Весеннее наваждение

По плану. Всё и всегда идёт по плану. Ну, в его жизни — это уж точно. Из чего состоит жизнь обычного человека? Из непредсказуемых ситуаций, из случайностей, из разнообразных интриг и поворотов судьбы. Да даже самый банальный сюжет возьмем: мужчина заскакивает в ларёк за сигаретами, а там, увы, нет его любимых. Он был уверен, что вот сейчас их купит, а судьба-судьбинушка сказала «нет». Это весело, правда, очень весело, это и красит жизнь. Ну, а его жизнь не красит ничего. И, вроде, жаловаться не на что: деньги, вседозволенность, высокое положение в обществе и любовь любого альфы, только пальчиком ткни. Не на что жаловаться, и ему не то чтобы скучно, просто… не похоже это на жизнь как-то. Всё шло по плану ещё до его рождения, зачали его тоже по плану и уже в тот момент судьба его была полностью распланирована. Уж если не вдаваться в мелкие детали, которые тоже, кстати, планировались и успешно реализовались, то план довольно прост: дать достойное образование, представить в обществе в лучшем свете и выдать замуж за наиболее подходящего претендента. И всё, никакой интриги. Всё всегда шло по плану. Не было в его жизни вообще никаких неожиданностей, то есть даже дни на удачные и провальные не делились. Никогда и ничего его не удивляло: всё было известно заранее. Наверное, именно поэтому, когда он просыпается посреди ночи от громкого надрывного воя за окном, теряется до невозможности. В смысле… теряется настолько, что судорожно рыскает по тумбочке, где, как и до́лжно, лежит телефон. С единственной целью: проверить переписку с родителями, потому что, если в план добавляются коррективы, он об этом узнает заранее. Заранее, господи… В смысле… проспал, кажется, не услышал, кажется. В смысле… не может что-то происходить без его ведома. В смысле… план не менялся. В смысле… собака завыла ещё раз… Парень бросает взгляд на окно, за которым игриво поблескивает диск луны, и мысленно гоняет ситуацию по кругу. Потому что не может такого быть. Потому что нет в его районе собак, ну, или не должно быть, насколько ему известно. Потому что не может собака настолько громко выть. Потому что живёт он на девятом этаже. Потому что стены не пропустят ни единого звука вообще, даже если начнётся ядерная война. Потому что… не по плану же… Все размышления приводят к одному: надо звонить родителям, уточнять план. Он и звонит, уточняет. Папа-омега, разбуженный внезапным звонком посреди ночи, реагирует сразу же, и уже через пять минут двор вокруг его дома тщательно прочесывают. Папонька всё сокрушается, что его (не дай боже!) покусает какая-нибудь бешеная псина, что он (бедная дитяточка!) спать не сможет из-за этих бродячих тварей, что рота телохранителей (ужасные люди!) схалтурили и допустили такой переполох! Там поднимаются по ночи не только чета Одли, состоящая из родителей, крестных родителей, крестных родителей родителей, дедушек, дядь, крестных родителей дядь, двоюродных и троюродных братьев, крестных родителей двоюродных и троюродных дядь, но и все близкие и не очень друзья этой семейной четы, то есть в сумме просыпаются в одно время человек пятьсот, не меньше, ну, это если не считать, конечно, троюродных дядь и троюродных дедушек, и их друзей, понятное же дело! Все вызывают сразу по несколько служб по отлову бездомных животных и врачей, естественно, к нему. Эти же врачи сначала осматривают всё его тело (ну, вдруг его как-то ментально тварь блохастая куснула или он, например, паническую атаку словил от таких потрясений), а потом вводят успокоительное, посоветовавшись друг с другом около сотни раз, и парень наконец спокойно засыпает. Правда, собаку никто так и не находит… **** В целом, есть некая грань этого идиотизма. Слово родителей — закон. А, уж если хотят они видеть его маленько больным на голову, пожалуйста, это не сложно, когда живёшь так с рождения. Омегу изначально хотят видеть исключительно глупеньким. И, господи, он прекрасно понимает альф в этом вопросе — никаких обид на этот счёт нет. Если б он так батрачил ежедневно, как все его знакомые альфа-самцы, управляющие целыми корпорациями, естественно, ему б тоже очень и очень нужен был тот, кто, когда ты придёшь с работы, сначала накормит, напоит, разденет, уложит на диванчик и будет щебетать о том, что у версаче вышла новая коллекция, которую он уже скупил, а потом начнет примерять все свои покупочки, ему показываться, весь такой красивый, милый, лёгкий. Вот это действительно рай, а не жизнь. И всё было бы прекрасно, если б ему случайно не передалась по наследству доля отцовских, альфьих мозгов. Там уже, конечно, возникли небольшие трудности… В принципе, правда небольшие, то есть проявлялось это только в его рвении к чтению, и ничего бы страшного не случилось, будь так и дальше, если б лет шесть назад, когда он был пятнадцатилетним подростком, его вдруг не спалили за этим занятием. И в этом тоже не было ничего страшного, для омег тоже существовала литература. Но его интересовали Кант, Шопенгауэр и Гёте, а у омег, как он недавно прочитал в научном, между прочим, журнале, «слабо развиты нейронные связи», что по-простому означает врождённый идиотизм. Там же, кстати, вышла еще и статья, безапелляционно доказывающая, что омеги, оказывается, в отличие от альф, произошли совсем не от обезьян, а, кажется, от рыб. Интересный они такой эксперимент провели: десять из десяти омег выбрали Мальдивы вместо Челябинска. И, естественно, только потому что в Челябинске нет моря! Ну, не суть, не суть… Так вот, его спалили, книжечки странные увидели, и это тоже можно было списать на случайность, но… спалили его ровно двенадцать раз. Сейчас он искренне благодарен этой ситуации и в особенности тому человеку, который принимал там непосредственное участие. Потому что исключительно этот человек, в итоге, в корне поменял его жизнь, показав, что, вообще-то, от плана можно иногда отходить, если об этом никто не узнает. Этого человека, в итоге, и определили на место его жениха, хотя и с неохотой, ибо, честно сказать, Эдик (в народе Эдгар Миллз) был чуть-чуть не такой как положено. Эдик по полной наслаждался жизнью: курил травку, на постоянной основе участвовал в уличных гонках, совокуплялся со всеми подряд, то есть действительно со всеми подряд, включая даже альф, транжирил отцовские деньги со скоростью света, вечно клянчил их у него, прикрываясь почему-то им, и это работало: отец Эдгара из раза в раз, заглядывая в честные омежьи глаза, верил сыну и снова давал тому денежку, мол, ничего-ничего, брак и такой чудесный омега тебя исправят. Ну, а Эдик… Эдик заваливался в любимые притоны, где тусовались его друзьяшки, и раскладывал белоснежные дорожки на задницах обкуренных блядей, чтобы после, всласть насладившись общением, ехать эдак часа в два-три ночи на те самые гоночки. Ехать, естественно, абсолютно нетрезвым по всем фронтам, носиться с бешеной скоростухой и отпускать руль, вытягивая руки вверх, в люк машины, навстречу прохладному ночному ветерку, чтобы жмуриться от дикого кайфа и орать от того же. Ну, а после, часиков уже в шесть-семь утра, если будет в состоянии (в состоянии нестояния Миллз бывал редко, ибо настоящие альфы, как говорил сам Эдик, могут упасть без сил только перед своим омегой), Эдгар ехал к нему. Приезжал и падал как убитый, просыпаясь после обеда, чтобы улыбаться ему в ответ на заботу и долго-долго болтать о жизни, попутно раскуривая лёгкий косяк. Эдик, несмотря на всё, вообще-то был адекватный. Самый адекватный человек из всех ему знакомых. Эдичка развлекался, да, но не то чтоб делал это каждый день, да и голову на плечах какую-то имел. И деньги Эдичка у отца тоже выпрашивал с целью побесить, так как сам Эдичка давно зарабатывал и без его помощи. Эдгар управлял сравнительно небольшой фирмой из той же стези, что и отец. Небольшой, но о-очень стремительно расширяющейся. Эдик был умен настолько же, насколько и безрассуден с виду. Старшего Миллза не то чтобы ненавидел, скорее чувствовал лёгкий флёр омерзения и планировал в ближайшие лет пять-десять обогнать его на мировом рынке, чтобы, как говорится, «показать место». Эдгар любил его. Любил, наверное, как младшего брата. Безумно любил просто за то, что он был. И он своего Эдика любил как старшего, как самого родного на свете человека, как альфу, обладающего шикарнейшими клыками. Предстоящий брак планировался скорее как некое обязательство для родителей, то есть ещё неизвестно было, будут ли они действительно строить крепкую семью, основанную на спокойной любви и уважении, или просто поживут вместе до поры до времени, пока один не найдёт «того самого». Оба варианта вполне устраивали, и они договорились решать эти проблемы по мере поступления, что значило примерно через полгода, когда и запланировали помолвку. Эдик… Эдик многому его научил, многое показал, многое дал узнать, многое позволил. Эдик очень старался, но полностью искоренить распланированную систему под названием «жизнь» так и не смог. Наверное, потому что и сам жил по той же распланированной системе. И все выходки расценивались как небольшое отклонение от плана, которое, в целом, ничего не меняет. Все и так понимали, что, что бы там Эдгар ни творил сейчас, в будущем всё встанет на свои места. Эдгар, следуя намеченному плану, вступит в брак, надёжно устроится в кресле начальника и заведёт собственных карапузов, чтобы в дальнейшем заниматься исключительно планированием уже их судьбы. **** На улице снова воет псина. Громко-громко, пронзительно так. Удивительно, что соседи ещё не вызвали какую-нибудь там специальную службу. Безумно подбивает вновь схватиться за мобильник, судорожно набирая папочкин номер, но омега себя успокаивает. Эдик бы сказал, что он идиот. Эдик это уже сказал, когда узнал про недавнее абсолютно идентичное происшествие. Псина воет. А чудится почему-то его имя. Нет, не то чтобы прям слышится, но сердечко так трепетно отзывается на этот скулеж, что… На секунду проскальзывает мысль утешить собачку. Так сильно слышно, что ей плохо… У него никогда не было питомцев, и он никогда не видел бродячих животных. Парень себя вновь закономерно успокаивает, потому что страшнее, чем сам вой и присутствие