Гнусность Бытия

Как ты чувствуешь себя среди людей? Тебе комфортно или неловко? Что ты чувствуешь при контакте с ними? Ты боишься их, не так ли? Ты боишься что они разоблачат твою сущность, увидят настоящего тебя. ______________ 19.11.20. Хоть и почти конец ноября, снег до сих пор толком не выпал. Сегодня снова дождь, который уже давно, кажется, не заканчивается. Он то моросит, то снова резко начинает лить как из ведра. Сейчас последняя пара по фармакологии. Взгляд Дадзая прикован к припаркованным машинам, поливаемым большими каплями дождя, которые видно из окна аудитории. Стены здесь выкрашены в какой-то бежевый оттенок, успокаивающий глаз, а полы выстланы натуральным камнем, по которому Осаму нравилось нервно постукивать каблуком своей туфли. Сегодня он одет совсем непримечательно: черные классические штаны со стрелками, белая рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами ворота и те же черные лаковые туфли. На столе напротив него лежит кожаный чемодан, который он не откроет ни сегодня, ни завтра, ни на следующей учебной неделе. Все остальные в аудитории что-то нервно записывают, все время опуская и поднимая голову обратно, чтобы рассмотреть содержимое презентации. Он никогда ничего не записывает в тетрадь, главные моменты остаются у него в голове, а больше ему и не нужно. Во двор заезжает до боли знакомая машина, паркующаяся в свободном месте среди других. Дадзай, уперевшись подбородком о ладонь, равнодушно наблюдает за выходящим из машины человеком, который резко начинает бежать к официальному входу сего заведения. По окончанию пары, сравнимой с ожиданием своей очереди к терапевту без записи, Осаму накидывает плащ и направляется в вестибюль, где его уже ждет тот самый водитель машины, за которым он так равнодушно наблюдал на последней паре. Сидел он на черном кожаном диване, сложив ногу на ногу. На нем красовалась незаправленная черная в узкую белую полоску рубашка с до конца застегнутыми пуговицами воротника, темно-серые штаны и коричневого цвета туфли на маленьком каблуке. В углу дивана аккуратно был сложен бежевый плащ. Лицо его скрывалось за распахнутой местной газетой, видны были лишь растрепанные красновато-оранжевого оттенка волосы. Дадзай медленно подошёл к месту расположения мужчины и сел, сложив локти на колени, на диван напротив. Чемодан был отброшен на стол, находящийся между ними. Он сам не понимал его практической надобности и носил лишь потому, что нужно было чем-то занять руку. - Неужели Отец настолько обеспокоен моим благополучием, что присылает тебя встречать меня с каждого моего учебного дня? - Ода чуть выглядывает из-под краев газеты, отчего взору Осаму было удостоено лицезреть темноту его карих глаз, своеобразный разрез которых сделал их такими же доброжелательными, как и их носитель. - Он меня еще ни разу о таком не просил, - честно выдвигает Сакуноске, - это я беспокоюсь о твоем благополучии. Дадзай слегка склоняет голову на бок, по-прежнему смотря в глаза Оды. - А какое тебе дело до моего благополучия? - отрезал Осаму. - Даже мой уважаемый Отец так не тискается со мной, вернее сказать, что он совсем мною не интересуется. Ты, что же, решил за него поиграть роль моего папочки? - Осаму, ты должен понимать весь риск, которому ты подвержен в этом городе, - Сакуноске теперь свернул и отложил газету. - Так уж сложилось, что ты тоже во всем активно участвуешь. На самом деле только Ода называл Дадзая по имени, но Осаму уже привык к такому раскладу дел и считал это особым трюком Отца, рассчитанным на то, чтобы образовать доверительную линию между ними. - Думаешь я настолько глуп, чтобы меня схватили в подворотне и привязали к стулу? - выражение его лица не меняется, разве что тон становится более надменным. Сакуноске теперь ставит локти на стол и, сложив в замок кисти рук, кладёт на них побородок. - В большинстве случаев с тобой не станут настолько заморачиваться, а просто пустят пулю в лоб, - тон Оды становится более саркастическим. Осаму уже смотрит куда-то в сторону. По правде говоря, его задела собственная опрометчивость, замеченная Сакуноске. Знают они друг друга с восьмилетнего возраста Дадзая, когда он только вошел в приемную семью. Оде на тот момент было пятнадцать лет, и с самого прибытия Осаму туда он присматривал за ним и обучал необходимым навыкам. Сколько Дадзай себя помнит, Сакуноске был с ним постоянно, что было ему непонятно. Разве у него нет других дел, личной жизни. Никакой нормальный подросток не согласился бы тоскаться с малолетним упертым мальчишкой, обучая его чему-то, а в обмен на свои старания получать лишь недоверчивый взгляд или колкий