one night in the motel

Когда Юхён открывает глаза, несколько мгновений она не может понять, где находится. На крыше? Нет… С Хандон? Но вокруг неё всё светлое и яркое, а она помнит лишь черноту. Этот контраст взрывает мозг. Паника охватывает её моментально и так же стремительно отпускает. До неё доходит. Сейчас утро. Солнечные лучи пробиваются сквозь окно и прозрачные занавески. Она в номере, на кровати поверх одеяла, точно в том же положении, в каком заснула. Или… Она хмурится. Её подташнивает от мешанины образов и мыслей, носящихся круговертью по сознанию. Она не помнит, как легла спать. То есть помнит, как легла в первый раз, когда ушла Бора, но затем она помнит… Боже, что за приступ ностальгии на неё нашел? Зря, что ли, Юхён поставила себе за правило ничего не вспоминать. Впрочем. Если бы её спросили, какое правило она нарушает чаще всего, она бы назвала именно это. В дверь стучат. — Ты только проснулась? — Бора заглядывает в комнату, видит разлёгшуюся пластом Юхён и проскальзывает внутрь. — Вставай, нам пора ехать навстречу свершениям. От Боры, посвежевшей, уже переодетой в дорогу, веет бодростью и энергией. Юхён надеется, что это не напускное. — Единственное свершение, на которое я сейчас готова, это душ, — мямлит она. — Все с чего-то начинают. Юхён нехотя поднимается. Колеблется, бросая на Бору робкие взгляды. Ей хочется извиниться за вчерашнее, но она не уверена, стоит ли поднимать тему и, возможно, портить нормальное настроение Боры. — Что? — Бора приподнимает бровь. — Иди, начинай с чего-нибудь. Юхён кивает. Вернувшись из душа, застаёт Бору валяющейся на диване, с пультом в руках. Из телевизора доносится голос, рассказывающий о том, как правильно жарить стейки. — А ты так и не поела, — замечает Бора, поднимая глаза на Юхён. — Не хочется. — Никуда не поедем, пока не съешь всё. — Ты теперь моя мама? — Юхён закатывает глаза. — Здесь могла быть ваша шутка про мамочку, — шутит Бора и сама же смеётся. Юхён берёт с тумбочки этот злосчастный пакетик с картофелем и садится рядом с Борой, которая тут же вытягивает ноги у неё на коленях. Кивает на телевизор. — А ночью не ловило ни один канал. — У меня всё ловило, — пожимает плечами Бора. Юхён жуёт кусок картофеля и искоса смотрит на Бору. То есть Бора точно не спала и точно слышала, как Юхён к ней ломилась. Стыд выливается краской на щёки Юхён, но она молча ест дальше, невидяще пялясь в телевизор.

///

С вещами они спускаются на первый этаж, прощаются с Хандон и выходят на парковку. Днём всё похоже на другую реальность: чистое голубое небо и много-много света. Дорогу видно на сотни метров вперёд, хотя она всё так же размывается, растворяясь в горизонте. Они раскладывают карту на капоте, горячем от палящего солнца. Бора придирчиво вглядывается в извилистые линии дорог, по которым они должны были проехать, и поджимает губы. — Либо я чего-то не понимаю, либо так мы и ехали, — говорит она, поднимая на Юхён взгляд. — Ощущение, будто я потеряла очки на носу. Юхён невесело усмехается. — Ты не спрашивала у Хандон? — Спрашивала. Она меня только больше запутала. Сама как будто не знает. — Она тут работает… — Вот-вот, — кивает Бора. — Одна. Белье стирает и меняет, еду готовит, номера убирает — всё сама. Работник года прям. Их глаза встречаются. — Если так подумать, то всё это очень странно. Юхён наклоняется почти к самому уху Боры. — Думаешь, она очень богатая психопатка, которая притворяется, что у неё тут отель, и ловит таких, как мы, чтобы… Чтобы что-то с ними сделать? Бора смотрит на неё как на дуру. — Юхён, мы не в ужастике. — Жизнь тоже своего рода ужастик. — Охуеть как умно, Юхён. — Спасибо. — Она бы нас уже грохнула, если бы захотела, понимаешь. — Ну вдруг она… — Заткнись и иди в тачку. Бора складывает карту