поблизости собаки, только забрать эту собачку себе, пойдя наперерез всем планам. А собачка не затыкается… И вой такой… скорбящий. Омега шумно сглатывает и тихонько выбирается из постели. Накидывает лёгкий халат поверх ночнушки и наконец решается выйти на балкон. Тихой-тихой поступью, хотя и живёт один. Тихой-тихой, словно боится спугнуть, хотя и в любом случае никого не спугнет. Открывает окно и любопытно высовывает нос, сразу глотая свежего ночного воздуха. Голову кружит от этой свежести, и, пожалуй, именно в такие моменты он прекрасно понимает Эдгара с его безумием. Но вой не повторяется, да и вокруг дома двор абсолютно точно пустой, ничего и никого, кроме прикорнувшего на лавочке нарика в тёмной толстовке. И странно так, что есть нарики, а есть Эдик. Эдик не нарик, он просто… развлекается, ага. Омега разочарованно вздыхает, подставив согнутую в локте руку под подбородок. Смотрит на освещенный рыжими фонарями двор, на «убитого» мужика, изломанного всего, вымученного, что даже жалко немного становится, как ту псину. И об Эдике сразу вспоминается… Страшно так, что его Эдичка в один момент может так же мучаться, так же страдать, так же сжимать побелевшими пальцами край скамьи и стараться не заорать. Так сильно видно, как мужику плохо, что даже самого мутит. И он, еще немного подышав ночным флёром, с тяжелым грузом возвращается в постель. Ворочается, долго-долго ворочается, а затем снова слышит собачку, и так тоскливо сразу становится, что хоть убейся. Парень обреченно вздыхает и, нашарив мобильник на тумбочке, звонит Эдику. Потому что больше и некому. Потому что все мысли именно о нем. Эдичка отвечает не сразу, но отвечает: — Да, малыш? Ты чего не спишь? — немного громче, чем стоило бы, перекрикивая приглушенно бу́хающую басами на заднем фоне странную музыку. — Случилось что-то? — Эдик… пообещай, что не станешь наркоманом. — Что? Шелли, что случилось? — явно взволнованно отзывается альфа. — Ты у моего отца? Он что-нибудь сделал тебе? Скажи, что я буду через пятнадцать минут, пусть только попробует мозги тебе засорять всякой дрянью. — Нет-нет, подожди, Эд, я дома. Всё хорошо, я один, ничего не случилось, просто… Пообещай мне это, пожалуйста. — Мишель… — вздыхает Эдгар, и он точно знает, что тот хмурится. — Я скоро буду. Ложись, ты еще заснуть не успеешь, когда я приеду. Завтра обо всём поговорим, на трезвую голову, ладно? — Ладно, — тихонько отзывается парень, плотнее прижимая телефон к уху. — Слушай, может… может, съедемся наконец? — Ты же сам знаешь, малыш, родители нам всю плешь проедят, это же не по правилам, это, мол, неприлично — до свадьбы съезжаться. Потерпи еще полгодика, потом я тебя заберу, и, обещаю, больше раза в неделю ты их не услышишь, договорились? — Я жду тебя, — шепчет Мишель, крепко зажмурив глаза. Просто потому что очень не любит, как, наверное, и все люди, испытывать неприятные эмоции. **** Мишель Одли. Мишель, господи. Не то чтобы ему не нравилось его имя, но… Никто и никогда не назвал бы так альфу. Не так уж и много вообще имён, которые созданы чисто для омег, а его родители почему-то выбрали именно это. Просто, ну, отличить его от альфы можно было сразу, даже без озвучивания имени. В нем абсолютно всё кричало «ОМЕГА», и порой это немного удручало. У других омег, вон, причёски нормальные, как у альф, рост нормальный (там уже не как у альф, понятное дело, но всё равно), кожа нормальная, ресницы, губы, нос, подбородок и линия лица тоже нормальные! А у него… Создавалось впечатление, что у него в роду альф вообще не было, одни омеги друг с дружкой детей делали, то есть, ну, конкретный перебор. Конечно, родителей он в этом обвинить не мог: господь-бог не спрашивал, каким они хотят видеть своего ребёнка. Может, это и хорошо. Если б спрашивал, ситуация была бы ещё плачевней, хотя, куда уж там… Мишеля невозможно было забыть. О нем грезил каждый незамужний альфа, каким-либо способом прознавший о его существовании. Мишель обладал исключительной внешностью, будто воплотившаяся в жизнь мечта. Длинные светлые волосы, вечно собранные в неаккуратный хвост, лучистые глаза цвета плавленого серебра и нежнейшая на свете улыбка, окончательно нокаутирующая всех тех, кто не обратил внимание на пункты, изложенные выше. Тонкий, звонкий, миниатюрный, а голос — тихое меццо-сопрано. Чувственные полные губы, роскошные ресницы и бархатистая фарфоровая кожа, не обремененная лишней растительностью. И — что удивительно — вот такие вот характеристики всю жизнь приносили только беды. Друзей у него не было совсем (Эдик не в счет), то есть поговорить он мог реально только с Эдиком. Каждый омега поголовно уже успел возненавидеть его за то, что альфа этого самого омеги пускал слюнки на него, Мишеля. Омеги почему-то винили в этом его, а не своих альф. И те самые альфы в друзья ему тоже не годились, ибо, когда он говорил, просто расплывались в ненормальной улыбке, не запоминая ни слова. Мишель всё понимал, всех и каждого, однако, господи, знали бы они, как тяжело одному… Характером Одли отличался кротким, мягким и всегда предпочитал избежать конфликта любыми способами, промолчав в ответ на грубость. Милый, деликатный, скромный, невинный юноша. Именно поэтому Эдик уже седьмой год втравливал в его девственный мозг разнообразные методы, скажем так, словесной защиты. Ох, как Эдик ругался, когда узнавал, что он в очередной раз проглотил оскорбление… Легче было действительно учиться стоять за себя, поэтому на данный момент Мишель значительно поменялся в характере. Правда научился говорить, научился перебарывать страх и стеснение. Многому научился и только благодаря Эдгару. — Собаку, говоришь, завести хочешь? — вдруг выдаёт Эдик посреди его рассказа, выдыхая дым тоненькой струйкой. — Да нет же, Эд! Ты меня вообще слушаешь? — Слушаю, — рассеянно кивает в потолок альфа, стряхнув пепел с косяка в недалеко стоящую пепельницу. — Псина мешала тебе спать. И ты вдруг осознал, что хочешь спасать бедных зверюшек, так? — Ага, — обиженно бурчит парнишка, поднимаясь с кровати. — Особенно тебя. — Ну-ну, Шелли, — схватив его за запястье, извиняющеся улыбается растрепанный и в дупель обкуренный, рыжеватый шатен. — Прости, малыш, не уходи, ладно? Я тебя услышал. И вчера, и сегодня я всё услышал. Обещаю, папой клянусь, ты никогда не увидишь перед собой нарика. — Шелли смолкает, смотрит на друга так печально, что тот, не выдерживая, отводит взгляд и негромко добавляет: — Когда-нибудь ты меня поймешь. — Нас ждёт твой папа, — шепчет Мишель, стараясь как можно дальше уйти от неприятной темы. — И не говори никому о собаке, пожалуйста. Я… сам разберусь. — Хочешь — забери себе. Полгода всего осталось, потом хоть зоопарк тебе куплю, никто и вякнуть не посмеет, поэтому… Бери, Шелли, полгода поныкаем её от папаш, ничего страшного. — Я не говорил, что собираюсь непременно её забрать, — фыркает омега, бережно убирая пепельницу с наконец докуренным косяком внутри. — Просто, может быть, если так уж сложатся обстоятельства, я, наверное, ну, мог бы… — Как же я ненавижу вот эту дрянь, что сидит в твоей черепушке, — сварливо бурчит Эдичка, легконько постукивая его макушку костяшками пальцев. — Ты сам-то себя слышишь? Бэ, мэ, может быть, ну, не знаю, тра-ля-ля тополя. Плевать тебе должно быть, чего там хотят твои предки. — Я… не могу, — надувается Одли, мило хмуря тонкие брови. — Но я стараюсь! Я же не звоню папе прямо сейчас, хотя и очень хочется. И вчера очень-очень хотелось, но я смог, я не позвонил и!.. — Ты молодец, Шелли, огромный молодец, — улыбается и утягивает его себе под бочок, буксируя до прихожей. — Папа не говорил, будет там отец, нет? — Будет. — Замечательно. **** — Всё понял? — воровато оглядываясь по сторонам, шепчет Эдик. — Я не смогу! — Сможешь. Ну же, Шелли, не трусь, когда-то приходится учиться лгать, тем более для тебя это не так уж и впервой. — Не могу, Эд, не могу, — нервно тараторит омега, цепляясь за его рукав. — Я ему потом в глаза не смогу смотреть. Давай… давай я дам тебе денег и ты успокоишься? — Дурень, — цыкает альфа, легонько щелкая его по носу. — Ты же знаешь, что дело не в деньгах. — Но, Эдик, пожалуйста, давай как обычно. Зачем всё усложнять? Я не хочу брать на себя такую ответственность! — Не трусь, тряпка! — шипит Эдгар, хватая его за плечи. — Я два дня назад уже выпросил у него приличную сумму — так быстро он мне новую не даст. — Эдгар! — истерично шепчет Шелли и тут же прикусывает пухлую губу. — Эдгар! Шелли, детка, вы где? — вторит ему знакомый голос. — Мы к отцу, пап, скоро будем! — отзывается Эдик и быстренько затаскивает женишка под локоток в святая-святых: кабинет старшего Миллза — буквально с порога начиная свою игру: — День добрый! А мы тут с Шелли к вам на чай заскочили! Он так жаловался, что скучает по вам с папой, что мне даже пришлось отменить все свои встречи, да, детка? Всё ради тебя, малыш. Эдгар цокает якобы от восхищения им таким прекрасным, заглядывая в перепуганные насмерть глаза, и коротко, совсем по-семейному целует его в щеку. — Здравствуй, Мишель, — тут же расплывается в довольнейшей улыбке свёкр, даже с места встаёт, чтобы подойти и галантно поцеловать тонкую кисть омеги. — Очень рад вас видеть, дети мои. И, сынок, если ты так занят, мог бы привезти Шелли к нам на несколько дней. Спокойно решил бы все свои дела, а мы бы пока тут с твоим замечательным женихом пообщались, не видимся ж совсем, ты его словно взаперти держишь. Шелли нервно хихикает. Родители Эдика его и правда чуть ли не боготворили, свято веря, что именно он направит их сына на путь истинный. И виделись они с ними минимум по разу в неделю, правда, самого Эдика видеть хотел только его папа, и то, чтобы убедиться, что жив-здоров. Талию ощутимо сжимают, и парень понимает, что надо, надо решаться, иначе Эдичка потом его сожрёт. Прерывает свои же вежливости, неизменно следующие за всякими приветствиями, и глубоко вдыхает: — Мы с Эдгаром решили купить дом. — Как? Уже? — удивлённо вскидывает брови глава семейства, даже не задавшись вопросом зачем, если у Эдички уже имеются подаренные родителями две квартиры в центре города и три загородных дома. Лет так пять назад Мишель бы тоже не задался этим