упрёк. - Ладно, давай закончим быстрее, - выдвинул Дадзай, медленно вставая с дивана. Он медленно направился к выходу, слушая как Ода, не торопясь, следует за ним, глухо стуча по камню каблуками туфель. В машине было тепло и комфортно. В переднее стекло били капли дождя, которые время от времени убирались дворниками. Глаза Осаму прослеживали машины, двигающиеся им навстречу, слепя ярким светом фар. Поездка заняла чуть больше двадцати минут, солнце уже начало покидать горизонт, неудивительно, ведь скоро декабрь. Они подъехали к гаражу частного кирпичного дома, который имел достаточно опрятный вид. Сакуноске первым вышел из машины и принялся открывать гараж. Дадзай направился за ним как раз к тому времени, когда процесс был завершен. Ода вошел внутрь, а другой следовал за ним. Осаму был в этом доме как минимум два раза в неделю, пребывая в этом городе. С тех пор здесь произошла лишь смена расстановки мебели. В отделении гаража все так же тускл свет, и холоден каменный пол, но изобилие пространства покрывает все эти недостатки. С резким появлением яркого освещения Дадзай зажмурил глаза, а Сакуноске тем временем поднялся в дом. Осаму остался и начал осматриваться вокруг. Стены были окрашены в темно-серый оттенок, который ненароком сливался с окраской камня пола, что давало тусклости освещения выигрыш здесь. Из мебели в помещении гаража присутствовал лишь железный стол, протянувшийся почти по всей длине одной из сторон комнаты. Дадзай направил свой шаг к нему, оставляя за собой типичный стук каблук, который ему в последнее время опостылел. Он остановился и начал снимать туфли, одетые на босую ногу. Ступать после этого по полу имело пробуждающий эффект, который заставил его ускорить шаг до места конечного пункта. Бросив обувь рядом, Осаму устроился на столе и, подгибая колени к груди, отбросил голову к ледяной стене. Закрыв глаза, он расслабился всем телом, ловя момент, который прервало прикосновение чего-то мягкого к его коленям. - Переодевайся и надевай обувь, такие перепады температуры для нижних конечностей к хорошему исходу не приводят, - Сакуноске положил ему на колени аккуратно сложенную одежду для тренировок. - Я искренне не понимаю твоего беспокойства, - равнодушно выдвинул Дадзай. На это у Оды не нашлось ответа, и он просто поторопил Осаму настойчивым взглядом. Сакуноске оперся локтем о стол, наблюдая, как Дадзай снимает рубашку. Он считал теперь промежутки времени, которые прерывались отстегиванием новой пуговицы. Рубашка уже начала сползать с плеч Осаму, когда он направил взгляд на Сакуноске, но тот уже не глядел на него, а стоял в той же позе, сделав вид, что погружен в свои мысли. Переодевшись, они настроились к тренировке, занятие которой было обыденностью и необходимостью для младшего, ведь оставаться в форме теперь было обязательным в связи с работой отца, в которой он принимал хоть и малозначительное участие, но все равно был подвержен огромному риску. В любой момент сторона конкуренции могла использовать в корыстных целях ничего не подозревающего мальчишку. Сейчас Ода должен был отметить для себя, как усвоена техника рукопашного боя: Дадзай должен был усвоить защиту и на данный момент показать её на практике. Старший принялся наносить удары, которые другой блокировал без проблем. Удары Сакуноске были грубыми, не давали расслабляться. Они будто шли от совершенно чужого человека, действующего в самых корыстных целях, как и было задумано, ведь в какой-нибудь грязной подвортне тебя не будут угощать сладостями, хотя, возможно, и будут, но у этих вкусностей будет более грязная цель. Удар за ударом находил преграду на внешней стороне предплечья юноши, на котором потом пятнами лягут гематомы, словно пурпурные ирисы, цветущие в приятное летнее время среди ярко-зелёной травы, которой была бледная кожа Осаму. Вместе эти кровоподтеки и дерма создавали характерный контраст.. Младший начал сбавлять обороты, когда действия начали принимать автоматию, словно сердечные сокращения, он уже не был состредоточен, ведь каждый новый удар был предсказуем. Тут-то Ода его и подловил и, резким движением захватив чужое запястье, повалил оппонета на живот, параллельно захватывая и вторую его руку. Левая щека Осаму была прижата к холодному камню пола, дыхание участились, кровоток усилился, поэтому парень теперь чувствовал только жар, который прильнул к его голове. - Какое мне дело до твоего благополучия? Ведь ты спрашивал меня об этом недавно? - приблизясь к лицу юноши, убежденно возник Сакуноске. - Оставь свои подростковые закидоны для компании ровесников и послушай меня. Если ты где-то решишь расслабиться, то лежать будешь