пополам и прячет в своей сумке. — А ты поняла, куда ехать? — спрашивает Юхён, копаясь в рюкзаке в поисках ключей. Они садятся в машину. Воздух в салоне плотный и душный, поэтому Юхён тут же открывает окно. Бора пристёгивается. — По ходу дела разберёмся. У нас сейчас особо выбора и нет. — Ну можно вперёд, можно назад. Бора хлопает ладонью по колену, отчего Юхён вздрагивает, и упирается в неё серьёзным взглядом. — У нас нет пути назад, Юхён, — пафосно заявляет она. — Ты щас процитируешь кого-то из Наруто? — Нет, я слишком стара для этого. Юхён усмехается. Она надеется, что впереди у них всё не станет хуже, чем то, что осталось позади. Она заводит машину. Пытается завести. — Что такое? — Бора недоуменно смотрит на нахмурившуюся Юхён. Та пробует вновь, но ничего не происходит. Её обливает холодным. — Пиздец… — выдыхает она. — Что? — взгляд Боры впивается в Юхён. — Только не говори, что твоя тачка сломалась… Юхён шумно вздыхает, упирается лбом в руль и хнычет. Больше всего она боялась именно этого: что машина вдруг сломается посреди дороги, где ни автосервисов, ни проезжающих мимо других машин с водителями, готовыми помочь, — и что они застрянут в пустоши, чтобы… В воображении Юхён они с Борой предаются воспоминаниям, прощают друг другу всё и медленно, мучительно умирают от голода и жажды. Романтичная, но невеселая перспектива. — Слушай, а ты хоть немного разбираешься в этом железе? — Бора щёлкает застёжкой ремня. Юхён обращает на неё жалостливый взор. — Понятно. Ну всё равно, вылезай давай. Юхён мрачно выбирается из машины и с Борой открывает капот. Она, конечно, имеет представление о том, что под ним за что отвечает, но в очень общих чертах. И при виде всех этих коробок и трубок у неё вместо мыслей по сознанию волочится перекати поле. Бора обходит машину по кругу. — А вдруг она, — Юхён кивает в сторону отеля, — что-то сделала с тачкой, пока мы спали? Теперь мы не можем уехать и у нас буквально нет выбора, кроме как вернуться к ней. Мы даже пешком не можем пойти. — Юхён, отключи мозг. Он у тебя сломался вместе с тачкой. — Да подожди, она реально странная, вот ночью… На Юхён вдруг накатывает очень нехорошее чувство. Она осекается и чувствует, как её ноги прирастают к земле. — Ты чего? — Ночью, — продолжает Юхён, холодея от посещающих её мыслей, — когда я… Ну, кхм, стучалась к тебе, пришла Хандон и позвала меня пить чай, мы… — Куда ты стучалась? — переспрашивает Бора. — Я не слышала ничего. А я полночи телек смотрела. — Ну я… — Юхён не хочется говорить, как всё было на самом деле. — Ладно, не суть. Так что, чай пошли пить, говоришь? — Да. Мы немного поговорили, а потом она такая: «Уже поздно». Сказала мне, мол, сладких снов. И всё. — Что? — Всё, — повторяет Юхён. — Я не помню, как легла спать. Бора глядит на неё с сомнением. — Ты думаешь, она тебе подсыпала что-то, а потом втащила тебя на второй этаж и уложила в кроватку? — И пошла ломать машину. — А нельзя было сразу тебя сломать? — Бора качает головой. — Если бы тебе что-то подсыпали, мы бы сейчас не разговаривали. Пошли, спросим, может, она автомеханик в отставке. Юхён хватает Бору за руку, не давая сдвинуться с места. Она так значительно возвышается над ней, но почти никогда не чувствует никакого превосходства. Даже сейчас она уверена, что Боре никакого труда не составит вырвать руку или просто потащить Юхён за собой. — Что? Бора глядит на неё с ожиданием, а Юхён не находит слов. Ей просто не хочется возвращаться. — Можешь тут постоять, если хочешь, — говорит Бора. — Я одна схожу спрошу. — Нет уж, — бормочет Юхён недовольно, — вместе пойдем. Мало ли. Она мрачно плетётся за Борой к отелю. В груди растекается, как слизь, гадкое чувство, подсказывающее, что всё это не случайность. Юхён ощущает, как над ней нависает