вопросом, ибо, ну, как зачем? Чтобы было. Хочется — пожалуйста, хоть сто домов по одному лишь желанию омеги. — А-а, — тянет, словно озаренный, и вдруг хлещет ладонью по собственному лбу. — Шелли, детка, ты, как и всегда, украшаешь нашу жизнь. Чтоб мы бы без тебя делали-то? Эх, ладно ещё наш оборванец, так мы сами!.. Господи, милый, прости, что тебе пришлось заговорить об этом первому, забыл, дурень старый, правда! Мишель по инерции продолжает улыбаться, хотя лицо уже сводит судорогами. Ничего не понимает, просто ждёт вердикта. — Как такого прекрасного омегу да в холостяцкое логово?! Вы правильно, правильно всё сделали, об этом надо было задуматься, по-хорошему, ещё год назад, но, раз уж так вышло… Пока всё обустроите под свой вкус… Боже, хоть бы успели, а то стыдно-то как… Отец Эдика спешно хлопает себя по несуществующим карманам на деловых брюках и тут же, спохватившись, лезет сначала в стол, а потом и к сейфу. Вводит заветные циферки, и Шелли не может не заметить, насколько внимательно за сим действом наблюдает Эдгар. По-любому же, засранец, код запоминает! Мишель неприязненно хмурится, даже не позволяя мыслям зайти дальше. Если б мог, вынул бы собственный мозг и запер за семью замками, чтоб не повадно было достать. И тогда, может, не понял бы, что Эдичка, господи, помимо всех этих вымогательств и лжи, собирается обворовать своего отца. А Миллз-старший уже что-то чиркает на банковском чеке и, закончив, торжественно вручает ему. Он опускает взгляд на листочек и буквально чувствует, как сводит желудок. — Что Вы, отец, это!.. — начинает было омега, потому что понимает: больше врать не может, не может участвовать в этом гадком преступлении, но его очевидно перебивают, бережно сжимая его ладошки в своих: — Мишель, — проникновенно улыбается свёкр, — я ни за что не позволю своему оболтусу испортить тебе жизнь. А, если он всё-таки как-то обидит тебя, первым выскажусь за расторжение помолвки, брака, чего угодно! Бери, мальчик мой, ни в чем себе не отказывай. Я хочу, чтобы ты жил только так, как захочешь сам. Мишель смотрит в искренние глаза взрослого мудрого альфы и слабо кивает, глотая подступившие слезы. Он более чем уверен: тот знает, что говорит. Миллз-старший вновь улыбается ему так тепло и грустно и ласково треплет по макушке, прежде чем выпустить его кисти из своих. — Идите. Папа вас, наверное, заждался. Эдик рассыпается в стандартных вежливостях и быстренько утаскивает его тем же способом, что и затащил. — За что ты так с ним?.. — тихонько шепчет Шелли со слезами на глазах, стоит им только выйти в коридор. — За что? — совсем не по-доброму шипит Эдгар, дергая его за запястье. — Он отнял у меня самое дорогое. В ярком презрении сплёвывает прямо на пол и продолжает как на буксире тащить его за собой. Слышится первый всхлип, и альфа наконец останавливается, словно весь окаменев. — Прости. Но омегам этого понять не дано. Шелли поджимает нижнюю губу, прекрасно чувствуя, как быстро лицо становится влажным, и делано спокойно запихивает дрожащими пальцами тот самый чек с баснословной суммой альфе в карман джинсов. Ничего не говорит, жмурится и, вырвав руку из мгновенно ослабевшей хватки, уходит в ближайшую уборную. Потому что, что бы там у них ни случилось, папочка Эдика знать ничего не должен. Успокоится, умоется и вперёд, только уже без Эдгара. **** Снова воет псина. И Шелли уже не хочется звонить папочке. Может, потому что расстроен, а может, потому что закрадываются нехилые подозрения, что это некие галюны из-за стресса, наверное, какого-нибудь. Ну, нет собаки! Нет её! Либо она просто неуловимая какая-то! Но, скотина, скулит так, что самому на проезжую часть лечь хочется, особенно в связи с недавними событиями. И каждый раз, как слышит этот по-спокойному страдающий вой, прекрасно понимает простую, казалось бы, фразу, которую, оказывается, до этого совсем не понимал. «В самую душу». Вот, правда, в самую душу, глубже некуда! Будто кто-то ме-едленно подыхает, уже давно смирившись с сим фактом. Подыхает — и Шелли словно простреливает от самого копчика по позвоночнику прям к голове. Рваными движениями отпинывает одеяло и, закутавшись всё в тот же халат, буквально вылетает на балкон. Окно распахивает уже аккуратнее, всё боится спугнуть несуществующую псину, которую по всем законам физики не сможет спугнуть с такого расстояния. И, что самое удивительное, находит. Первую минуту даже дышать страшно, а потом как-то подотпускает. Омега вновь подпирает подбородок ладонью и заинтересованно разглядывает тёмно-серую собачку с особенно ярким чёрнильно-черным пятном на боку. Видно, честно говоря, плохо. Виной тому и расстояние в девять этажей, и позднее время суток, и неяркий рыжеватый фонарь, создающий мнимый образ, но Шелли всё запоминает. Собачка сидит там же, где и вчерашний нарик: на облюбованной лавке, а выглядит совсем не так жалко. Острые уши чутко стоят, направленные чуть назад, морда гордо выпрямлена, как и в целом вся величественная поза сидя, только шерсть немного всклочена, а так, ну, вылитый сфинкс в своей невозмутимости. Пёс (а то, что это самец, видно невооружённым взглядом) поднимает длинную морду к небу, к луне, сегодня завешенной плотными облаками, и воет. Воет, господи, так, что пробирает уже всего и полностью. Долго, с надрывом и жуткой тоской. Замолкает, только срываясь в бесконечный хрип, и опускает нос, весь как-то даже сгорбившись. Мишель, затаив дыхание, во все глаза наблюдает за раненым зверем, пока вдруг не ощущает, что на ладонь упала капля. Одна, вторая и еще одна… Поднимает кисть к лицу, переводит взгляд на небо, но дождя так и нет, лишь с его глаз льётся водопадом. Омега тихо всхлипывает, упрямо продолжая смотреть на ночного менестреля сквозь пелену слез. Пёс спрыгивает с лавки, встряхивается, будто из ванной, и вдруг поднимает морду на него, определённо на него. Шелли по инерции улыбается искривленными печалью губами и попадает в плен обычных карих глаз с дикой усталостью во взгляде. Собачка дёргает длинным носом и, кажется, что-то ворчит, прежде чем отвернуться и потрусить прочь со двора. Мишель провожает зверя глазами, из которых всё ещё течёт соль, и успевает ещё несколько раз заметить, как тот останавливается каждые десять метров, чтобы обернуться на него. **** — Значит, уже всё, да? Решился? — любопытно сунув нос через его плечо, спрашивает, как и всегда, обкуренный лоботряс. На секунду Шелли задумывается, когда последний раз видел друга трезвым больше получаса от пробуждения, но быстро бросает это гиблое дело. Ну, Эдичка на его веку с косяком действительно не расставался. — Нет, — фыркает, возвращая собачий корм, до этого усердно рассматриваемый на предмет состава, на полку зоомагазина, и, игнорируя друга, идёт дальше. Уже не обижается — это да. Простил, как и всегда прощал, наверное, только потому что любит и, как следствие, до последнего верит, что Эдгар изменится. Глупость? Да, он и сам это понимает, но ничего поделать с собой не может. А Эдик продолжает кайфовать от жизни, естественно, никакой дом и в помине не планируя покупать. — Ух, а вот этого лучше не надо, — комментирует, следуя за ним по пятам до клеток с разнообразной живностью, и, поймав его вопросительный взгляд, поясняет: — Если не сожрёт, так придушит в первый же день. Ещё и устроит шоу какое-нибудь с пристрастием, чтоб не повадно было завести новую зверушку. Кровь, кишки по всей квартире — это тебе гарантировано. — Ты о чем вообще? — хмурится Шелли, поглядывая на милых черепашек, хомячков и попугайчиков, заочно записанных в смертники. — Я про собачку твою. — Тьфу на тебя, Эд, — цыкает, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и спешно покидает приглянувшийся магазинчик. — Только настроение портишь. — Уж извини за правду. — Какую правду? Собаки себя так не ведут. Они добрые и верные, и по-слуш-ны-е! — Эдик тихо кашляет в кулачок, скрывая усмешку, и лишь раззадоривает его этим. — И я, между прочим, ещё никого себе не взял! Может, и не появится этот пёс больше! — О-о, друг мой, появится, обязательно появится, — всё ещё насмехается то ли над ним, то ли над чем-то ещё альфа. — Не знаю, захочет ли к тебе домой, но… Эдгар прерывается. Застывает весь, растерянно блуждая взглядом, и через пару секунд устремляет взор в одну точку, куда-то в сторону низко посаженных домиков через дорогу. И лицо сразу серьёзное такое, сосредоточенное. Наклоняется к самому его уху, и Шелли успевает даже перепугаться. — У-у, чё за аппарат, посмотри на его бицуху. Мастер спорта в рукопашном сексе? — шепчет тихо-тихо, украдкой тыкая пальцем в спину какого-то мужчинки, спокойно выгружающего из багажника пакеты. — Эдгар… — тяжко вздыхает омега, но взгляд заинтересованно приклеивается к тому самому «аппарату». Разглядеть что-то с такого расстояния трудно, однако и так прекрасно видно хорошую фигуру неизвестного альфы. Видно чернила на руках, уходящие по плечам под футболку, и мощный каркас. Видно небольшой ухоженный коттедж, в котором и скрывается мужчинка, таща пакеты. Правда, скоро вновь появляется, ибо пакетов в открытом багажнике ещё валом. Так и ходит, бедолага, один, никто не помогает. Стоят они с Эдиком минут пять, может, даже десять. Незнакомец успевает перетащить все пакеты и припарковаться уже непосредственно в собственном дворе, а не перед воротами, как до этого. Только тогда, наверное, Мишеля вырывает из задумчивости. А зачем, собственно, было парковаться перед воротами, если можно было встать как нормальный человек во дворе? Ближе ж тащить пакеты было бы, да и… Все мы со странностями… — Странный какой-то, — шепчет Мишель, цепляя Эдгара за запястье для надёжности, и тут же ловит на себе, безусловно, прямой взгляд. Дыхание перехватывает, скорее, от неожиданности, а тот самый «мастер спорта» азартно скалится, являя клыки во всей красе. — И не говори… — вздыхает теперь Эдик, но он уже не слышит. Он уже не здесь, он где-то в забвении. Смотрит на них, и внизу живота словно лава разливается. — Пока мы здесь, может, сходим куда-нибудь ещё или домой сразу?.. Шелли? Эдгар заметно хмурится, заглядывая в серые глаза, и прослеживает направление их взгляда, чтобы мгновенно обомлеть. — Шелли, черт