Кое-что о цветах

Лютик сидел на том же самом месте, где Геральт его оставил, только лицо у барда было еще более недовольным, чем полчаса назад. Увидев выходящего из зарослей ведьмака, он снова забренчал было на лютне, но звук резко оборвался, едва из кустов показался Сварун. — Э-э-это что? Геральт, обернись! Там, сзади… — Знаю, — холодно отозвался ведьмак. — Это Сварун. Сварун, это мой друг, Лютик. Он немного болтлив, но в целом неплохой парень. Лицо Лютика вытянулось так, что челюстью едва не достало до пупка. Бард невольно подался назад. — Сварун? Да это же… — Нет. Он не чудовище. Поверь мне, я немного разбираюсь. С губ Лютика сорвался нервный смешок. — Я в курсе. Но сейчас мне кажется, что иногда ты ошибаешься. Сварун, который все это время не вставлял ни слова, счел нужным вмешаться: — Я же говорил, Геральт, плохая это затея. — Все в порядке. Лютик бард, он немного нервный. Это профессиональная деформация. — То есть? — взвился Лютик. — Какая, к черту, профессиональная деформация? Лучше объясни, кого ты привел? — Того, кто нуждается в помощи. Бард недовольно поворчал, но спустя несколько секунд все-таки притих. Геральт сел у догорающего костра и жестом пригласил Сваруна: — Садись. У меня появилась пара мыслей.

***

Спустя полчаса Лютик был в курсе печальной истории, сделавшей Сваруна похожим на плод нездорового генетического эксперимента. Рыба к этому моменту была съедена, солнце успело отчасти скрыться за рваным краем густого леса, а костер разгорелся с новой силой, весело пожирая подбрасываемые в него поленья. — Есть у меня одна знакомая, может, она сможет помочь, — задумчиво сказал Геральт, поворошив вспыхивающие снопами красноватых искр головешки. — Это нам по пути, отсюда недалеко. Не уверен, что она снимет чары, но совет может дать. Тебе решать, Сварун, отправляться с нами или нет. Сварун пожал плечами — хотя, если точнее, не плечами, а подобием куцых крыльев. — Терять мне нечего, ведьмак. Даже если она мне не поможет, ты — первый, кто от меня не шарахнулся. И на том спасибо. Я уж и не вспомню, когда последний раз вот так с людьми говорил. Лютик в задумчивости провел рукой по струнам. — Да, ну и условие тебе выкатили. Чтобы цветы расцветали… — Вот и я говорю. Не бывает такого, — вздохнул Сварун. Геральт ничего не ответил; он сидел и отрешенно смотрел в огонь. Странное неприятное чувство, поселившееся где-то внутри после заявления Лютика о скорой женитьбе, притихло было, но теперь вернулось и болезненно скреблось о ребра. Ведьмаку почему-то очень хотелось врезать барду, и одновременно хотелось чего-то другого, прямо противоположного. Впрочем, разбираться в этом Геральт не видел особого смысла. Утром все трое тронулись в путь.

