стекают капли пота. Он снимает и отбрасывает плащ в угол кухни. Отстегнув ремень, закатывает рукав белой рубашки до плеча, затем затягивает ремень выше локтевого сустава в качестве жгута. Когда он открывает ампулу содержимого, его состояние уже становится стабильнее, руки больше не трясутся. Чтобы нащупать вену, Дадзай делает несколько энергичных движений рукой и без колебаний вводит препарат. Он сползает всем телом по комоду кухни, отстегивая и отбрасывая ремень на пол, пряжка которого издает звонкий звук металла. — Меня так печалит факт того, что я могу вести беседу с тобой только в такой обстановке, — сглатывая слюну, проговаривает он. — Это странное чувство, Ода, оно становится всё сильнее. Такое ощущение, что оно через некоторое время заполнит все пространство моего тела и вытеснит меня, заменив собою. Что это, Одасаку? Это то чувство, о котором ты говорил? Боль? Разве боль бывает такой…