Двенадцать дней Рождества

***

«Балет: Что-то чистое в этом сумасшедшем мире». − М. Коупленд

***

Долгое время, всякий раз, когда Джон думал об этом, он приходил к выводу, что последнее хорошее Рождество было, когда ему исполнилось десять. Тогда семья всё ещё была счастлива, или, по крайней мере, ему так казалось. Ёлка была огромной, на самом деле слишком большой для слегка обветшалого муниципального дома, но она была великолепной. Носки были набиты сладостями и крошечными сокровищами. И он получил в подарок красный велосипед BMX, о котором мечтал всю жизнь. Папа много пил, да, но это же Рождество, верно? Мама выглядела немного тихой, но она уже несколько дней убиралась и готовила, так что, наверное, просто устала. Гарри была в настроении, которое на самом деле ничем не отличалось от любого другого дня. Они позавтракали, всё ещё сидя вокруг рождественской ёлки, сочными бутербродами с беконом и жирным тортом, который прислала бабушка, и казалось, что жизнь не может стать лучше. На улице было холодно, но снега не было, поэтому он взял новый велосипед и катался на нём взад и вперёд по улице, пока его руки не замёрзли, а из носа не потекло. Потом он вошёл внутрь, и они все сели за стол, съев слишком много всего на ужин. Папа продолжал пить, а все остальные стали ещё тише. И всё же это был хороший день, подумал Джон. Но этот сочельник, шесть лет спустя, был самым худшим за всю историю. Ёлка была ужасной пластиковой штукой, которую мама купила в «Вулворт». Никому даже в голову не пришло повесить носки. Гарри вернулась домой, но всё, что она делала, это хандрила или спорила с папой. Она то и дело выскакивала к телефонной будке на углу, чтобы позвонить своей девушке, и папа каждый раз приходил в ярость. Они вдвоём пили и пили, цепляясь сердитым словом за сердитое слово. Джон наблюдал из угла, зная, что должно произойти, но не в силах что-либо с этим поделать. Это было всё равно что смиренно наблюдать, как два поезда несутся навстречу друг другу по одному пути. Катастрофа была неизбежна. Мама явно приняла пару своих обезболивающих таблеток, поэтому просто сидела и смотрела, ничего толком не видя. Она также осознавала неизбежность этого, но болезнь сделала её слишком бледной и слабой, чтобы что-либо предпринять. Фарфоровая ваза стояла на каминной полке столько, сколько Джон себя помнил. Она не была ни ценной, ни даже красивой. Но это было знакомо. Когда Гарри подняла вазу, в комнате на мгновение воцарилась тишина. Полёт вазы, казалось, происходил в замедленной съёмке, и когда та врезалась в стену рядом с папиной головой, в комнате словно взорвалась бомба. Мужчина с рёвом бросился на свою дочь. Джон взглянул на маму, которая, казалось, почти спала. Затем, когда папа и Гарри накричали друг на друга, а она пьяно увернулась от его пьяных ударов, Джон просто схватил свою куртку и вышел из дома. Это было похоже на разрыв. Потеря. Счастливого грёбанного Рождества. Воздух был таким холодным, что у него заслезились глаза. Он сердито вытер слёзы и зашагал прочь.