возьми, нет! Домой! — дёргает его за запястье, стараясь и не навредить, и утащить куда подальше одновременно, но малыша-омегу словно приклеили и он, господи, знает почему! — Мишель! — рявкает несдержанно да настолько, что даже случайные прохожие вздрагивают. А Шелли хоть бы хны. Бросает злобный взгляд на лишь пуще скалящегося виновника и рычит уже по-настоящему, утробно так, чтобы точно услышал, но уже не Шелли. Альфа мгновенно щерится, и Эдгар даже взбзднуть успевает, ибо не просто «лишнего» себе позволил. За такое и в круг могут вызвать… Хотя, почему могут? Обязаны вызвать. А Эдгар ой как не хочет оказаться там вместе с ним. Как бы то ни было, тяжёлый взгляд карих глаз выдерживает, и вскоре их обладатель молча уходит. Омега под бочком всё ещё пялится, теперь в пустоту. И теперь оттащить его становится легче. Мягким становится, покорным, словно глина в руках мастера, и очень, очень пахучим, благо, не как в течку. Затаскивает несопротивляющегося мальчишку в тачку и на скорости, на нервах гонит домой. С Шелли уже случалось подобное, но… не так. Он каждый раз удивляется этой особенности, потому что, ну, как у человека может быть настолько яркий фетиш, если он даже не знает, что означает это слово? Да Шелли слово «секс», которое узнал, кстати, от него всего год назад, сказать бы ни за что не решился, хотя и не понимал его полного значения! Он помнит, как случайно ляпнул «секс», и более чем прекрасно помнит, насколько стыдно было объяснять это невиннейшему созданию, которое искренне верило, что беременнеют омеги от поцелуя… Он, матёрый альфа, мачо мэн всех времен и народов, безбожно заикался и, папу его, краснел, рассказывая, что вот та штучка, из которой люди писают, нужна не только для этого. Больше, правда, не смог и слова выдавить, ибо чувствовал себя как извращенец в детском садике. А узнал он о странном фетише своего жениха, наверное, почти сразу после знакомства. Они просто как-то сидели, болтали, он рассказывал что-то смешное, смеялся сам и в какой-то момент понял, что от его новоиспеченного друга-омеги, тогда ещё пятнадцатилетнего ребёнка, исходит такой шквал феромонов, что впору было бы уйти от греха подальше. Шелли чуть ли слюной не капал, рассматривая его клыки. Эдик-то старше был на пять лет, поэтому всё понял, а сам омежка, подняв на него плывущий взгляд, полез сначала трогать эти клыки руками, потом и языком… Мишель явно не подозревал, что его действия гораздо интимнее поцелуя. Он тогда почему-то и не особо против был, ну, хочешь — трогай. Шелли всегда воспринимался им как младший братишка. Правда, на следующий день он пришёл к своему «братишке» уже без клыков. Совсем. Вырывали их буквально на корню и без доли жалости. Эдгару на всю жизнь хватило, чтоб запомнить простые слова: «Учую на тебе его запах — следующим будет член». Клыки, конечно, отросли годика так за пол, но больше он Мишелю подобного не позволял, а вскоре и сам Мишель поутих в своих ярких насчёт его клыков чувствах. Более стыдно, чем в вышеизложенных ситуациях, ему было, лишь когда Шелли кинулся на его знакомого и крепко вцепился в чужую рубашку, влюблённо пялясь на клыки того. И стыдно было не перед знакомым — стыдно стало, когда он, еле утащив женишка, заметил у омеги мокрое пятно на заднице. О-о, какой был ужас, когда это же невиннейшее существо рыдало на его руках, жалуясь, что животик и попка очень-очень сильно болят! Блядский боже, он ведь прекрасно понимал, в каком значении у Мишеля там всё «болит». Но Эдгар ничего не сказал. А что он вообще мог сказать? Разве что «потерпи, малыш, всё скоро пройдет». Это и говорил, утешающе поглаживая маленького человечка по пушистой светлой головушке, пока этот человечек неосознанно потирался своей текущей попкой о его бедра. Тогда его член, который обещали вырвать следующим и обязательно вырвали бы на корню, ровно как и зубы, спасло лишь чудо. Точнее сам Мишель, который где-то заблудился. Звонил ему, плакал… И тот, кто вот-вот собирался посвятить его в евнухи, скрипнул зубами, но отпустил. — Эдичка, — лелейно шепчет Мишелюшка, наконец поднимая на него более-менее осознанный взгляд. — Такой… такой красивый, да? — Нет! — рявкает, для верности залупив ладонью по рулю, так резко, что Шелли окончательно выплывает из всех своих мечт. — Фея ты зубная, вот ты кто! А он!.. Черт… — на секунду жмуртся, попутно пытаясь припарковаться, и страдальчески стонет в пустоту, снова безбожно лупя руль. — Нельзя, Мишель, нельзя западать на одни клыки! Надо и на их хозяина смотреть, ну! — Западать? — растерянно хлопает ресницами омега. — Куда западать? — Это значит влюбляться, малыш, — вздыхает Эдик, прислонившись щекой к стеклу. — Ты, как увидишь подходящие клыки, так сразу голову теряешь. Нет, я ничего не имею против этого, но… Не забывай иногда и в душу смотреть, ладно? Это на будущее тебе, потому что, знаешь, хороших альф в природе не существует. Хорошие они только с теми, кого любят, понимаешь, да? Омега подозрительно молчит, и Эдгар переводит на него взгляд, удивленно вскидывая брови при виде красной мордашки. — Шелли? — Я… я не… Ни в кого я не влюблялся! Несколько раз спешно дёргает ручку двери и, как только та поддаётся, уносится прочь, к своему подъезду, пряча лицо. Эдик наблюдает за этим марлезонским балетом и медленно понимает, что тему любви затрагивать не стоило, ибо Шелли, наивное дитя, искренне уверен, что она одна на всю жизнь, что она только для двоих. Эдичка, как и всегда в таких ситуациях, чувствует стыд. Затронуть нежные чувства ребёнка… Стыдно. И непонятным остается одно… Попал он в точку или нет? **** Шелли долго выслушивает наставления Эдичковского папочки. Слушает и слушает, с большинством, кстати, очень даже соглашаясь, ибо, ну, как можно не соглашаться с правдой? Тем более папочка Эдгара волнуется о самом Эдгаре ровно в той же степени, что и он, Мишель. Минут сорок они чисто в омежьей манере доказывают друг другу, что Эдичку надо срочно спасать, и в той же омежьей манере ничего по этому спасению не предпринимают. Ну, занимаются они этим уже лет пять, поэтому… Нехорошо ломать традиции. А потом свекр говорит такую замечательную фразу, как «мятежная кровь», естественно, имея в виду всё того же Эдика, и Шелли вдруг понимает, что, да, фраза действительно хорошая. Эдгар у них весь такой мятежный-размятежный, и вообще виновата, наверное, во всем именно кровь. Правда, непонятно чья. Шелли задумывается об этом, вероятно, уж слишком глубоко скорее из-за того, что звучит-то как красиво, и все оставшиеся пару часов до наступления темени этим и занимается. Только со своим папочкой тоже с получас переговаривает, делясь новой фразочкой, но папа в очередной раз доказывает, что не зря он взрослый, не зря он папа. Словно убивает его, рассказывая, что, вообще-то, он уже давно знает эту фразу. Собственно, всю эту кутерьму и прерывает знакомый вой примерно на моменте, где Шелли восхищенно внимает словам блаженного родителя. Звонок приходится завершить, что и разочаровывает, и нет одновременно. Омега кутается в любимый халатик и мышкой проскальзывает на балкон, к предусмотрительно открытому окну. Собачка не таится, сидит на той же лавочке и, стоит ему высунуться, тут же разворачивается к нему мордой. Смотрит. Пёсик на него смотрит примерно с тем же интересом, что и он. Хвостиком, правда, не виляет, а потом и вовсе встаёт передними лапами на спинку, принимая ещё более пафосную позу, и — кто бы мог подумать! — воет. Опять воет. Ох, сколько силы… А сколько энтузиазма! Вот уж где точно мятежная кровь. Не пёс, а волк какой-то! Ну, сколько можно луну-то звать? Голосит уже не так, как днем ранее, нет, голосит как-то… игривее. То есть, конечно, не в привычном понимании этого слова, а в том, что смертельной тоски становится намного меньше. Шелли даже улыбается, раздумывая, что, наверное, это оттого, что ночной менестрель наконец нашёл себе верного слушателя в его лице. Тут же вспоминается и Эдик с его радикальными идеями. Забрать собачку себе… это… нельзя так. Понимает, что нельзя, что папочка не одобрит, но, божечки, хочется ведь. Красивый такой пёсик, милый, голосистый, да и умненький. Они, вон, и контакт уже какой-никакой установили… Мишель с силой зажмуривается под любопытствующим взглядом зверя и, сделав решительный вздох, срывается к входной двери прям так, только тапочки нацепляет. Ещё более любопытствующие соседи странно косятся на него, но молчат, пока он быстренько спускается на лифте вниз. Странно вообще, что молчат. Странно, что не заявляют на собаку. Ещё более странно, что молчит консьерж, и когда пёсик мешает людям спать, и когда он выбегает на улицу в одних тапках. Выбегает и замирает. Пёсик все ещё здесь, пёсик всё ещё сидит на лавке, хитро щуря на него карие глаза. — Эй, — с одышкой произносит Мишель, приседая на корточки прям у двери, чтоб случайно не спугнуть. — А ты… большой мальчик. Зверь то ли чихает, то ли фыркает, будто смеется, но Шелли на всякий случай говорит «будь здоров», чтобы получить еще один насмешливый взгляд. — Ты же не кусаешься, да? — скорее сам себя успокаивает омега, всё ещё не сдвигаясь с места, и вдруг закрывает лицо ладонями, страдальчески выстанывая в голос: — Господи, папа меня убьёт… Папа меня убьёт… Слышится тихий шорох, и уже через пару секунд что-то легонько толкает его в плечо. Омега осторожно отстраняет руки и тут же вскрикивает, отшатываясь назад. Но назад некуда: сзади дверь, в которую он и впечатывается затылком. На глазах мгновенно выступают слезы, и ночную тишину разрезает горестный всхлип. — Б-большо-о-ой, — воет теперь сам Мишель, сквозь пелену слез рассматривая зверя на голову выше него, плюхнувшегося на задницу, в холке. Боится ужасно, но это нисколько не мешает крепко обнять животинку за шею, утыкаясь лицом в мягкую шерсть, и выть дальше уже в таком положении. — Но краси-и-ивый… Пёс что-то ворчит на своём, собачьем, однако стоит и терпит его. Шелли, потихоньку успокаиваясь, непроизвольно принюхивается, понимая, что псиной не тянет совсем. Пахнет шерстью, обычной шерстью, примерно как от шубки его папочки, и какой-то необыкновенной свежестью, будто пёсик только-только сорвался из лесу. Ну, и как-то