что-то громадное и жуткое, что-то, что может обрушиться на неё в любой момент и раздавить. Хандон встречает их без какого-либо удивления, любезно улыбаясь. — Забыли что-то? — Да так, — отвечает Бора, — у вас случайно нигде тут нет автомеханика? Хандон качает головой. — Я позвоню, но, сами понимаете, придётся подождать. Возможно, остаться ещё на ночь. Юхён с Борой украдкой переглядываются. — Ничего, мы не торопимся, спасибо. Они спешно поднимаются наверх. Юхён следует за Борой в её номер и закрывает за собой дверь. У неё мелькает мысль подпереть её тумбочкой, но Бора смотрит на неё так, что Юхён быстро передумывает. — Выключи параноика, — усмехается Бора. — Вот позвонит… Она застывает посреди комнаты. — Подожди, — произносит наконец она задумчиво, — а как она позвонит, если тут связи нет? — Так у неё там доисторический телефон стоит, — припоминает Юхён и передразнивает: — Выключи параноика. У Боры лицо ожесточается в том самом забавном выражении возмущения и недовольства, которое появляется у неё из-за Юхён по несколько раз в день. Для Юхён это сигнал: готовься к атаке. И когда из Боры вырывается оглушительный рык, Юхён уже готова к тому, что её схватят за футболку, рывком притянут к себе и повалят на кровать, тормоша за плечи. Юхён глотает смех и даже не пытается сопротивляться. Её это даже нравится, как все придурковатые привычки Боры, призванные убить её нервные клетки. — Бесишь, — вдруг совершенно спокойно говорит Бора, слезая с неё и отходя к окну. Юхён никогда не поймёт, что творится у неё в голове. Она переворачивается на живот и наблюдает за тем, как Бора, отодвинув занавески, смотрит в окно. С особенной тщательностью рассматривает то, как ложатся розовые волосы на узкие плечи и спину аккуратным шлейфом. Юхён помнит, как в первый раз увидела Бору с крашеными волосами. Они тогда были не розовые, а медового, тёплого цвета. Юхён буквально не могла поверить своим глазам, пока Бора не позволила прикоснуться. Тогда её сердце со скрипом справилось с таким ударом. Сейчас ещё хуже. Прилив нежности почти заставляет Юхён подойти к Боре со спины и приобнять. Уткнуться в розовую макушку, взять её маленькие руки в свои и сказать что-нибудь такое сахарное-сахарное о том, какая она красивая. И поцеловать. Юхён до тянущего ощущения в груди хочется это сделать. Но она не может. — Ты подумала о том… что мы будем делать потом? Бора слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на Юхён. Та поспешно отводит взгляд. — Я… — Юхён кладёт голову на сложенные руки и вздыхает. — Не знаю, наверное, найду работу по специальности… Пару секунд Бора словно не понимает, что услышала. — О боже, Юхён, серьёзно? — фыркает она наконец, отворачиваясь. — А что такого? — Да ничего. В школу пойдешь? У тебя хорошо получится, наверное. Юхён не отвечает. Бора безучастно молчит какое-то время, глубоко погруженная в себя. — Я к тому… — произносит она, неопределенно взмахнув рукой. — Зачем. — Ну так ты это затеяла. — А ты согласилась. — А если бы нет, ты бы не поехала, что ли? — Нет. Это «нет» звенит у Юхён в ушах. Гадкий внутренний голос так и норовит сказать: «В смысле нет, Бора? Один раз уехала, уедешь и второй». Юхён пытается его игнорировать. — И ты что хочешь сделать потом? Бора переводит задумчивый взгляд на Юхён. — Первым делом я тебя нормально покрашу. — Чего? — Того. Сама красилась? — Да… — Оно и видно. У тебя на затылке как будто пытались пожарить яицницу. Рука Юхён машинально потянулась к собственной макушке. — Нормально я покрасилась, — возмущается она. — Ты теперь эксперт в окрашивании? Нашла новое призвание? Бора как-то странно улыбается. — Ага, танцевать я больше не собираюсь, пойду вот работать парикмахером. Почему нет? — и голос у неё какой-то не весёлый ни капли. Юхён