кровь у тебя в крови

Вопреки расхожему мнению Валентин никогда бы не стал описывать себя как человека уверенного, и об этой его крохотной недосказанности знали, пожалуй, разве что самые близкие. Невозможно сказать, как такие выходные данные появились (и как помогли дослужиться аж до полковника — в его-то годы!), но Валентин, сколько себя помнил, никогда не мог избавиться от назойливого чувства, что в чем-то заочно облажался. Джастин, покуда был жив, на правах бунтующего подростка хмуро посматривал на отца и его сомнительные методы воспитания. Впрочем, сам Валентин имел на сей счет несколько иное мнение: с тех пор, как он выучился читать, чернильная вязь букв над сердцем из притягательного узора превратилась в персональное проклятье и лишила его покоя на многие годы. Джастин говорил, чего ему еще повезло: у других фразы бывали жутко абстрактными, а порой и похабными настолько, что проще откусить язык, чем обмолвиться о них в приличном обществе. Валентин подозревал, что где-то здесь зарыта собака общего недовольства отца своим старшим сыном, но Джастин старался делать вид, что его это не задевает, и в немного издевательской манере предлагал считать, что их с братом фразы — сочетающиеся; в конце концов, у сиблингов такое периодически встречалось. Отец идею не оценил от слова совсем, а вот Валентину она показалась забавной: его «лучше иметь друга» и джастиново «чем нож в жопе» действительно неплохо сочетались. Обманывать себя, однако, долго не получилось. Иметь друга, конечно, лучше, думал Валентин холодными зимними вечерами, но лучше чем что? Чем его не иметь? Чем иметь врага? В первом утверждении он убедился, когда Джастина не стало: незадолго до гибели тот таки умудрился найти сочетание своему ножу в жопе, вот только это оказалась пуля во лбу — ирония-то какая!.. Наверное, было бы неплохо, если бы их фразы действительно сочетались — в конце концов, лучше иметь друга, пусть и с ножом в жопе, чем не иметь его вовсе. А потом в его жизни появился взбалмошный Арно, такой непосредственный и легкий на подъем, что Валентин сразу понял, что ловить там нечего, как, в общем-то, и во всем Лаик, но он искренне попытался. К компании Савиньяка прибился даже зашуганный северный герцожонок, а вот нелюдимый Придд не особо вписался. Арно был забавным и чем-то походил на Джастина, что подкупало и парадоксально расстраивало одновременно, и единственное, на что хватило Валентина — ответить на рукопожатие сразу после первого построения и заверить, что он рад быть ему другом. Тот, должно быть, о чем-то догадался — по волчьему взгляду ли, по подчеркнуто вежливому тону, за которым Придд мастерски спрятал волнение — и почти сразу свел контакты к необходимому минимуму. Обиделся, что ли… Впрочем, чем бы оно ни было, Арно ответственно и стойко пронес это сквозь года, смену власти и войну и уже будучи на северных рубежах Родины клятвенно заверял, что веры Валентину нет. И вообще, он скорее шляпу свою съест, чем побратается с кем-то вроде него. Сам Валентин великодушно делал вид, будто пропускает колкости мимо ушей, но по-человечески было обидно. Не то чтобы они официально питали друг к другу сколь-нибудь теплые чувства, но Арно мог бы и попытаться ради приличия. Валентину оставалось довольствоваться ролью аутсайдера и покорно сходиться ближе, чем на три шага, разве что во время совместных тренировок. Заполошный Арно, такой искренний и солнечный с каждой встречной псиной, в такие моменты становился свирепее урагана и был готов — ей богу! — вытрясти из Валентина весь дух, и не то чтобы это было проблемой, скорее сам Валентин в глубине своей необъятной души хотел, чтобы его загнали несколько иным образом. Сначала эта мысль пугала, но он быстро свыкся с ней, как и с любым другим дерьмом в своей жизни. В конце концов, Арно был совершенно точно недоступным вариантом и потому — весьма и весьма неплохим. Не дело ему на войне влипать в неуставное, да и вообще… Напускное спокойствие цементировало водоворот неуверенности внутри черепной коробки, но сколько бы ни пытался Валентин сбежать от собственной головы на войну, всё всегда возвращалось к банальному: Арно красивый. И жизнерадостный, веселый, словоохотный, душа любой компании и желанный гость в любой казарме. Пара лет постлаикской разлуки пошла ему на пользу, превратив симпатичного мальчишку в харизматичного молодого мужчину, в чьих чертах угадывалась еще ярая горячность вперемешку с аристократической статностью, истинный наследник своего имени и рода. Однажды Валентин поймал себя на мысли, что какое-то невообразимо большое количество времени назад хотел быть кем-то вроде него, и потерял сон. Потому что война, потому что Джастин сгорел на излете такого же юношества, потому что если с Арно что-то приключится, он не сможет ему помочь, потому что собственную фразу обжигало фантомной болью всякий раз, когда запретные образы страсти и смерти пробирались по ночам в его мысли. Есть некая злая ирония в том, что и малейшее беспокойство с его стороны не уместно, ведь они даже близко не друзья, но лучше бы иметь в Арно друга, чем потерять его в очередной разведывательной вылазке. Так что Валентину оставалось разве что периодически обмениваться настороженными взглядами с объектом своего тайного обожания и недоумевать, чем же таким он заслужил эту немилость. Что-то снедало Арно с первой их встречи, дремучее и тяжелое, похожее, думается