не с синячком под глазом, а в луже с пробитой головой, ведь тот, кто вступил с тобой в драку не сжалится, потому что изначально хотел видеть тебя издыхающим у своих ног. Он проговорил это строго, потому что был убежден в своих заключениях, потому что был прав. Дадзай все это время наблюдал за его взглядом, пока был прижат к полу. Как только повисла тишина, он сделал резкое движение головой в сторону старшего, намереваясь неожиданно ударить затылком ему по лицу, но тот был не глуп и своевременно увернулся. Руки юноши освободились от прежней хватки, и Сакуноске уже намеревался уходить, приподнимаясь с колен, но его руку вдруг схватили и сжали железной хваткой. Колени снова опустились, и к ним прильнуло юношеское тело, излучающее тепло, от перехода к которому волоски на коже парня приподнялись. Юноша как бы неуверенно прикасался к чужому телу, кладя руки то на бедра, то резко переходя на талию, возлагал голову к ногам, глубоко вдыхая запах одежды. Он шатко приподнялся и своими бедрами усаживался на чужие, окружая шею приятеля своими руками, плавно прижимаясь головой к голове, из-за чего Ода мог отчетливо слышать его частое дыхание. Талию Дадзая обхватили чужие руки, будуче жутко холодными. Осаму избегал теперь его взгляда, что даже прикрыл глаза. Его нижняя губа скользнула по очертаниям наружного уха другого, начиная с мочки и заканчивая завитком, который принял лёгкий укус. Юноша зарылся пальцами в короткие волосы приятеля, снова вдыхая его запах, который отдавал свежестью вымытых недавно волос. Парень отпрянул от головы того, чтобы всё же на свой страх и риск увидеть вгляд Сакуноске. Тот смотрел на него, как ему показалось, надменно, но при этом то ли с каким-то равнодушием, то ли он просто устал. Его очи были наполовину прикрыты, но он глядел тому прямо глаза, не отрываясь ни на секунду. Дадзай в этом вгляде видел интерес к нему, одержимость им и, прикрыв глаза, поцеловал его. Тот ответил ему незамедлительно. Их губы соприкасались и в тот же момент отрывались друг от друга, языки так же касались друг друга, губы принимали легкие укусы, которые оставляли приятный отёк. Руки обоих осваивали другие части тел. Ода легко снял обувь юноши и сжал его оголенные ступни, из-за чего дыхание того стало более частым, а поцелуй более пылким. Когда температура тела, оставшаяся после тренировки, начала спадать, Ода легко приподнял юношу за ягодицы, на что тот закрепил хватку рук у шеи, а ноги скрестил за спиной парня. Мальчик ни на минуту не давал покоя старшему, целуя его в шею, проникая языком в его ухо, заставляя ноги того подкоситься. В дом оттуда они попали по лестнице. Внутри чутью открывался приятный запах домашней еды и других ароматов, которыми пах Сакуноске. Здесь он поставил юношу на ноги, основываясь на том, что температура пола здесь не сравнится с той, что в гараже. Осаму не спешил останавливаться, как и его партнер. Прерывисто передвигаясь, они все же достигли кровати, которая была в спальне старшего. Юноша повалил того на мягкое одеяло, навалившись сверху. Его руки блуждали под белой футболкой того, очерчивая ребра, теребя рудименты сосков, что заставляло постанывать парня. Футболка Оды теперь оказалась где-то рядом, но не на его теле. Мальчик более настойчиво целовал того, более глубоко проникая языком в его рот, изучая ряд зубов, десна, вплетаясь в его язык полностью, он хотел слиться с ним, стать единым целым, но все же не хотел, чтобы он растворился в нем. Руки Дадзая неуклюже снимали его штаны, а потом мягко поглаживали бедра. Другие элементы одежды теперь аналогично покинули тело своего хозяина. Перед юношей предстало тело Бога Древней Греции, написанного на картине. Бледная кожа и подтянутое телосложение делали его плоть находкой для эстета. Мальчик уверенно спускался всё ниже, оставляя дорожку мягких поцелуев, которыми он настиг его член. Плоть пульсировала у него под языков, который заставлял рот парня издавать легкие стоны. Предварительно отыскав смазку, он продолжил заставлять своего партнера издавать грязные звуки, вставляя его член все глубже, что он достигал глотки. Не отрывая рта от процесса, Дадзай достаточно смазал свою правую руку и параллельно вставил средний палец в Сакуноске. Член того млел под действием языка юноши, а внутреннние стенки то и дело сжимали палец мальчика, которым он стимулировал простату парня. Сначала движения лёгкие, словно дразнящие, заставляющие просить о большем. Осаму одной рукой приподнял ногу парня за голень над собой, вызывая у того смущение, ведь теперь он будто открыт для кого-то не только снаружи, но и изнутри. Осаму теперь уже в темпе обвивал языком