это не нравится. Очень. — Что значит не собираешься? Бора молчит. — Бора? — Что? Она, наконец, поворачивается спиной к окну, упираясь в подоконник. Руки скрещены на груди, взгляд опущен в пол, и напряжение, которое скапливается вокруг неё, слишком велико для такого «простого» разговора о будущем. Юхён чувствует, что упускает что-то очень важное. — Ты бросаешь танцы? Бора ненадолго прикрывает глаза. — Вау, вот он вопрос, который тебя заинтересовал. Тебя это волнует, да? На самом деле — да. Её это очень волнует. — Просто… — Да какая разница, танцую я, не танцую — не похуй? Разница огромная. — Почему? — спрашивает Юхён севшим голосом. — Заебало, — чуть ли не рявкает Бора. — Уже пару лет не танцую и чувствую себя прекрасно. — Сколько? У неё тяжелеет сердце. Она вдруг чувствует себя такой потерянной, словно из-под неё выбили опору. О, Юхён так хорошо знакомо это чувство. Пара лет, как Бора бросила танцы. Почти столько же, сколько Боры не было. Чем она занималась? Что в таком случае мешало ей вернуться? Юхён просто не может поверить, осознать этот факт. И боль пронзает её с такой силой, что она чувствует себя ослеплённой, и воспоминания захлёстывают, как штормовые волны. Юхён не хочет ничего вспоминать, но они забирают её в тот самый первый раз, отдающий сигаретным дымом, едкими духами и счастьем.       Юхён снова проверила адрес, спрятала телефон в карман куртки и неуверенно свернула за угол. Бора говорила, что это место выглядит, как подворотня, где тебя могут прирезать, и не соврала. Юхён шла по заплеванному и засорённому окурками асфальту, вдоль расписанной всякой непотребщиной стены. Было темно и зябко, пахло табачным дымом и запретностью. В конце закоулка тускло светилась лампочка над неприглядной коричневой дверью и горели сигареты тех, кто толпился возле.       Она остановилась метрах в десяти от них. Время близилось к часу ночи, и Юхён представить было страшно, что сделают с ней родители, если поймут, что она сбежала из дома, да ещё и сюда. Она и так испытывала их терпение второй год, продолжая красить волосы; всё в тот же серый — чтобы не травмировать их разнообразием.       Её снедало волнение.       Дверь распахнулась. Стало людно и шумно. В толпе Юхён попыталась разглядеть Бору.       И чуть не упала, когда в неё кто-то влетел. Это, конечно, Бора и была. Взбудораженная и переполненная энергией, тонущая в огромной распахнутой куртке, прячущей её от промозглого ночного воздуха. Под курткой на ней были только короткие чёрные шорты и белая рубашка, застёгнутая на пару пуговиц. Юхён заранее поплохело.       — Боже, я думала, ты не сможешь, — сказала Бора подрагивающим голосом.       Её глаза сверкали даже в темноте такой искренней, почти детской радостью, что у Юхён внутри всё затрепетало. Бора оглянулась на толпу.       — Лучше зайди пораньше. Попробуй прямо к сцене пролезть.       Юхён кивнула. Ей не хотелось никуда идти. Бора смотрела на неё так, будто, придя сюда, Юхён совершила самый лучший поступок во вселенной. И Юхён поняла, что готова совершить абсолютно что угодно, если это сделает Бору такой счастливой и заставит смотреть на неё с таким обожанием. И плевать, что ей за это будет.       — Бора-а, — протянула Юхён, берясь за чужие плечи, — можно тебя поцеловать?       Бора вздрогнула. На её лице промелькнуло удивление. Оно быстро сменилось смущением, Бора подняла на Юхён застенчивый взгляд. И…       Юхён увидела, что она покраснела, и у неё задрожали колени.       — У меня макияж, — запинаясь, пробормотала Бора.       Юхён состроила жалобную гримасу. Поколебавшись, Бора привстала на носки и потянулась к ней. От предвкушения и резкого запаха чужих духов у Юхён закружилась голова. Вместо губ мягкое, чуть липкое от помады прикосновение она ощутила на шее.       — Ты… — Юхён, широко распахнув глаза, уставилась на Бору, чьи ярко красные губы растянулись в ухмылке. Поцелуй жёг кожу.       — Иди внутрь.       Внутри её ждал полумрак, крики и толкучка.       Всё, что было потом, осталось в её памяти, как клеймо. А особенно — то, как Бора оказалась на сцене. С ней были ещё девушки, но было невозможно, возмутительно смотреть на кого-то, кроме неё.       Когда Бора начала танцевать, Юхён забыла, как дышать. Она стояла у самой сцены. Всё происходило так близко, Бора была так близко, что Юхён казалось, будто она танцует для неё.       Юхён видела всё: от её бёдер, талии, того, как напрягаются мышцы и разметаются длинные волосы от резких, острых движений, до горящих страстью глаз. Настоящей страстью. Той, которую Юхён никогда бы не смогла вызвать у Боры.       Это было её любовью.       Юхён затопил ошеломительный восторг, восхищение, до настоящего исступления. И в этой пучине она почувствовала себя совсем маленькой и незначительной.       На улицу она вырвалась, едва переставляя ноги. Когда увидела Бору, раскрасневшуюся, с растрепанными волосами, пышущую жаром, у неё подогнулись колени и задрожали руки.       — Ну как? — спросила Бора, глаза у неё были помутневшие и счастливые.       Юхён в ответ прижала её к стене и поцеловала, наплевав на кучу людей вокруг. Бора замычала, до боли впившись в её затылок, и прикусила её губу. Юхён не заметила, она хотела ощутить настоящий вкус чужих губ, без помады, и очень-очень — горячую кожу под пальцами.       — Ты… всё-таки, — Бора повернула голову в сторону, чтобы перевести дух, — испортила мне макияж.       — Тебе так лучше, — заверила Юхён и поцеловала её снова, размазывая помаду ещё сильнее.       — Пойдём, — выдохнула Бора. — Тут есть вип-комнаты.       — Нас пустят?       — Как будто мы спросим. Придём и запрёмся. Пошли. — Бора взяла её за руку. — И ты не сказала, как тебе выступление.       Юхён не помнила свой ответ.       Она помнила, что в тот день что-то в ней надломилось, но что — поняла уже потом. Когда осталась одна. Юхён моргает, видит Бору на корточках прямо перед ней, совсем близко, и дёргается. — Не пугай, — бормочет Юхён. — Ты сидишь так минут пять и пялишь в никуда. У тебя всё нормально? — А? Бора выразительно молчит. — Поня-ятно. — Что? А… Да, всё нормально. — Ага, — Бора встаёт, — я вижу. Не хочешь поспать? Тебе явно не помешает, с тобой невозможно разговаривать. Юхён поджимает губы, прослеживая глазами путь Боры к дивану. Следит за тем, как та безучастно пялится в экран телевизора, как изредка её брови сдвигаются в абсурдно-насмешливом выражении и она отрывисто, пронзительно смеётся, и настоящее наслаивается на прошлое, а вместе с тем — слоятся чувства Юхён. Что она чувствует на самом деле, что она должна чувствовать, почему она не понимает даже себя. Её облепляет беспомощность, потому что она не может ответить даже на один простой вопрос. Кто ей Бора? Где взять ответ, если Юхён уже не знает, кто есть Бора. Как будто всю жизнь она знала какую-то другую Бору. Её хочется себя ударить и отключить способность думать. Слишком много воспоминаний и мыслей за одни сутки. И с чего? К чёрту. — Чего смотришь? — интересуется Бора. Юхён снова глупо моргает. — А что? Нельзя? — Можно. Не могу запретить тебе любоваться прекрасным. — Спасибо, нос у тебя ничего так. — Только нос? Смотри лучше. — Нет, спасибо. Дальше носа смотреть не хочется. — Эй! Бора глядит на неё с видом глубокой ошарашенности и возмущения чужой наглостью. Юхён морщится. — Почему ты ещё не оглохла сама от себя? — Почему я ещё выношу тебя — вот это хороший вопрос, — заявляет Бора, подперев голову рукой. — Ты выносишь только мой мозг. — А ты мне вообще всё что можно выносишь. — У тебя нечего выносить. — Ким