Ангел

Тихо. Пусто. В кабинете слышны лишь мерзкие и чужие звуки аппаратов. Внутри разрастается чувство неизбежности: ещё немного и ты развалишься. Стены содрогнутся, а потолок обрушится сверху, раздрабливая твои кости в мелкую крошку. Дыхания не хватает. Тревога превращается в панику и хочется кричать, но все органы скованы. Тело превращается в ненужную оболочку, место для души в нем пустует. Больно. Внутри очень больно. Сердце отказывается качать кровь, а в голове пусто. Если вы когда-то мечтали об опустошении, то вот вам прекрасная формула, закон, который людям лучше бы не знать: боль должна вас переполнить, дополнить до краев, а после разлиться, будто вода из сосуда. Лишь тогда ваши тело и душа почувствуют спасительный укол обезболивающего. Рано или поздно вы устанете чувствовать. Слёзы окончательно высохнут, выдав последние остатки влаги, оставляя организм окончательно обезвоженным. А вы знали, что через слёзы выходит боль? Это побочный эффект. Да и вообще, люди в целом побочный эффект смерти и хаоса. Антон сидел в пустом коридоре. Он был большой, длинный, белый, чужой и пустой. Он и не подозревал, что сможет подобрать в своей голове столько отвратных прилагательных к такому безобидному слову. Мальчишка чувствовал себя потерянным, ненужным. Однако он никому не признается, что где-то глубоко внутри, вдали от чужих глаз, хранит в себе надежду: он выживет. Никто же это не узнает? Антон уже взрослый, он должен быть сильным, и он просто не может допускать обратной мысли, пока есть шансы. Пока люди в белых халатиках не подписали приговор, пока он не увидит это хладное тело, пока он не подпишет сам эти бумаги. Этот список Шастун мог продолжать часами, лишь бы не пойти с ума. В голове слышится скрип колёс, который он уловил из трубки телефона, звук битого стекла, последнее чужое «блять», гудки. Дальше все смешалось: крики (и его, и чужие), вызов скорой, который он естественно не слышал, друзья, что пытались подбадривать и телефон, что уже разрывался от звонков матери. Все это уже его не волновало. Боль. Ее так много, а внутри Антона все ломается под ее натиском. Он так старается быть сильным ради него. Он просто не может сломать себя, а потом улыбаться ему в лицо, тому, ради кого живет. Ему же станет лучше. Верно? Любимый не может бросить его, просто не может. В чужом «блять» он услышал слишком много, и теперь Тоша надеется, что ему показалось. Слеза скатилась по щеке, оставляя влажный след. Видимо, ее было слишком много, чтобы мальчишка смог ее сдерживать. Если вы спросите по шкале от одного до десяти, насколько ему больно, он твёрдо ответит — девять. Это же временно. Он оклемается. Мысли спутаны, а реальность теряет очертания. Мальчишка сидит в коридоре, окружённый людьми, которые любят его, а он уже и не различит кто есть кто. Внутри пожар, а снаружи он больше смахивает на живой труп. В ноздри поступает кислород, смешанный с блевотным запахом лекарств. Шастун всегда ненавидел больницы, а сейчас он сидит возле двери с горящей надписью «реанимация». — Тош, мальчик мой, — голос смутно знакомый. Катя? Мама? Тёплые руки стирают соляную дорожку с щеки. Ком подкатывает к горлу: Шастун лишь уводит голову, он не сдастся. Попов будет им гордиться. Вот он выйдет, проснётся после операции, и камень с души у Антона пропадёт и наступит долгожданное облегчение. Его начинает потряхивать. — Антош, слышишь меня? Все будет хорошо. Слова не успокаивают, все радары внутри кричат, что так оно не будет. Слишком хорошо они друг друга чувствуют, и сейчас Шастун проклинает это, надеясь, что впервые ошибается. Они сидят здесь весь вечер, скоро их начнут выгонять. Антону максимально плевать — он отсюда не уйдёт без него, без хороших вестей. Множественные переломы, травма головы и прочее-прочее — это все, о чем сейчас говорят врачи. Машины столкнулись вплотную. Пьяный водитель не справился с управлением и вылетел из-за угла слишком стремительно, оказываясь на встречной полосе. Его врачам уже не удалось спасти: количество алкоголя не способствовало операции и сильно повлияло на сердце. Майя Олеговна уже едет к сыну первым рейсом, узнав о случившемся. Друзья считали, что Антону станет легче вместе с ней, ведь кто лучше залечит душевные раны, если не мать? Шастун об этом не знает, точнее, он не воспринял эту информацию, поэтому махать кулаками и кричать будет намного позже. Серёжа и Дима с супругой караулили парня, все выглядели подавленными. Им