его член, который был уже на пике, но мальчик не давал ему закончить и переходил к внутренней стороне его бедер, расцеловывая их, кусая, всасывая, оставляя отметины, словно бордовые лепестки роз, шипы которых ранят, защищая тем самым цветок. Теперь к среднему пальцу добавился и указательный, в более быстром темпе стимулируя через внутреннюю стенку толстой кишки бугорок простаты. Осаму наблюдал как стекает смазка с его руки, капая на белую простыню, как входят его пальцы в ложе парня, но вдруг его прерывают, грубо хватая за русые волосы, и притягивают к себе. Губы парней снова встречаются, языки снова словно сливаются, растворяются друг в друге. Юноша сидит на парне, целует его, словно это их последний раз, словно бывшие любовники, решившие завершить свои отношения страстным сексом. Сакуноске уложил Дадзая под себя, сложив его прекрасные ноги себе на плечи. Предварительно смазанный палец вставил в юношу, делая ему почти моментально приятно ритмичными движениями. Мальчик целует его губы, щеки, нос и веки, после чего взгляд партнёра становится все рассеяннее, зацикленее на лице Осаму. Дадзай вставляет в его рот те самые пальцы, которые ещё пару минут назад были в том и теперь снова вернулись, на что парень добавляет палец и становится резче, заставляя другого постанывать чуть громче. Жалобный взгляд мальчика принуждает Оду быть грубее, но не довести до конца. Сакуноске обвивает член парня той рукой, чьё место занимает теперь его член, который входит довольно плавно, задевая простату, и обязывает вскрикнуть юношу от резко нахлынувшего удовольствия. Осаму шепчет грязности тому на ухо, параллельно постанывая, что заставляет вздрагивать парня, вынуждает сократить время процесса, ведь он уже почти на пике. Рукой он принуждает ускориться и юношу, параллельно входя в него ещё резче, ещё грубее. Оду привлекает факт того, что он может довести Осаму до такого состояния, при котором он, скуля, просит ускорится, желает, чтобы его содержимое осталось в нем. Парень запускает пальцы в каштановые волосы партнера, держась за них, чувствуя, как тот целует его шею, под кожей которой пульсируют вены. Он больше не может сдерживаться и, издавая окончательный стон, изливается в ладонь Сакуноске, который в свою очередь заполняет его изнутри, из-за чего ступни Осаму подкашиваются, а бедра охватывает судорога. Только теперь оба парня замечают, что сейчас уже довольно темно. Шторы в спальне наглухо закрывали окна, за которым снова шел дождь. Одасаку надел футболку и направился к окну, чтобы открыть его. Пачка "Chapman Gold" вскоре опустошилась, и комната заполнилась характерным запахом сигарет. Осаму сидел в ногах Оды, затягиваюсь последней сигаретой, чувствуя себя почему-то непривычно. - Ты веришь в Бога? - вопрос в каком-то ключе обыденный, но с другой стороны довольно щекотливый. - Нет, думаю, это просто способ себя утешить. А ты? - непринужденно вставляет Сакуноске, просто чтобы избежать паузы. - Я не знаю, мне как-то безразлично его существование, - отрезал другой, - знаешь, в одной из своих книг Ф. М. Достоевский упоминал строчку из текста Апокалипсиса: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг... "* - цитировал Осаму. Этими строчками он многое дал понять о себе, как бы не хотел показывать грязь своего внутреннего мира, открыться именно этому человеку, чьи ноги сейчас будто были крепостью для него, ему хотелось больше всего. Ода настороженно взглянул на него, и хорошо, что тот не мог видеть его взгляда, который таил страх. Это был взгляд прозревшего человека, понявшего все для себя. - Ты счастлив? - спросил Сакуноске, будто убегая от темы, но это было совсем не так, и Дадзай это понял. - "Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту."* - отрезал Осаму. - И в какой вторник ты станешь вдруг счастлив? Или нет, в среду? В какую среду, в какую ночь среды? - Ода понимал, к чему он клонит, но всё же решился поинтересоваться. Осаму вдруг повернулся к нему и стал наблюдать его взгляд, который не изменился с момента в гараже. Он сел на его бедра, скрестив ноги за его спиной, и снова впился в его губы, оставляя отёк за отёком, которые приятно покалывали, а потом начинали ныть, словно старые раны, вопоминания о которых приносили лишь отрадный скрежет на душе. - Надеюсь, что ни в одну из ночей сред, - сквозь поцелуй прошептал Дадзай. _________________ В Апокалипсисе ангел клянется, что когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Время не предмет и способно гаснуть в уме. Меня же это время пожирает изнутри, каждая минута словно пытка. Я до сих пор до конца не познал сего понятия, называемого счастьем.