Юхён, ещё слово — и ты спишь в машине, — угрожающе цедит Бора. Юхён вовремя прикусывает язык, чтобы не ляпнуть: «Всё лучше, чем с тобой». Прошедшая ночь ярко показала, что хуже ещё как бывает. — Кстати, — невзначай вырывается у Боры, — где ты спать будешь? Вопрос повисает в воздухе. Бора продолжает безразлично пялиться в телевизор, но от Юхён не укрывается то, как она кусает щёки изнутри. Юхён молча ползёт в изголовье кровати и забирается под одеяло. Замечает, как уголки чужих губ чуть дрогнули в улыбке. Часы до темноты лениво протекают под шум телевизора и Боры. К тому моменту, когда Бора уходит в душ, Юхён уже достигает состояния сонливой умиротворённости. Она совсем забывает о своих глупых страхах, переживаниях, и мысли у неё в голове тягучие и внезапно приятные. О Боре. Та плюхается в кровать снова в футболке Юхён, с влажными кончиками волос, исходящая теплом и запахом мыла. Она выключает лампы. Комната проваливается в кромешную темень. Сердце Юхён на миг испуганно замирает. Она непроизвольно нашаривает чужую руку, такую крошечную, с распаренной мягкой кожей, и успокаивается. Они лежат молча. Слышно дыхание Боры и стук в груди. Её ладонь выскальзывает из руки Юхён. Кровать скрипит, когда Бора приподнимается. — В моей кровати спим по моим правилам, — полушёпчет она. И кладёт голову Юхён на плечо, закидывая на неё и руку. А потом и ногу так, как всегда делала раньше. Юхён чувствует всё сразу: тепло, холод, нежность и боль. Закусывает губу: Бора невесомо целует её в шею. — Спокойной ночи, Юхён. — Спокойной ночи, — выдавливает та. Юхён боится спать здесь одна. Но есть вещь, которая пугает её во много раз больше.

///

Юхён снова просыпается посреди ночи. Окружающий мрак кажется до того густым, словно он способен затопить её, как морская толща. Она переворачивается набок и поднимает руку, чтобы закинуть её на спящую рядом Бору, но ладонь ложится на холодную поверхность одеяла. Юхён вертит головой, хмуро всматриваясь в тёмные очертания номера, и прислушивается. Тихо и вещей Боры не видно. Она леденеет. Где Бора? Мысли роятся в паническом хаосе, и Юхён не знает, за какую ухватиться. Она смотрит на дверь. Та прикрыта, но не закрыта. Бора могла просто выйти к себе в номер за чем-нибудь. Спокойно, Юхён. Она ложится на спину. Мёртвая тишина смыкается вокруг неё. Проходит минута, другая, потом, кажется, час. Бора не возвращается. Куда она могла деться среди ночи? Вдруг её… Боже, нет. Что бы они днём ни говорили, это смешно. Хандон, ну не может она… А если?.. Юхён соскальзывает с кровати. Ей хочется прихватить с собой что-нибудь тяжёлое, из подходящего разве что этот стеклянный шар на тумбочке. Перед глазами вспыхивает картинка того, как она разбивает его о голову Хандон, и её передёргивает. Она чувствует себя ужасно глупо, но всё-таки обхватывает скользкий шар пальцами и выходит с ним в коридор. Пусто и мрачно. Где-то в желудке сидит холодная, склизкая тревожность. Из груди хочется выдрать сердце к чёртовой матери, чтобы не чувствовать этой противной, тошнотворной пульсации. Окно пугает своей смольной чернотой. Её взгляд прилипает к двери, ведущей в номер Боры. Она подходит к ней, чтобы проверить. Бора ведь может быть и там, почему нет. Юхён давит на ручку — и ничего. Дверь снова заперта. — Бора? — тихонько зовёт Юхён, стучась и понимая, что ответа не получит. Она закусывает губу. С каждым вдохом в её лёгкие попадает холодящая паника. Шар выскальзывает из влажных пальцев. Юхён перехватывает его покрепче и направляется к лестнице. Чем ближе, тем отчётливее она осознаёт, что это — плохая идея. Она застывает посреди лестницы, когда видит, в какую кромешную темноту погружён первый этаж. Юхён темноты не боится, но это внушает ей суеверный ужас Разум вопит ей вернуться