тоже не хватало друга. — Молодые люди, я попрошу вас покинуть заведение, — мягко начинает медсестра, стараясь подходить как можно осторожнее. Ей было безумно жаль их, она ненавидела свою работу в такие моменты. — Из реанимации сегодня его не выпишут, я сразу же оповещу вас, как станет что-то известно: следующие две ночи я буду дежурить, — Антон даже не шевельнулся, он находился в прострации, а когда друзья попытались поднять его, то стал вырываться. — Пойдём, Антош, сейчас мы не сможем ему ничем помочь, — Позова аккуратно гладит того по голове. Реакции ноль. — Он будет недоволен, если ты запустишь себя. После этой фразы мальчишка будто бы немного ожил. Он кивнул, поднялся и оставил медсестре свой номер, поблагодарив за терпение. Оставляя коридор в одиночестве, друзья молча покидали больницу. Каждый считал своим долгом забрать Шастуна с собой. — Все в порядке, я поеду к нам. До встречи, я отпишусь по его состоянию завтра, — после этого Антон развернулся на пятках и зашагал прочь. Никакие уговоры и уловки не могли его переубедить. Друзья провожали шастуновскую спину беспокойным взглядом. Это была его первая ночь без него. Совсем. Квартира не дышала, там все ещё развешаны журавлики, а в духовке лежала уже остывшая еда. Шествуя к кровати, Антон проигнорировал открытое окно и провалился в сон, что не приносил удовольствия. Он просыпался каждые минут сорок. Будильник стоял на одиннадцать утра, работа и учёба были окончательно отодвинуты на второй план. Дом остывал, а открытое окно служило символом одиночества. *** На следующее утро Шастун первым же делом отправился в больницу. Никаких завтраков, ничего. Все его мысли были о нем. Дежурные СМС друзьям были отправлены, и он забыл о них окончательно. Проведя весь день вновь в этом отвратном коридоре, не меняя позы, Антон потерял счёт времени. В голову лезли ненужные мысли, а тело отказывалось жить. Сердце через раз выполняло удары, а Шастун надеялся, что они передавались Арсению. Кажется, впервые он начал молиться. Он был готов отдать все, чтобы его любимый вновь задышал. Попов не заслужил этого, он ещё столько всего не успел. Он так и не услышал свои заветные три слова. Если бы кто знал, как Шастун винил себя: если бы он тогда не торопил его, не звонил, то он был бы жив. Его мужчина бы жил и уже наверняка был бы счастлив! Если бы не он, Шастун. Гул приборов нарушили шаги, доносящиеся со стороны реанимации: шёл врач. Стоило мальчишке поднять глаза, как внутри все оборвалось. Пожар души разгорался все сильнее. — Приносим свои извинения, мы сделали все, что могли, — Антон не слышат ничего из этих слов, пищание приборов стало отдаваться эхом в голове. Отчетливо впечатались в его сознание лишь одна фраза: мы не смогли его спасти. Мысли покинули тело окончательно, вместе с остатками самообладания. Боль захлестнула его, будто до этого ее сдерживал барьер, а сейчас его нет. Десять, кричит его подсознание. Руки трясутся, мир потерял фокус. Лавина чувств обрушилась на него, он больше не держится. Вокруг него засуетились люди, ему что-то вкололи, а дальше он погрузился в темноту. Там было лучше. Десять. В больнице продолжали носиться люди, мир не перестал жить, однако в двух палатах лежали два тела, что больше не смогут быть вместе. Шастун не чувствует себя из-за лекарств: у него нервный срыв, а Арсений просто больше ничего не чувствует. Он больше не откроет глаза. Он больше не скажет о любви. Арсения больше нет. Открывать глаза Антону не хотелось, как не хотелось, например, жить или дышать. Лекарство понемногу стало отпускать, и агония захлестнула его с удвоенной силой. Эта боль не сравнится ни с чем. Вокруг него копошились люди, включая уже и Майю Олеговну. В больницу приехали родители Попова и друзья ребят, что сразу же бросились к Шастуну, как только им позвонили из заведения. Парень неохотно разлепил глаза: белый потолок, естественно. Что же ещё он мог увидеть? Молча выйдя из кабинета, он увидел чету Поповых: мать рыдала на плече у Майи Олеговны, пока отец решал вопрос с документами. Екатерина поддерживала своего мужа, что сейчас потерял своего друга, а Матвиенко впервые за долгое время хлестал энергетики. Антону уже все равно. Как только все увидели его, то сразу бросились к нему. Эмоции чужих взглядов смешались в непонятную кашу. Мама Арсения кинулась на него и начала колотить его в грудь, крича, что именно он угробил ее сына, Попов-старший смотрит на него с сожалением. А