так получается, что не его нюхает собака, а он её нюхает. Ситуация действительно странная, но Мишель ведь не собирается лезть псу под хвост и нюхать там! Так, чуть-чуть только снаружи, это ведь… нормально? Взгляд животинки говорит, что нет, ненормально, то есть зверушка сама, кажется, немного удивлена, что её обнюхивают. — Я тебе не нравлюсь, да? — тихо шепчет Мишель, зарываясь пальцами в густую шерсть на боку. — Даже хвостиком не виляешь… Пёс по новой начинает непонятные ворчания и вновь недвусмысленно толкает его носом в плечо. Прямым текстом показывает, чтоб он шёл туда, откуда и припёрся. — Ну, куда? Не уходи! — вскрикивает омега, когда из его рук ловко выскальзывают. Собачка недовольно оборачивается. — Ты ведь еще придёшь? Я тебе покушать чего-нибудь принесу. Зверь ничего не говорит — оно и понятно — но смотрит на него так, что уже чуток примерзший от ночного холодка омега покорно встаёт и скрывается в подъезде под пристальным надзором собачки, которая ещё с минуту гипнотизирует дверь и трусцой скрывается далеко за пределами его двора. **** — Ух, какой решительный взгляд! И мы снова вернулись к тому, с чего начинали, — нараспев тянет Эдгар, вместе с ним читая состав очередного собачьего корма. — Та-ак… Злаки, мясо, жиры животного происхождения, морковь, витамины… Как хорошо нынче кормят собак. Я бы и сам от такого не отказался. — Отстань, Эд, — озабоченно бурчит Шелли, принимаясь рассматривать со всех сторон другую, не менее дорогую марку. — Тебе лишь бы поржать, а у меня, вообще-то, серьёзное дело. — О-о, понимаю. Но, если ты, мой дорогой друг, хочешь получить небольшой совет… — Какой совет? У тебя собачка была? — Ну, как тебе сказать… Если уж так выражаться, то я регулярно посещаю псарню. — Мишель бросает на него недоверчивый взгляд, но совета всё равно ждёт. — Купи кусок хорошего мяса. И обколи его транквилизатором. Я тебе помогу. Знаю там одну вещицу, коня свалит, гарантирую, да и без запаха, он не… — Эдгар! — вспыхивает омега, даже ножкой притопнув. — Я покормить его хочу, а не отравить! — Так и это не отрава. Он просто заснёт, а мы пока его домой к тебе притащим. Захочет — конечно, сбежит, но можно же сделать так, чтоб не захотел… — Боже, Эдик, ну что тебе сделал этот пёс? Ты его даже не видел ни разу, а уже такие грандиозные планы на его счёт строишь. — Вопрос не в том, что он уже сделал — вопрос в том, что сделает. Тебе сделает, детка. — Эдик… Я прошу тебя, хватит. Мне и так тяжело, ты же знаешь, я так долго решался, а тут… Не порть мне, пожалуйста, настроение, ладно? — Ладно-ладно, — снисходительно улыбается альфа, выставляя перед собой ладони в знак поражения. — Но лучше все равно купи мяска. Ещё неизвестно, будет ли он вообще есть с твоих рук, но к корму, даже самому лучшему, уверяю, не притронется из принципа. — Когда ты только в кинологи успел податься? — вздыхает Мишелюшка, тряхнув светлым хвостом, и хватает друга за руку. — Пойдём уже. За мясом заедем и за костюмами в ателье. Я нам в одном стиле заказал, чтобы лишь сильнее подчеркнуть нашу с тобой… как бы выразиться… связь. Папы будут в восторге, обещаю. — Я и не сомневаюсь, — тоскливо хмыкает Эдгар, галантно открывая ему дверь автомобиля. Садится на водительское место, заводит машину и отъезжает всего на пару метров, чтобы свернуть за угол, в тёмный переулок. — Щас я покурю по-быстренькому и поедем, ладно? — Да ты каждые полчаса закуриваешь. Не надоело ещё, нет? — Прости, малыш, я просто… переживаю. — С чего бы? Эдичка совсем невесело усмехается, прислонившись лбом к стеклу, и крепко затягивается дрожащими пальцами. Как нарик. Или как ужасно уставший человек. — Знаешь хоть, к кому идём? — А… нет. — К Мэйсонам. Может, слышал? — Да, да, это отцовские клиенты. Меня даже с их сыном знакомили. А что с ними? — Да, честно говоря, не в них дело. Там будут… гм… некоторые личности, которые… ну, могут смотреть на тебя как-нибудь не так или даже подходить, заговаривать. Ты… Пожалуйста, не смотри на их клыки. Они у них у всех очень… выразительные. Я постараюсь всё время быть рядом, но, боюсь, не получится, у меня тоже есть дела, поэтому, умоляю, держись тех, кого знаешь, — Эдгар затягивается снова и снова, словно при ломке. И видно, насколько нервным становится. — И, Шелли, если вдруг к тебе подойдёт тот мужик, который недавно тебе так понравился, ничего не стесняйся — беги, а уж если не сможешь, то, запоминай, скажешь «пошёл нахуй, пидор злоебучий», понял меня? — Чего? Ты как-то совсем разошёлся, Эд. Прям боевик какой-то. — Пожалуйста, просто сделай так, ладно? Для моего спокойствия. — Ну… хорошо? Ты только напиши мне на бумажечке… Что ты там говорил? Кто-то там куда-то пошёл, что ли. — Да, да, один злоебучий пидор уже давно просится нахуй. — И… что это значит? — Вежливое приветствие такое. Родителям только не говори, всё равно не поймут. **** — Правда, думаешь, так красивее смотрится? — чутка смущённо шепчет Мишель, принимая безмятежную позу, а-ля прекрасный Дионис с бокалом вина. — Ну естественно, — вторит ему шёпотом папка и, призадумавшись, поднимает его согнутый локоток той руки, в которой и есть бокал с шампанским, повыше. — Вот так просто шикарно. Так и стой. Отпивать только, солнышко, не забудь. Пить тоже надо красиво, — удовлетворенно кивает сам себе, рассматривая любимую детинушку, и показательно прикладывается к краешку фужера. — Ты же не пил до этого никогда, так ведь? Шелли неприязнено жмурится: красивое шампань, оказывается, вовсе не вкусное — и спешно мотает головой в согласии. — А это обязательно? — Обязательно, деточка, обязательно. Чуть попозже, когда с Эдгаром поженитесь, тебе придётся на всех праздниках за здоровье хозяина пить, — папуля бережно промакивает платочком пару капелек с уголков его рта и вновь улыбается. — Ничего-ничего, малыш, привыкнешь. Меня, вон, твой отец пить приучил. Там тоже много… приятных методов есть. — Да? — тоскливо вздыхает Мишель, посматривая в сторону столиков с газировкой. — Конечно, милый, конечно. Всё приходит с опытом. Я… Ой! Джуди, детка, как ты тут?! — восклицает папуля, бросаясь с объятиями к другу-омеге, которого — о ужас! — не видел целую неделю: Джуди отдыхал на Кипре. — Ах, как загорел! Как загорел! Как твоя кожа, дорогой? Всё в порядке? А муж твой как, здесь? Или опять на работу умотал? Мой вот как всегда, как всегда только работает! А с младшим Мэйсоном уже здоровался? Нет?! Пойдём, зайка, пойдём! — радостно лепечет папочка, утягивая друга за собой, и кричит ему на прощание: — Шелли, солнце, не скучай! А что Шелли? Шелли остаётся только вяло улыбнуться. Эдиковская чета, к сожалению, приехать не смогла, а сам Эдик, как и обещал, умотал по делам. Из его близких здесь только папуля да несколько родительских друзей, с которыми они незадолго до этого уже успели перездороваться и поболтать по нескольку раз. И именно на этом приёме присутствие обязательно, и потому что это отцовские клиенты, и потому что Эдгар где-то здесь. Уйти, сославшись на больную головушку, не получится, по-любому придётся ждать женишка. Мишель бросает скучающий взгляд на дно бокала, понимая, что он всё ещё полный, и скорее от нечего делать снова глотает горьковатой жидкости. Так и хочется, как после острого, запить водой или как минимум прополоскать рот, но такое здесь, к сожалению, не особо приветствуется. Про предупреждения Эдички, к слову, забывает совсем. Всё ровно так же, как и бывает обычно. Ну, пялятся на него альфы — пусть пялятся, ему не привыкать. Конечно, бывая на таких мероприятиях, снова приходится вспоминать, что он воплощение альфьих мечт. Общается он только с Эдичкой и близкими, список коих тоже огромен. И всем этим людям, какие бы они там ни были, абсолютно всё равно на его внешность. Стоит он так, кажется, до второго пришествия. Там мимоходом и с незнакомцами целые беседы заводит. А потом стоять становится как-то неудобно, тело расслабляется, на лице появляется лёгкая улыбка, и парень с удовольствием плюхается на мягкий диванчик неподалеку. И всё сразу такое радужное, весёлое, а шампанское, которое он по наказу папочки и хлестал весь вечер, кажется вкуснее любой газировки. Омега, расчувствовавшись, строчит всем близким, как сильно их любит, и даже тихонько всхлипывает от тех же самых чувств. Где-то, наверное, на том моменте, где он пишет Эдичке: «Ты у меня самый лучший на свете наркоман!» — его и настигает тот самый мужчинка с роскошными клыками, которого Эдичка наказал опасаться. Шелли, поглощенный одами о любви к всему миру, конечно же, сначала его не замечает. Вслепую тянется за полюбившимся фужерчиком и, только делая глоток, понимает, что глотать-то, в целом, и нечего уже. Там волей-неволей приходится поднять глаза, встретившись с музой дантиста. А та самая муза растягивает губы в приветственной улыбке, являя острые кончики гордости любого альфы. Шелли на мгновение замирает: всё не может налюбоваться незнакомым мужчиной — и, стоит тому открыть рот, тут же подскакивает, лишь чудом не обронив бокал, забытый на небольшом столике. — П-пошёл нахуй… Э-э, как там дальше-то было… А, точно, пидор! — Лицо омеги озаряет радушная улыбка. — Пошёл нахуй, пидор злоебучий! — ласково лепечет Мишель, приветственно протягивая ладонь для рукопожатия. На лице мужчины не отражается ровным счётом ничего, только уголки губ чуть опускаются, а взгляд приобретает заметную растерянность. — Простите… Что? — А? Я сказал что-то не то? Подождите минутку, сейчас, — Шелли лезет в карман, доставая скомканную бумажечку. — Пошёл нахуй, пидор злоебучий. Нет, всё правильно. О, тут ещё есть… Ебал я тебя в рот, псина ты конченная. А почему псина? Некрасиво как-то, лучше ж пёсик сказать, — уже сам с собой рассуждает омега, пытаясь вникнуть в смысл фраз. — Нет, ну, псина, в принципе, тоже ничего… Может, это как-то по-модному? Невинный взгляд добивает совсем. Альфа осторожно тянет носом, убеждаясь в полной проспиртованности собеседника, и бережно принимает тонкую кисть, оставляя нежный поцелуй на тыльной её стороне. — Что это у Вас? — невзначай интересуется, указывая одним взглядом на ту самую бумажечку. — А, это… Эдичка попросил сказать Вам это. — Неподалеку мгновенно вспыхивает ржач