***

Лютик ехал, вопреки обыкновению, молча. Он то и дело бросал короткие взгляды на Геральта и как будто что-то обдумывал. Зато Сварун, почти совсем освоившийся в новой компании, тарахтел вовсю. Чувствовалось, что по живому человеческому общению он порядком истосковался. — А вы сами-то куда путь держите? — Туда, где можно заработать, — пожал плечами Геральт. — Заработать ведьмаку? — И барду. — Барду лучше зарабатывать в тавернах. Или в больших городах. А вот ведьмаку… даже не знаю, если честно. Есть сейчас работа для ведьмаков? — Редко. — Неужто перевелись чудовища? — Я бы так не сказал. — Люди, готовые платить, перевелись, — вставил Лютик. — Ноют, что денег нет, еще и обокрасть норовят. — А, ну, это дело обычное, — хохотнул Сварун, похлопывая по шее идущую рядом Плотву. Поначалу кобыла шарахалась от него, но потом начала привыкать к новому спутнику своего странного хозяина. Ведьмак и Лютик ехали шагом, чтобы Сварун поспевал за лошадьми. По счастью, двигался он довольно шустро, хотя ноги и были единственной частью его тела, которая сохранила почти первозданный облик. — А о чем поет милсдарь бард? — О разном, — туманно отозвался Лютик. — О битвах, походах. О ведьмачьей жизни. О любви. — Ха, разумеется, о любви. Все вирши, которые я слышал, были о любви. — Любовь и поэзия неразделимы. — А можно и я попробую? — Попробуешь что? Любить или писать стихи? — съязвил Лютик. — Да нет. Петь. — Петь? — Ну да. Чем черт не шутит. Да и вообще… чем-то надо в пути развлекаться. Лютику эта идея явно пришлась не по вкусу. Обучать вокалу хрюкающее создание, сильно напоминающее продукт нездоровой страсти представителей как минимум трех разных биологических видов, ему не казалось увлекательным занятием. Уже не говоря о полной бесперспективности подобной затеи. — Боюсь, развлекать это будет только тебя. Вряд ли случайные прохожие оценят твое пение по достоинству. Да и Геральт не будет рад такому музыкальному сопровождению. Чтобы петь, нужно иметь талант. — О, не спорю, милсдарь Лютик. Но попробовать-то всякому можно. — Я не особо разбираюсь в музыке. Как по мне — пробуй, — кратко обронил ведьмак. — И потом, вы сможете проявить себя не только как бард, но и как учитель, — добавил Сварун, снова обращаясь к Лютику. Лютик пожал плечами и неохотно произнес: — Ну, если ни у кого уши не завянут, можно попробовать. И они начали пробовать. Поначалу Сварун сильно смущался и едва решался издавать тихие хрюкающие звуки, почти неразличимые на фоне звучания лютни. Но через какое-то время он слегка осмелел, и от его протяжных завываний конь Лютика начал то и дело прижимать уши. Плотва оказалась менее чувствительной к подобным сотрясениям воздуха, Геральт и вовсе никак не реагировал. Хуже всех пришлось Лютику. Он кривился, будто сидел не в седле, а на муравейнике. — Давай-ка потише, Сварун. И здесь выше надо. Ох, нет, не настолько же! После пары часов вокальных упражнений у Сваруна сел голос, а Лютик вздохнул с облегчением. Не исключено, что его лошадь тоже. Даже Плотва стала вести себя спокойнее, и только реакцию ведьмака трудно было определить. Оставшаяся часть пути прошла в молчании — Лютик устал учить, Сварун устал учиться, а Геральт словоохотливостью вообще не отличался. К полудню они добрались до развилки. Геральт съехал с дороги, его спутники последовали за ним. Местность была дикой; густая трава в рост человека путалась в ногах у лошадей и замедляла шаг. Через некоторое время путники углубились в реденький лесок; низкие крючковатые деревья напоминали торчащие из земли иссохшие руки, на которых местами проросла тусклая зелень листвы. Лютик, оглядываясь вокруг, невольно натягивал поводья и опасливо морщился. Место выглядело неприятным, и только присутствие Геральта немного успокаивало барда. Наконец, еще через полчаса они добрались до опушки, окруженной более высокими и менее корявыми деревьями. Здесь, в самом сердце странного леса, посреди густой и почти нетронутой травы стояла одинокая хижина. — Где это мы? — спросил Лютик, с опаской разглядывая покосившийся бревенчатый домик. Заметив, что из-под стены торчит что-то, подозрительно напоминающее гигантскую птичью лапу, бард невольно поежился. — Мы в гостях у той самой моей знакомой, о которой я вчера говорил, — лаконично отозвался Геральт. — Если, конечно, она дома. — И если это место можно назвать домом, — проворчал Лютик. Геральт, как это часто бывало, ничего не ответил; он молча спешился и, ведя Плотву в поводу, медленно приблизился к хижине. — Марена, ты здесь? — негромко спросил он, обращаясь не то к дому, не то к его обитательнице. И тут произошло странное. Хижина покачнулась, внезапно выросла на несколько футов, выпрямив тощие куриные ножки, повернулась к Геральту дверью и заговорила. — И что за люди пошли, а? Ни тебе «Здрасьте», ни тебе «Пожалуйста». Уважительное обращение где? Кто отменял традиционную фразу «Повернись туды дворцом сюды крыльцом»? Ведьмак усмехнулся уголками губ. — Да ладно тебе, Марена. У тебя и крыльца-то нет. Одна ступенька, и та на честном слове болтается. — А моя ступенька — не твоего ума дело, — ворчливо отозвалась хижина. — Какого лешего спать не даешь, ведьмак? — Дело есть, — лаконично отозвался Геральт. Избушка театрально вздохнула и с громким скрипом открыла низенькую дверь. — Ладно, входи. Лютик, наблюдавший за происходящим со сложным выражением лица, при этих словах выразительно скривился. Он явно сомневался в искренности приглашения, прозвучавшего из недр загадочной избы. Загадочной и, по его скромному мнению, неприятной. Впрочем, когда Геральт как ни в чем не бывало шагнул внутрь, Лютик все же вошел следом, хоть и не без некоторой опаски. Последним протиснулся Сварун. Именно протиснулся, потому что растопыренные отростки, так и не ставшие крыльями, сильно увеличивали его поперечные габариты. Внутри было темно и сыро. Единственное маленькое окошко, пропускавшее очень мало света, вкупе с крохотным огарком свечи героически сражалось с окружающим мраком. Рядом с дрожащим огоньком сидела женщина, и пламя бросало рыжеватые отсветы на ее густые темные волосы. Женщина была красива; ее не портили даже разного цвета глаза и слегка горбатый нос. — Ну, здравствуй, ведьмак. Вижу, ты не один. Рассказывай, зачем пожаловал. Гости попытались расположиться с удобством — Лютик, нащупав в полумраке колченогий стул, после коротких колебаний уселся на него; Сварун скромно примостился в уголке, а Геральт прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Люблю твой деловой подход, — с долей веселья заметил он, бегло оглядев знакомую, но все же немного изменившуюся обстановку. — Сколько мы не виделись? — Последний раз я видела тебя полгода назад, и у тебя была практически оторвана рука, да и все остальное сильно помято. Приятные воспоминания, как я понимаю. — Весьма, — Геральт усмехнулся. — Пользуясь случаем, хочу еще раз тебя поблагодарить. — Не за что, ведьмак, не за что. Ты тоже когда-то помог мне, и я об этом помню. — Почему-то я думаю, что ты тогда выкрутилась бы и без меня. Хозяйка избы загадочно улыбнулась. — Кто знает, кто знает. Но, пожалуй, хватит воспоминаний. Кажется, я догадалась, что привело вас ко мне. Этот… молодой человек, — она взглядом указала на сжавшегося в углу Сваруна, — судя по всему, нуждается в помощи. Геральт сдержанно кивнул. — Все верно. — Ну что ж… ничего не обещаю, но разобраться попробую. Следующие десять минут Марена отрывисто расспрашивала Сваруна о том, что с ним произошло, Кроме вполне обычных и предсказуемых вопросов она порой задавала вопросы странные — или, во всяком случае, казавшиеся странными — и время от времени делала небольшую паузу, то ли что-то обдумывая, то ли давая собеседнику возможность точнее припомнить давние события. Потом она внезапно подозвала его ближе, поднесла к его лицу огарок свечи, что-то прошептала — и свеча в тот же миг потухла, словно ее задуло порывом ветра. Марена молчаливо зажгла новую, поставила ее на край стола и задумчиво покачала головой. — Не знаю, ведьмак, смогу ли я помочь. Завтра к вечеру скажу.