Валентину, на его собственную чернильную ношу, и он правда был бы не прочь узнать, но допытываться до фразы человека, который готов испепелить тебя одним только взглядом, было бы верхом бестактности. По-хорошему, Арно бы его вызвал, а с дуэлями у Валентина как-то пока отношения не складывались. Так что в роли стороннего воздыхателя, если поразмыслить хорошенько, были даже свои плюсы. После ада на Мельниковом лугу и подлинного Заката в несколько недель ожидания Валентин встретил его вновь, и, надо сказать, плен даже пошел Арно на пользу, хотя и сама мысль об этом крамольна. Он заметно успокоился, перестал злобно зыркать и в один из бесконечных зимних вечеров вдруг завалился к Валентину в бутылкой вина, явно позаимствованной из запасов старшего брата. Готовый отойти ко сну Придд пропустил его скорее на автомате, нежели из большого желания, занял стратегически значимую позицию у рабочего стола и стал ждать. — Не знаю я, что мне делать с вами, господин полковник. — «Ничего не надо со мной делать», хотел было ответствовать ему Валентин, но понял, что от его слов тут мало что зависит. — Кажется, я ошибался на ваш счет и должен извиниться за свои слова, как перед старшим по званию и… и как перед старым товарищем. Душа неописуемо затрепетала, стоило Арно назвать его товарищем, и вся хваленая офицерская выдержка неплохо так пошла трещинами. Сдержанный ответ стоил ему немалых усилий: — Я рад, что мы с вами пришли к взаимопониманию. Впрочем, Арно так просто сдаваться явно не желал. Валентин неслышимо вздохнул и отправился инспектировать собственный скарб на предмет кружек, пока Савиньяк возился с бутылкой. Они выпили, и первая портьера их личного железного занавеса пала. — Возможно, я допустил большую ошибку в нашу первую встречу, но я хочу удостовериться, господин полковник… — Валентин, — быстро, рапортом, перебил его Валентин и сам почти удивился эдакой смелости. — Валентин, — быстро повторил за ним Арно, смакуя имя на языке, как мгновением назад вино, и мысль об этом пугала и будоражила одновременно. — Да, верно. Валентин. Понимаю, что это прозвучит неуместно, но ответьте мне, что вам известно о моей фразе. От неожиданности Валентин даже подался вперед, во все глаза уставившись на собеседника. Предночную сонливость как рукой сняло, но это не удивительно: он о своей-то фразе старался лишний раз не вспоминать, что и говорить о чужих. Не то чтобы Валентину прям совсем никогда не было интересно, что за фразу носит на груди Арно, но вообще-то и у отца с матушкой фразы не сочетались. Строго говоря, сам Арно тоже не получал особого удовольствия от беседы, сидя так, будто под ним не стул, а кресло из ощетинившихся иглами ежовых шкурок. — Ничего, — наконец ответил Валентин, и Арно посмотрел на него так, будто тот вынес ему смертный приговор. — Я не имею привычки интересоваться личным. Если, конечно, человек сам не захочет этим поделиться. Савиньяк шумно выдохнул, налил себе еще и выпил. — Я думал, что вы просто так издеваетесь, — немного уняв внезапную панику, поделился он. — Ну, еще тогда, в Лаик. На первом построении. Валентин потерял нить разговора. — Мне казалось, мы только обменялись приветствиями. — Нет, нет! — с жаром парировал Арно, вдруг подаваясь вперед и ловя ладони Валентина в свои. Тот оцепенел, не зная, как реагировать, но чужие руки были теплыми и держали крепко, и Валентин решил, что эту битву сегодня он проиграет. — Вернее, да, мы только познакомились и еще не знали друг друга толком, просто… — тут он запнулся, словно подбивая слова, — вы тогда сказали кое-что, и я подумал, что вам известно что-то о моей фразе и что вы так пытаетесь меня задеть… — По правде говоря, Арно, я уже даже не помню, что сказал вам тогда, но если вас это так сильно тревожит, я приношу вам свои извинения. Я не имел в виду ничего, кроме вежливости. Стратегическая позиция на стуле у кровати перестала давать ему преимущество ровно в тот же момент, в который Арно поднял на него свои невозможные глаза и посмотрел с такой надеждой, с какой не смотрит на спасителя ни один побитый жизнью щенок. — Вам не за что извиняться, Валентин, — Савиньяк быстро облизнул губы, — но вы сказали тогда, что рады иметь во мне друга, а я повел себя как дурак и усомнился в ваших намерениях. Собственная фраза спорхнула с чужих уст и молнией пробила Валентина насквозь. Никто, кроме Джастина, не произносил ее вслух. Возможно, сегодня его ждет очередная бессонная ночь, но он об этом даже почти не переживает — это справедливая плата за воспоминание. — В таком случае я хочу вновь предложить вам свою дружбу. — Это, в конце концов, лучше, чем ничего, уверял себя Валентин и на мгновение дал себе слабину, перестав следить за словами. — Я всегда считал, что лучше иметь друга, чем… — …чем друг друга, — вдруг выпалил Арно и от неожиданности вскрикнул. Валентин обеспокоенно встрепенулся и едва не проигнорировал чужую реплику. Арно дернулся и вдруг принялся стягивать с себя рубаху. Свечные отблески высветили, как на левой половине груди, рассекая плоть тусклым свечением, проступают чернильные буквы, складываются в до ужаса знакомую фразу. Осознание прошибает спустя полминуты, и до Валентина наконец доходит, что и ему неплохо бы хотя бы для виду скривиться от боли. Они посмотрели друг на друга нечитаемыми взглядами, в коей-то веки хоть в чем-то согласные. И засмеялись так неприятно.