такой силы, что становится уже как-то неприлично. Щеки, и так розоватые от выпитого, краснеют лишь больше, и парень освобождает ладонь из мягкого захвата. — А Вы, собственно?.. — Чарльз Байрон. — Одли, — кивает Мишель, кокетливо поправляя золотистую прядку. — Мишель Одли. — Наслышан. — Правда? А я о Вас… Ах, точно ведь! Папа Эдички… — начинает было, но собственный голос вновь заглушается гомерическим хохотом. Мишель внимательно смотрит в улыбающиеся глаза собеседника и заметно хмурится. — Вас забавляют мои слова? — Ну, что Вы? Конечно, нет, — явно усмехается мужчина, что, пожалуй, чересчур сильно ранит младшего Одли. Мишель, поддаваясь градусу в крови, позволяет себе неслыханную с его стороны дерзость. Приближается на шаг и тут же дёргает альфу за запястье, чтобы самому свалиться в чужие объятия. За краткие секунды даже успевает рассмотреть симпатичные чёрные завитушки, вылезающие из-под воротника белоснежной рубашки, и мимолетно подумать, что лучше бы, конечно, такое произведение искусства не скрывать. А потом приходится уже работать: вскрикивает испуганно и округляет мгновенно налившиеся слезами глаза. — Ч-что?.. Что Вы себе позволяете? — дрожащим голосом выдавливает из себя омега, когда все взгляды устремляются именно на них. Барахтается для вида, будто вырваться пытается, хотя в целом, никто и не держит. — Отпустите меня! Ещё чуток дергается и, только оказавшись на расстоянии пары шагов от опешившего Чарльза, обхватывает себя руками за плечи, давя надрывный всхлип. Звенящая тишина довольно быстро перерастает в суматоху. К нему кидаются и альфы, и омеги, а Чарльза — что странно — не трогает никто. Только смотрят с опаской, но подходить не смеют. Как бы то ни было, Шелли мигом цепляется за всполошившегося папочку и, пуская крокодильи слезы, даёт увести себя из душного зала. Папа уже и сам плачет, когда сажает его в машину с собственным водителем. Много чего-то говорит, но у Шелли так легко в голове, так кружится мир вокруг, что слова не воспринимаются совсем. Шелли успевает заснуть и просыпается, только когда автомобиль тормозит перед его подъездом. Невнятно благодарит знакомого водителя, кое-как открывает дверь и плетется до заветной двери на непослушных ногах. Здоровается с консьержем, нажимает на кнопку лифта и вздрагивает, чуть не роняя бутылку, от слишком знакомого воя неподалеку. Тело срабатывает быстрее, чем он успевает осознать, поэтому вскоре мальчишка уже выбегает обратно. Это определенно становится игрой. Попробуй поймай загадочную собачку. Весь запыханный, останавливается возле той самой лавочки, но пёсика нет, что, на самом-то деле, не особо удивляет. Шелли тихонько хихикает и плюхается на ту самую лавочку, попутно пытаясь разобраться со сложным устройством красивой бутылочки в серебристой обертке. Через пару минут обёртку удаётся отколупать ногтём, а вот, что делать с мюзле, остаётся загадкой. Возится, пытаясь содрать её грубой силой, но ничего ожидаемо не выходит. На секунду в голову вихрем врывается шальная мысль: разбить горлышко бутылки и дело с концами. В полном опьянении уж совсем не думается, что осколки стекла попадут в напиток. Останавливает только повторный вой. — Назову тебя Хосе, — удовлетворенно цокает омега, плюнув на бутылку. Собаки всё ещё нет, но это мало волнует. — Такое красивое имя. Сразу представляется темпераментный итальянец. Горячий взгляд, оливковая кожа и чёрные кудри на голове. М-м-м… Мне нравятся итальянцы, — последнее уже непосредственно пёселю, опять недовольному пёселю. — Ну привет, Хосе. Пёс ловко запрыгивает на лавку, и Шелли задницей чувствует, как сильно прогибаются деревянные доски под немаленьким весом. И собака снова выше его на голову… — Ты снова пришёл, я снова пришёл, и мы снова здесь, — хихикает со своих же слов и облокачивается на меховую «стенку». — Знаешь… я бы тоже хотел быть собачкой. Был бы таким же симпатягой, как ты, таким же умненьким и свободным… Вас ведь не заставляют замуж выходить, да? А я не люблю Эдика, понимаешь? — тоскливо затягивает Шелли и жалобно хлюпает носом, утыкаясь им же в мягкую шерсть. — И детей от него не хочу. Совсем-совсем не хочу. Детки… они ведь в любви должны жить. Они с родителей должны пример брать… А был бы я собачкой, знаешь, щенят бы родил. Да хоть тебе и родил бы. Ты милашка, Хосе, я бы в тебя точно влюбился. Не представляешь, какие щенята классные: мягенькие, пушистенькие и такие малю-юсенькие… Господи, Хосе, я так хочу щенят… Омега роняет первый всхлип, за ним ещё один и вскоре уже тихонько плачет, крепко обнимая своего мехового друга. Хосе поначалу никак не реагирует: стоит себе и стоит, позволяя ему пачкать свою роскошную шерстку слезами, а потом Одли чувствует, как на его макушку опускается тяжёлая морда, грея и словно укрывая от внешнего мира. — Не уходи, Хосе, пожалуйста, не уходи, — жалостливо шепчет Мишель, приподнимая подбородок, чтобы заглянуть в спокойные карие глаза. — Я… Они все меня ненавидят. Все — я же чувствую. А тебе?.. Тебе ведь без разницы, альфа я или омега? Тебе ведь не важна моя внешность, да? Я бы… я бы сделал тебя счастливым… Пёс шумно выдыхает через нос и аккуратно тычется этим же носом ему в лицо. Шелли ласково обхватывает большую морду ладонями и бережно целует этот влажный чёрный нос. — Я знаю: мне надо домой, — улыбается нежно-нежно, но так грустно. — И тебе, наверное, тоже надо. Только, послушай, Хосе, если… если у меня не получится с детками, то пусть у тебя получится с щенятами, ладно? Я бы хотел на них посмотреть. Мишель нежно треплет собачку между ушей и наконец встаёт, позабыв про треклятую бутылку. Плетется к родненькому подъезду и ещё пару раз оборачивается, каждый раз ловя на себе взгляд обычных карих глаз. **** Просыпаться тяжело. Просыпаешься — и кажется, будто уже умер и очнулся в аду. Сушит ужасно: во рту образуется Сахара, а в висках ритмично долбит что-то из мотивов тяжёлого металла. Конечно, плохо, но, в целом, похмельем это назвать нельзя. По крайней мере, так глумливо сообщает Эдик, на момент его пробуждения беззастенчиво куривший травку. Подает стакан холодной минералки и таблетку аспирина и всё продолжает рассказывать, каково оно, настоящее похмелье. Чуть ли не дифирамбы ему поёт, хотя до болезного, до которого и так мало что доходит, этот факт не доходит совсем. — Слышишь меня? — весь подобравшись, зовёт Эдик, на что получает лишь невразумительное мычание. — Слышишь, значит, всё-таки. Слушай, ты вчера… Как так вышло, что вы с Чарльзом поцапались? Мишель даже глаз приоткрывает, один, чтобы хмуро заглянуть в лицо женишка. — Это кто? — Кто? — Чарльз твой. — Да никто. И не мой он. — Как никто? — хрипловато шепчет Одли, приподнимаясь на локтях. — Ты говоришь, что я с ним поцапался. Омеги, что, уже настолько обезумели, что стали в драку кидаться? — Чарльз не омега, — неприязненно морщится мужчина, поведя плечом. — Я дрался с альфой? Господи, Эдик, так это не похмелье, получается, виновато… — Ни с кем ты не дрался. Что, совсем ничего не помнишь? Омега на секунду призадумывается и очень быстро расплывается в улыбке. — Помню Хосе. — Какого это Хосе? — Моего личного Хосе Каррераса, — мечтательно вздыхает Мишель, прикрывая глаза. — Слышал бы ты, как он воет. Всю душу вкладывает. Эдичка молчит, озадаченно пялясь на свои руки. — И Чарльза помню… — севшим голосом вдруг добавляет Мишель, поднимая на жениха потерянный взгляд. — Боже мой… — Эдгар лишь понимающе хмыкает. Вспомнил, значит. — Я… Так поступить с хорошим человеком… Стыд-то какой… — До последнего не верил, что ты смог так отжечь. Детка, ты превзошёл все мои ожидания. — И что теперь? Он же сказал, что это неправда? — Конечно, нет. — Что?.. Но его… его посадят? — Не придумывай, Шелли. Всё с ним нормально. — Слава богу, — облегчённо выдыхает мальчишка, давно позабыв про больную головушку. — А ты-то откуда узнал? — Пошёл к нему, морду бить. — Эдгар! — Спокойствие, никто не пострадал. Мы просто поговорили, — ворчит мужчина, показательно закатывая глаза. — Я давно его знаю, и такой поступок, ну… не в его стиле. Только поэтому, наверное, обошлись без лишней крови. И, Мишель, я горжусь тобой. — Губы Эдика трогает самая настоящая улыбка. — Ты огромный, огромнейший молодец. А Хосе — шикарнейшее имя для этой псины. Я в восторге, малыш, ты не представляешь в каком. Альфа порывисто сгребает его, ойкающего, в объятия и эмоционально стискивает до ломоты в костях. — Аккуратнее! Аккуратнее же! — пыхтит Мишель, жмуря серебристые глаза. — Я так задохнусь! — Ну, не ворчи, потерпи меня немного. Не так долго и всё: обняться уже не сможем. Шелли смиренно затихает, попутно думая об очередном Эдичковском бреде. И всё равно неизменно возвращается к Чарльзу. К Чарльзу, вероятно, старшему, ибо о родителях никто не слышал. Так стыдно, безумно. Эдик, понятное дело, только рад напакостить, а вот, каково ему, каково самому Чарльзу… Папочка предложил бы нанести официальный визит и загладить свою вину… словами, извинениями, если уж быть точнее. Одли на секунду представляет, как бы это выглядело, но… Нет и ещё раз нет. Слишком, даже больше, чем слишком стыдно показаться невиновному альфе на глаза. — Эдичка… — А? — Ты, говоришь, давно знаешь Чарльза, да? — Нет-нет-нет, никаких извинений, — разочарованно цокает Эдгар. — Если тебя эта ситуация не радует, то лучше просто забудь о ней. Пусть он, например, перед тобой извинится, так будет даже правильней. — За что это? — За всё, Шелли, за всё. — Эдгар. — Разговор закрыт, — неожиданно жёстко командует альфа, гневно сверкнув глазами. — Ты его не знаешь, не знаешь, какой он и что у него на уме, а мне это известно, и, поверь, я ненавижу себя уже только за то, что ничего не могу сделать. — Но я должен… — Шелли, я, кажется, сказал, что больше не хочу это слушать. — Да почему?!.. — не выдерживая, вскрикивает Одли, чтобы быть практически мгновенно перебитым вымученным голосом: — Хватит, детка, не сейчас. — Ты переходишь границы, Эд! Не ты ли учил меня высказывать собственное мнение?! — Блядь, — сухо сплевывает Эдик, одним рывком поднимаясь с постели. Уходит, хлопая входной дверью. Вот так, легко, лишь бы не ссориться. Просто потому что еще не настолько