***

После эксцентричного приветствия, организованного совместно с творчески одаренной избушкой, хозяйка проявила неожиданное радушие — накормила гостей ужином и даже налила по чарке перебродившего сока каких-то странных ягод. Что это были за ягоды, Лютик предпочитал не думать. Когда солнце опустилось за горизонт, Марена вышла из избы и скрылась в окутавшем лес вязком полумраке. Впрочем, скрылась ненадолго — через несколько минут устроившийся у окна бард увидел красноватую вспышку, а затем на поляне разгорелся костер, такой яркий, что смотреть на него поначалу не было сил. Вспыхнули багряные отсветы на крючковатых ветках, на темной листве, на хищном девичьем профиле; запрыгали слепящие искры в подкрадывающейся ночи. Тени стали живыми, заплясали, задвигались — не то от ветра, не то от неведомой магии, — и в призрачной тишине Марена тоже вдруг пустилась в пляс, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, словно играя с духами ночного леса. Лютик, застывший у окна, следил за ней, как завороженный. Зрелище и впрямь было манящим, почти гипнотическим — пламя и тени словно сплетались воедино, но лишь на мгновение, а затем снова играли в прятки, то сближаясь, то отдаляясь в вихре безумного танца, и казалось, это будет продолжаться без конца. Живой рисунок менялся, будто калейдоскоп, удивляя все новыми сочетаниями красок. В какой-то момент Лютику показалось, что он слышит песню — два голоса, что вели неспешный диалог, и сотни, нет, тысячи отдаленных голосов, которые негромко им вторили. Бард не знал, было ли это на самом деле или просто у него разгулялось воображение, но он не мог не вслушиваться в мягкое журчание тихой мелодии, и слушал, слушал, мысленно повторяя нежные переливы, будто вплетавшиеся в дыхание ветра. С кем танцевала Марена, с кем говорила в своей песне? Лютик не мог этого знать, но его поэтичная натура была зачарована развернувшимся за окном загадочным действом. Вернулась Марена лишь под утро; барда к тому времени уже сморил сон. Проходя мимо него, она загадочно улыбнулась, но ничего не сказала. На ее красивом лице лежала печать задумчивости и сомнений; она как будто узнала что-то неожиданное и теперь играла с этим знанием, вертя его на все лады и решая, как с ним поступить.