в номер и дождаться утра. Юхён заставляет себя идти дальше. Стоит ли ей позвать Хандон? И размозжить ей голову игрушкой? Или попросить чаю? Юхён не издаёт ни звука: её губы точно приклеиваются друг к другу. Бессмысленно. Её бьёт этим осознанием. Во всём отеле нет никого и ничего. Юхён тут совсем одна. А где… где она? Где Бора? Взгляд Юхён застывает на окнах. Они такие же, как то окно наверху, — абсолютно чёрные. Юхён подходит ближе. Почему всё, что она может разглядеть в них, это — себя? Ей тяжело дышать. Она с хрипом втягивает воздух и бросается к входной в двери, отчаянно толкая плечом. Не открывается. Юхён застывает. Она что, заперта здесь? Одна. Без Боры. Почему её нет рядом? Куда она делась? Юхён смотрит на окна. Её трясёт. Она берётся за шар обеими руками — и швыряет его изо всех сил. Жмурится от грохота. Готовится к дождю из осколков, звону разбитого стекла. Она открывает глаза — на окнах ни трещины. Шар катится по полу к её ногам. В один момент на Юхён сваливается всё отчаяние и одиночество в мире. И она хочет просто упасть на пол и лежать так, пока, может быть, кто-нибудь не найдёт её. Но кто? Бора пропала, а Юхён не может выбраться. Кое-как переставляя ноги, Юхён поднимается обратно. Коридор будто бы ещё темнее, чем был, и на его фоне окно неожиданно кажется практически светлым пятном, отливающим фиолетовым неоном. Что? Юхён замирает возле него, смотрит и видит. Видит за ним что-то. То, что там и должно быть: тускло освещённую парковку, машину и… Юхён не верит своим глазам. Там Бора. Одетая в дорожное, с сумкой на плече. Открывает дверцу машины и садится внутрь. Фары пронзают ночь своим светом. Юхён хватается за стекло, оно обжигает ей ладони колким морозом. Как Бора оказалась снаружи? Почему она не разбудила Юхён? Почему она собирается уехать без неё? Это сон? Рано или поздно Юхён проснётся, а потом они с Борой разберутся с машиной и свалят. Верно, утром она откроет глаза и увидит рядом с собой Бору — раньше это было для неё непоколебимым символом того, что всё будет хорошо. Да… До того, как Бора её бросила. Просто исчезла, написав одно единственное сообщение. Ничего не объяснив, не попрощавшись, оставив Юхён с осколками собственного сердца и потерянностью в реальности. Бора ушла, чтобы через несколько лет объявиться на пороге её пустой жизни и что? Добить её? Слёзы жалят глаза. Изображение плывёт и размывается, но Юхён видит, как её машина трогается с места и выезжает с парковки на дорогу. Она хочет выколоть себе глаза, чтобы не видеть, как Бора снова делает это с ней. Бросает, как забытую вещь. У неё в горле застревает крик. Предательство выжигает её внутренности, и она содрогается в рыданиях, разбиваясь на куски от боли, скребёт ногтями по гладкому стеклу. Бескрайнее отчаяние топит её в безысходности. Когда горизонт проглатывает жёлтые точки фар, в Юхён что-то рвётся. За окном всё пожирает тьма, и в жалкие мгновения оно опять превращается в прямоугольник чёрного стекла. Юхён видит своё отражение — жалкое и раздавленное. И за спиной… Ч-что?.. За её спиной, ухмыляясь, стоит она. Юхён цепенеет. Она смотрит своему отражению за плечо. А то, что стоит у неё за спиной, смотрит на неё в ответ. Юхён резко оборачивается и валится с ног, забиваясь в угол. Даже слёзы не могут размыть для неё то, что она видит. Бора стоит перед ней, пронзая взглядом мёртвых неподвижных чёрных глаз. Неестественно белая на фоне мрака, с проступающими воспалёнными венами, пылающая безумием и ненавистью. Юхён зажимает себе рот ладонью, давя крик. Чужое тело медленно, скользяще, подобно змее. Бора садится перед ней на колени, склоняет набок голову, её острое белое лицо безобразно кривится. Губы дрожат, медленно расползаясь в омерзительно жуткой ухмылке. — Давай поговорим, Юхён.