опустился, чтобы повышать голос или, чего хуже, оскорблять омегу. Да и не просто ведь омегу, а Шелли. **** — Он сказал, что ненавидит себя, представляешь? И ушёл. Опять ушёл к своим ужасным дружкам, отравляться этой дрянью и гонять по ночи! А я волнуюсь! — омега хмуро сует в рот очередную ложку мороженого и тихонько шмыгает носом. — Разговаривает вечно загадками. А если и не загадками, то вот этими молодежными сленгами, которых я совершенно не понимаю. И не понимаю, что у него в голове! Шелли опускает взгляд на дно банки с клубничным мороженым и вдруг спохватывается. — Будешь? Или ты после других не ешь? — суёт ведро собачке под нос и заинтересованно наблюдает за забавной мимикой зверя. Зверя, который всё-таки отказывается от предложенного угощения. — Прости. Я честно купил тебе мяса, но снова не донёс. Совсем из головы вылетело. Хосе даже как-то понимающе качает головой. Или просто Шелли трактует действия собаки на свой лад. — Я ведь всё понимаю. Он хочет, чтобы я был сильным, чтобы мог за себя постоять, но его методы… это… преступления какие-то. Именно преступления, я серьёзно. Только сегодня, вон, полчаса назад мне его папочка звонил, рассказывал, что их ограбили. Их ограбили! — омега эмоционально взмахивает ложкой и вовремя ловит ее на полпути к земле. — Забрали деньги из сейфа и любимые безделушки старшего Миллза. Я уверен: отец Эдика прекрасно знает, чьих это рук дело. И я тоже знаю, понимаешь? Знаю! Но никому не могу рассказать! Это… это так меня мучает… Я чувствую себя соучастником. Хосе с шумом выдыхает через нос и, чуть повозившись, заглядывает ему в глаза, словно ищет там что-то. Мишель даже замирает, чтобы ненароком не помешать новообретенному другу. Пёсик, всё не отрывая пристального взгляда, осторожно ложится на лавке. И смотрит. Одли медленно поднимает руки, освобождая собственные колени, и внимательно наблюдает за дальнейшим действиями. Хосе намёк явно понимает. Хосе сам всё это затеял. Мнётся, раздумывая, стоит или нет, и только спустя минуту тихонько подползает на животе поближе, чтобы так же аккуратненько уложить морду ему на колени. Шелли весь, кажется, умирает внутри от восторга. На коленях чувствуется приятная тяжесть и тепло. Но Шелли виду не подает, не хочет лишний раз смущать собачку, поэтому, неловко прокашлявшись, продолжает рассказ: — Наверное, я чего-то не понимаю. Эдик умный, очень умный. Не может же он делать все эти ужасные вещи без цели, да? — Мишель ненадолго затихает. Выговориться хочется безумно, но за недавнюю ситуацию до сих пор стыдно так, что готов душу продать, лишь бы выжечь из памяти этот момент. — Я… обидел одного человека… Хотя, как обидел? Опозорил, подставил, выставил насильником, боже… Шелли не выдерживает: стыдливо жмурится под любопытствующим взглядом и тихонько скулит от этой же всепоглощающей вины, прикрыв лицо руками. — Я правда не хотел, правда, но… так вышло. А теперь я совершенно не знаю, что делать… Локтя касается что-то мокрое, и Шелли весь вздрагивает, отстраняя кисти. Хосе возвращает морду на его колени, и он, не сдержавшись, касается чёрного носа, которым его снова бодают, но теперь в самую серединку ладони. — Не надо меня успокаивать, я знаю, что виноват. Я виноват, и мне это исправлять. Только вот, Эдик разозлился именно из-за этого. У меня складывается впечатление, что он боится, но… не Чарльза же, да? Пусть даже этот Чарльз и не самый хороший человек, откуда мне знать? Однако чем я буду лучше него, если не заглажу вину? Хосе, словно отвечая, громко фыркает в издевке, и сложно сказать, что Одли его не понимает. Мишель тяжко вздыхает, почесывая пушистого друга между ушей, и ловит себя на мысли, что уже знает: Хосе к нему не переберётся. **** — Кармин… А неплохо карминовый смотрится, ну-ка, взгляни, Джейн, — задумчиво лепечет один из Миллзов, средний, показывая другу обширный свадебный каталог. — Или лучше присмотреться к киноварь? — Да ну, Кри́стин, детка, это же вульгарно. Я бы, может, настоял на краплаке, будь это осеннее время, но свадьбу мы играем в марте… Ну-ка, взгляни, и симпатичный аквамарин есть. — Ну-у, не зна-аю… Ой, смотри, какой топаз миленький! Хотя нет, нет, не топаз, а вот этот! Посмотри же, Джейн, видишь? Великолепно подчеркнёт глазки нашего малыша Шелли, — Миллз до очарования мечтательно вздыхает и прикрывает глаза, мысленно переносясь в своё собственное Эльдорадо. — Ты что, милый?! Этот?! Да это же цвет пуговицы холостяка! А нам разве нужны холостяки? На свадьбу-то и такой ужас? — Ох, господи! Как ты прав, Джейнни, божечки, что бы было, если бы не ты… Омерзительный оттенок! — Если уж брать альтернативу, то, может, голубой грот подойдёт? — Темноват, — Кристин морщит аккуратненький носик. — У Мишеля глазки совсем чистые. — Хорошо, отложим голубой, да, Крис? Я думаю над глазами Эдгара… Под них ведь тоже неплохо подобрать? — А это неплохая идея! Ой-ой, взгляни, какая шикарная тихоокеанская сосна! — Кристи, ты гений! — восторженно повизгивает Одли, возбужденно хватая друга за руку. А Шелли тоскливо глядит в окошко, больше ведь и некуда особо. Такая истерия со стороны пап мало того что ожидаема, так ещё и привычна, поэтому ничего странного в этой ситуации парень не видит. Свадьба через полгода, считай, на носу уже. Но всё-таки, господи, столько возни из-за какой-то бутоньерки… Впрочем, не это обуревает его мысли. Мыслей много, и все они об одном, об Эдгаре, с которым увидеться так и не удалось. Это… тяжело. Раньше все их стычки решались как-то сами по себе и очень, очень быстро, а тут… Эдик не объявляется второй день. Нет, не то чтобы прям пропал… Мишель как омега, естественно, в сложившейся ситуации первым не звонит и не пишет, ибо, ну, виноваты они, конечно, оба, но его же обидели. Да и не сказать, что обижается, просто… своеобразный, вбитый в голову с младенчества этикет, где извиняться всегда, всегда должен альфа. Тем не менее волнений это не отменяет. Мишель… надеялся. Сильно-пресильно надеялся, что, приехав в поместье Миллзов, случайно застанет Эдика, хотя альфа там уже давным-давно не проживал. Надежды не оправдались. Папочки ушли друг в друга, а Миллз-старший на момент его прибытия уже был занят делами в своём кабинете. Настолько занят, что и поздороваться времени не нашёл. Впрочем, Шелли редко обижался, тем более на такие пустяки. Свадьба его не чтобы не волновала… Нет, он, как и любой другой омега, относился к этой церемонии с благоговейным трепетом в груди, хотя, по сути, она и являлась липовой. Ну, для их пары уж точно. Мишель и сам иногда прикидывал, какой бы хотел видеть свою свадьбу. В уме строил грандиозные планы и кое-где даже продумывал детали, правда, стоило признать, до уровня папочек в этом вопросе ему необходимо было ещё расти и расти. Шелли, к примеру, точно знал, что оба костюма у них будут цвета блен-де-блана и что букет в его руках будет состоять исключительно из голубых гортензий. Знал, что хочет лимузин, и это даже не обсуждалось. И ресторан, в котором пройдёт празднество, уже тоже присматривал. Но бутоньерки… Бутоньерки казались делом последним. Шелли знал, что первой брачной ночи не будет. Знал, что первый его поцелуй достанется Эдгару — от этого отвертеться не оставалось никакой возможности. Знал, что день свадьбы выпадет на неделю раньше его течки. Знал, что после их отправят на медовый месяц куда-нибудь на уединенный остров. Знал, что Эдик съездит с ним дня на два из целого месяца, просто чтобы он не скучал, и уедет обратно. Знал, что и он сам последует вслед за Эдгаром, ибо, ну, одному на острове делать нечего. Знал, что родители начнут задавать вопросы о долгожданных внуках где-то через год после официального брака. Знал, что придётся врать. Много-много врать про всё. Врать Шелли не любил, поэтому уже морально готовился. В принципе, всё, что Мишель делал в данный промежуток времени, так это наслаждался своим положением. Он, вроде, уже и стал взрослым, поэтому был волен делать всё, что заблагорассудится, а, вроде, ещё и оставался ребёнком. А как прекрасно быть ребёнком… Это чувство стоило всего в этой жизни. Мишель более чем хорошо понимал, что его «детство» закончится ровно в тот момент, как на безымянном пальце заблестит драгоценный металл. Впрочем, Мишель не любил все отрицательные эмоции, в том числе и грусть, поэтому старался не просто не думать об этом, а ещё и никому не говорить. Для Эдика же брак особо ничего бы не изменил. Эдик и так носится с ним как с писаной торбой. — О, Рон, не стоит. Ты же знаешь: я всегда на вашей стороне. Он наконец переводит взгляд с окна на лестницу, по которой неспешно спускаются двое: Миллз-старший и его гость. — На нашей, Миллз, — уверенно улыбается гость, заглядывая в озорные глаза хозяина. — Что ты, что твой сын — вы оба навсегда останетесь мне близки. — Я уже давно не часть этого, — свёкр неприязненно морщится и уж очень тоскливо вздыхает. — Что ж, не будем о грустном. Передавай привет братишке и его семье, давненько я их не видел. — Племяшки совсем подросли, — довольно жмурится Чарльз, останавливаясь у основания лестницы. — Заходи, если будет время. — Обязательно. Альфы панибратски жмут друг другу руки и, видно, собираются прощаться. Всё неожиданно портит Мишель. Для Мишеля неожиданно, потому что его взгляд замечают оба. — Шелли, детка, здравствуй, — ласково улыбается Миллз-старший, тут же направляясь к нему. — Как твои дела? Уже, вижу, готовишься к свадьбе? — Здравствуйте, — смущённо выдавливает из себя мальчишка. Смущённо, к слову, совсем не из-за свекра. — Я… да, пытаюсь. — Вот и славно. Особо, главное, не переусердствуй. Ах, точно, Байрон, — подзывает кивком головы, и гость повинуется. — Чарльз Байрон, мой давний друг и верный товарищ. В свое время он стал единственным, кто меня поддержал, как, впрочем, продолжает поддерживать старика и по сей день, да, Рон? — Рад снова Вас увидеть, — вежливо улыбается гость, вновь, как и в прошлый раз, бережно целуя тыльную сторону его ладони. — Как Ваше самочувствие? Надеюсь, Вам лучше? — Спасибо, я-я в порядке, — неловко мямлит Одли, опуская глаза. — Чарльз, Вы… если позволите… я бы хотел… хотел… может… если будете так благосклонны, что выслушаете… Миллз старательно