***

Шёл лёгкий снег, но ветра не было, и между облаками луна заливала город бледно-золотистым светом. Джон натянул перчатки и новую вязаную шапку от бабушки и пошёл, не имея ни цели, ни даже желания её достичь. Метро и автобусы не будут ходить до Дня Подарков, так что он просто продолжал идти. Других людей на улице было немного, если не считать пабов. На самом деле он понятия не имел, где находится, и ему было всё равно. То, что его не было дома (что бы это сейчас ни значило), было всем, что имело значение. Затем, как ни странно, он услышал музыку, доносящуюся откуда-то сверху. Это звучало смутно знакомо, но он не мог вспомнить мелодию. Охваченный любопытством, он остановился на тротуаре и посмотрел вверх. Там, на крыше закрытого магазина, где продавали кебабы, он увидел движущуюся одинокую фигуру. Казалось, что та почти танцует. Он огляделся и увидел несколько шаткую пожарную лестницу, прикреплённую к стене магазина. Он принял решение, даже не подумав об этом. Ступеньки были немного скользкими, поэтому он осторожно поднялся на крышу. Только добравшись до вершины, он наконец смог распознать музыку. В прошлом году его класс ходил в Ковент-Гарден на представление Королевского балета «Щелкунчик». Джону это понравилось больше, чем он думал, поэтому он игнорировал нападки своих товарищей по футбольной команде. А сейчас музыка, которую он помнил с того дня, звучала из маленького проигрывателя компакт-дисков, установленного неподалеку, и одинокий танцор грациозно двигался в золотом лунном свете и снегу. Джон был очарован, даже если это был первый раз, когда он по-настоящему понял это слово. Парень выглядел примерно ровесником Джона, но был выше и стройнее, с копной тёмных, заснеженных кудрей. Он был одет в чёрные джинсы и чёрную толстовку и, казалось, даже не замечал, что теперь у него есть аудитория. Несмотря на лёгкие хлопья снега, падающие на плоскую крышу, танцор кружился и прыгал, будто находился на сцене самого Королевского оперного театра. Джон подумал, что это была самая прекрасная вещь, которую он когда-либо видел. Подняв руки над головой, парень кружился по узкому кругу, казалось, невероятно долго. Наконец он замедлил шаг, а затем остановился, опустив руки и склонив голову. Музыка тоже прекратилась. − Это было потрясающе, − сказал Джон приглушённым голосом. Может быть, парень всё-таки знал о его присутствии, потому что, казалось, не удивился, услышав его голос. − Ты так думаешь? − вот и всё, что он сказал, подняв голову и с любопытством уставившись на Джона. − Конечно! Это было великолепно. Парень пожал плечами. − Мой arriere был немного неаккуратен, − сказал он. − Ну, ты танцевал на снегу, − заметил Джон, совершенно не представляя, что такое arriere. Он наблюдал, как парень переобулся и набросил пальто. − Здесь холодно. Я видел круглосуточный «Старбакс» на углу. Хочешь выпить кофе или что-нибудь в этом роде? Приглашение было обдумано мгновение, пока его изучали два светлых глаза. − Думаю, да, − последовал окончательный ответ. Эти два слова сделали Джона счастливее, чем когда-либо за последнее время. Они спустились по лестнице и направились к «Старбаксу». − Кстати, я Джон Ватсон, − сказал он. − Шерлок Холмс. Это было странное и интересное имя, но Джон решил не говорить об этом. − Ты часто танцуешь на крышах в снегу? − спросил он вместо этого. − В первый раз, − ответ был отрывистым. Больше разговоров не было, пока они не сели с двумя большими стаканчиками с горячими шоколадом со взбитыми сливками, поставленными перед ними. Шерлок сделал осторожный глоток. Затем он вздохнул. − Я должен был танцевать главную роль в праздничном шоу академии в этом году. Но, очевидно, у меня проблема с отношением, потому что я не ладил с прима-балериной. Какой идиот. Вероятно, её взяли только потому, что режиссер считал её хорошенькой. Поэтому они меня выгнали. − Это очень плохо. Ты был бы великолепен. Шерлок только пожал плечами. Последовало короткое молчание. Вошёл ещё один посетитель, пухлый мужчина средних лет в уродливом пальто. Через мгновение Шерлок наклонился немного ближе к Джону и заговорил шепотом: − У него роман с женщиной в его офисе. − Откуда ты это знаешь? Шерлок улыбнулся и начал рассказывать ему.

***

Позже, после того, как он прокрался обратно в теперь уже тёмный и тихий дом, Джон лежал в своей постели и решил, что это было лучшее Рождество за всю его жизнь. Прежде чем лечь в постель, он аккуратно засунул листок бумаги с нацарапанными на нём именем и номером телефона в ящик своего стола. Это был его самый драгоценный подарок на свете. Даже лучше, чем велосипед BMX, который Гарри украла и продала ради денег на выпивку пару лет назад. Что бы ни случилось в будущем, никто и никогда не сможет отнять у него воспоминание о красивом парне, танцующем на крыше в лунном свете и снегу.