Шастуну и возразить нечего, он был согласен: убийство Арсения полностью лежало на нем, по крайней мере, он был в этом уверен. Тревожное чувство, что сопровождало его на протяжении полугода, сейчас окончательно отступило. Сейчас в Антоне не было ничего, что могло бы его беспокоить. Он начал свой собственный отчёт. Ему надо дотерпеть до дома, где он сможет наедине с собой выплеснуть все то, что скопилось. Слишком многое он нёс внутри. Похороны были назначены на двадцать пятое число. — Ты не виноват, Тош, — мама обняла сына, крепко прижимая к себе. — Я не дам тебе загубить себя, слышишь? Антон все прекрасно слышал, только вот она уже опоздала: тот уже вовсю внутренне умирал. А как быстро вы осознаете утрату? Антон вот ещё не осознал, внутри лишь океан боли, а не любимых синих глаз. Мальчик так и не повзрослел. Домой он вновь отправился один, куда дальше поедет мать, его мало волновало. Входная дверь хлопает со всей дури, и Шастун кидается на первое, что видит. Журавлики. Хуева туча напоминаний того, чего уже никогда не будет. Он никогда не сделает ему предложение, никогда не скажет, как он любит его. Агрессия захлестнула его с головой: он не будет плакать, он не заслужил этого облегчения. Разбивая руки в кровь, Антон бьет все, что попадает ему под руку: вещи с тумбы скинуты, фотографии разбиты, а столы и стулья перевёрнуты; какие-то были окончательно сломаны. Парень с тихим скулежом сползает по стене: он так себя ненавидел. *** — Открывай дверь! Я же знаю, что ты там, — где-то в глубине квартиры Антон слышит глухие удары в дверь, однако открывать он не намерен. Он не пустит сюда никого, не позволит себя жалеть. — Идите вы все к черту! — зеленоглазый рычит в ответ. — Я во всем виноват! Не смейте ко мне подходить! Убирайтесь! Антон кричит надрывно, убито. Время нещадно бежит вперёд. Через пару часов начнётся погребальная церемония, где его все ждут. Где его ждёт он. А Антону страшно, он не готов принимать эту реальность, видеть это бледное, неживое тело, что он когда-то любил. День за днём он проводит в обнимку с пачкой сигарет, выходя из своего убежища лишь чтобы добежать до ближайшего ларька. Срач в доме никто не убирал, а еда так и осталась нетронутой. Лишь количество бутылок стремительно сокращалось с каждым вечером. И так по кругу: сигареты, пьяный бред, злость и боль, что топила его с утроенной силой. Антон каждую ночь засыпал в слезах, обращаясь к Богу, сетуя на его несправедливость. Почему же он, а не Антон? За что достаётся невинным душам? Крики за дверью стихли. Близкие люди оставили его, разрешая самому разобраться в себе. Антон начал собираться, чтобы отправиться на кладбище. Единственный костюм, который он надевал на выпускной и планировал надеть на свадьбу, сегодня будет провожать его любовь в мир, где не будет Антона. *** Сердце обливалось кровью. Сейчас его очередь подойти к этой деревянной коробке, чтобы попрощаться. Он лежит там такой красивый. Бледность всегда была к лицу его мужчине, только вот сейчас она, увы, его портила. Одет весь с иголочки, в своей лучшей одежде, Попов казался ему таким прекрасным. Он не должен был умереть. Ему попросту было рано. Во время церемонии все старались поддерживать его, а родители Попова извинились перед ним, желая оказать ему поддержку. Они все такие — сильные. Теперь Антон лучше понимал Арсения, откуда в нем было столько энергии. Шастун делает первые неуверенные шаги: его шатает из стороны в сторону. Он так не хочет его отпускать. Медленно проведя рукой по ледяному лицу, Антон аккуратно достаёт из кармана ту самую коробочку, кладя ее рядом с мужчиной. Он не помнит, как наклонился, чтобы запечатлеть последний поцелуй в лоб, не помнит, как в который раз струны в его душе рвутся, кажется, на этот раз по настоящему, и из его глаз брызнули слёзы. Боль хочет, чтобы ее чувствовали. Его обнимает Дима, ведь он как никто знает, что такое потеря. Все остальное для Антона было будто в тумане. Лавина, что накрыла его в больнице, сейчас больше напоминала лёгкий дождь: теперь он будто корабль, что медленно идёт ко дну. В голове строчки их песни, а пожар, что раньше распалял его гнев, потух, оставляя после себя пепелище. Антону очень больно. Антон маленький мальчик, что потерял свою причину жить. Антон так и не повзрослел.

Молила Бога, посылала к черту близких «Так недолго дал ты мне насладиться Этим счастьем. Господь, не забирай родного, И я отвечу за его ошибки пред тобою.»