отводит взгляд, чтобы ненароком не помешать, и довольно быстро находит компанию в виде щебечущих омег. А Шелли окончательно краснеет от стыда. — Мишель, Вам не о чем беспокоиться, — уверенным, спокойным тоном произносит альфа, присаживаясь рядом, но он видит. Видит смешинки в простых карих глазах, которые отчего-то цепляют. — Вы были пьяны. Я был невежлив. И те люди, что смеялись… Поверьте, смеялись не над Вами. Прошу за это прощения, но и они, и я забавлялись над младшим Миллзом. Кхм… Довольно непривычно было слышать такое… ласковое обращение по отношению к нему. — Над Эдиком? — удивлённо спрашивает омега, даже, кажется, забыв о том, что вообще-то смущен. — Да, — кивает Чарльз с улыбкой на губах, — над Эдичкой. — Это… — Шелли враз вспыхивает. — Боже… П-получается, я и его опозорил? — О-о, не стоит волноваться: Эдгара уже невозможно опозорить, Вам ли этого не знать? — Перестаньте, — тонкие брови сходятся к переносице, а их обладатель неприязненно морщится. — Я не позволю оскорблять своего жениха. — Тогда вновь прошу меня простить. Альфа забавляется: Мишель это видит. Наконец появляется возможность хорошенько рассмотреть этого странного человека, и он этой возможности не упускает. Обычный. Самый обычный мужичок, выделяется разве что только странными татуировками. Тёмные волосы, чуть смугловатая кожа, средний для альфы рост и вполне хорошая комплекция. Ну… Симпатичный, наверное, для своего возраста. Видно, что за тридцать, видно бесконечную уверенность в себе во всем: в позе, в жестах, в мимике, в поведении и, главное, во взгляде. И уверенность не такая, как у большинства альфа-самцов, нет, совсем не такая. Спокойная, совершенно спокойная. Человек прекрасно знает, чего он стоит и чего хочет. Создаётся впечатление, что этот… Байрон (называть его по имени получается только в собственных мыслях, и то с трудом) знает вообще всё, настолько самодостаточным выглядит. Впрочем, Шелли не дурак — Шелли знает, что внешность обманчива. Байрон что-то хочет от него, по-любому хочет, но — что удивительно — не хочет его, то есть Мишель привык, что у каждого свободного альфы текли на него слюни, а тут… Заигрывает, но скорее как с ребёнком. И это странно, ровно потому что, кроме него самого, у Мишеля нет ничего полезного для окружающих. Ни-че-го. Единственное — его близость с Эдгаром, однако вряд ли через него можно что-то разузнать: Эдик никогда не рассказывает ничего действительно важного для потенциальных врагов. Естественно, тут и возникает вопрос… Зачем? — Но, знаете, если Вы все же хотите загладить вину… — наконец подбирается к главному Чарльз, лукаво сверкнув очами. — Мы могли бы устроить дружескую встречу, как Вам такая идея, малыш Одли? — Простите… что? — Ничего такого, Мишель, правда. Я лишь хочу немного поболтать, узнать Вас поближе, Вы ведь не против? — Шелли, чуть поколебавшись, кивает. — Вот и замечательно. Я заеду за Вами завтра, скажем так, к семи, Вам будет удобно? — Д-да, конечно, я… — Ах ты сука! — вдруг доносится разъяренный рёв, и буквально из ниоткуда вылетает взъерошенный Эдгар собственной персоной. Хватает Чарльза за воротник и силком поднимает на ноги. — Что ты здесь делаешь, Рон?! — совсем не добро шипит Миллз-младший, и даже видно становится, как ходят желваки на его щеках. — Это моя территория, на которой ты не имеешь никакого права трогать моего омегу! Чарльз опасно скалится, обнажая клыки, и Эдик тут же зеркалит сей жест. Проходит всего пара мгновений негромкого, безусловно, негромкого, но действительно жуткого рычания между взъерепенившимися альфами. Шелли готовится кричать, понимает: драки не миновать, однако заканчивается всё толком и не начавшись. Миллз-старший хватает обоих за шкварник и тащит как-то сразу сникших мужчин к выходу, буквально вышвыривая на улицу. Хлопают входные двери, и свёкр вновь появляется с виноватой улыбкой на губах. — Прошу простить, мои дорогие, что я как альфа позволил подобному происходить в своём доме в присутствии омег. Обещаю, впредь это не повторится. — Но, дорогой, разве… разве они не подерутся? А если Эдичка поранится и?.. Папочку Эдика перебивают быстро: — Эдгар сам в состоянии о себе позаботиться, — отрезает альфа, дернув плечом, и, снова извинившись, довольно быстро скрывается в своём кабинете. **** Шелли ждёт. Каждый вечер ждёт. Поэтому, когда с улицы доносится отчасти даже игривый вой, Шелли мгновенно вскакивает с места. Шустро кутается в вязаный кардиган — сентябрь месяц на дворе, ночи неумолимо холодают — и, запрыгнув в обувь, распахивает входную дверь. Только у лифта вспоминает о долгожданном угощении. Каждый раз ведь забывает! Несётся обратно, чтобы спешно распаковать и нарезать увесистый кусок свежего красного мяса, а, когда вновь оказывается у лифта уже с тарелкой в руках, снаружи слышится еще один, более требовательный вой, прерванный на середине нетерпеливым потявкиваньем. Шелли уже выяснил, что лаять Хосе, к сожалению, не умеет. Звук, вроде, и отдалённо похож на лай, но, в целом, конечно, совсем не то. Впрочем, это лишь добавляет изюминки полюбившемуся псу. Из подъезда буквально вылетает. Может, тому виной, что так хочется закормить собаку. А может, слишком много всего надо рассказать. С появлением Хосе действительно стало радостней жить. До этого Шелли всегда молчал, но теперь… Теперь есть хоть кто-то. Хоть кто-то, кто не осудит, не отругает, кому хочется раскрыться, даже если это всего лишь бродячий пёс. — Хосе! — радостно голосит Мишель, стоит только оказаться на свежем воздухе. Собачка демонстративно лениво зевает, поднимая морду, но всё равно спрыгивает с лавки, чтобы проводить его до неё и запрыгнуть обратно. — Будешь? — аккуратненько предлагает омега, подсовывая тарелку под чёрный нос. Пёс метает в него недоверчивый взгляд и осторожно принюхивается, старательно так, что даже немного обижает. Нет, ну, он, вроде, не похож на того, кто станет травить друга. Да и он, значит, Хосе всю свою подноготную раскрывает, душу изливает, а тот… Шелли не таясь закатывает глаза, недовольно поджимая губы. На него вновь смотрят. Нет, уже без былой мнительности, а как-то… спокойно, без особых эмоций. Омега подбирает кусок побольше и вновь тыкает им под чужой чуткий нос. — М? — с надеждой так, ибо правда очень хочется, чтобы Хосе поел. Мало ли вообще, где шатается этот пёс, где живет, не обижает ли его кто, не голодает ли… Шелли даже чуть задумывается, поэтому, когда чувствует небольшую силу, утягивающую стейк с его руки, весь замирает от восторга. Хосе прикусывает кусок, не касаясь его кисти, и мягко тянет на себя, безмолвно прося отдать. Мишель полностью расслабляет кисть, и зверь тут же с утробным рычанием принимается за добычу. Мелькают белые клыки, огромные белые клыки, и устрашающая пасть с острыми зубами, и омега перестаёт дышать, охваченный волнительным трепетом. Пёс с увесистым куском расправляется за считанные секунды, облизывается и вновь смотрит на него. Шелли как завороженный тянет следующий и прямо чувствует те самые бабочки в животе, когда Хосе проглотив и этот, благодарно облизывает его ладонь. Хосе продолжает есть сам, с тарелки, и в какой-то момент Мишель понимает, что засмотрелся. Одергивает себя и судорожно пытается вспомнить, что хотел рассказать, чтобы не выглядеть идиотом. — Я, кстати, извинился, представляешь? — начинает, наверное, с самого главного. — Ну, это из хорошего, а так… Всё плохо. Эдик чуть не подрался с Чарльзом и… и ни слова мне не сказал, в смысле, мы до сих пор в ссоре. Хосе легонько толкает лапой опустевшую тарелку, и Шелли, опомнившись, торопливо убирает ее, давая псу возможность, как и в прошлый раз, сыто развалиться на лавке, придавив колени немаленьким весом своей головы. Омега нежно улыбается, мягко поглаживая пушистый бок, и продолжает: — Я не могу помириться с Эдиком первым, понимаешь? Хотя виноват не меньше. Я еще и опозорил его перед его знакомыми! Какой ужас, — вздыхает тоскливо, всё не прекращая возиться в теплой шерсти. — Даже если и помиримся, он точно убьёт меня за то, что согласился на встречу с Байроном… А не пойти я не могу, я уже пообещал. Господи… Омега всё ерзает, ощущая потихоньку возрастающий дискомфорт внизу живота. Не то чтобы это чувство ново, но… Так бывает каждый раз, как он взглянет на приглянувшиеся клычки. Мишель не знает, с чем это связано, но для себя позиционирует сиё явление как некую кару свыше. Понравились зубки — терпи. Раньше, правда, это распространялось лишь на людей… — Может… Может, Эдгар и прав, потому что Чарльз… Чарльз выглядит опасным человеком. Нет, конечно, не прям выглядит, просто… Я не знаю! — Губы пересыхают, и Шелли, сам того не замечая, облизывает их слишком часто. — Чувствуется от него вот это альфье веяние. Слишком умный — вот! Мало ли чего от такого ждать. Зачем я ему только нужен?.. Хосе поднимает на него странный взгляд. Странный взгляд. Голодный. — Я… боюсь за Эдика. Всё это… не-неспроста и… Хосе? Внизу тянет уже нестерпимо, и пёс, словно чуя его боль, откровенно нюхает его там. — Эй, прекрати, это же грязно! — слабо возмущается омега, сводя ноги. Кто бы его там послушал… В какой-то момент становится даже страшно. Мишель не боится собак, тем более свою милую собачку, но, видя этот взгляд, впервые осознает всю ситуацию. Не просто страшно, а натурально жутко, ибо не то чтобы он не замечал огромного размера пёсика до этого, просто… Просто именно сейчас наваливается с пригоршней жестокая реальность. Хосе громадная собака, громадная, весом в парочку центнеров, если не больше. Хосе бродячая собака. При желании Хосе за один укус оттяпает ему полруки. — Хо-Хосе? — тихонько пищит Мишель, когда его вынуждают упасть спиной на подлокотник. Хосе не слушает. Хосе занят обнюхиванием. Немного щекотно, но больше всё-таки преобладают леденящие мурашки, концентрирующиеся прямиком в том месте, где и касается пёс. Шелли замирает. Пошевелиться боится. Живот всё продолжает болеть, а трикотажные штанишки, кажется, промокают. Омега боязливо жмурится, чувствуя выступившие слезы в уголках глаз, и успевает лишь удивленно ахнуть, когда Хосе широким мазком языка облизывает влажную ткань. Мишель всё ещё наивно полагает, что выделившаяся жидкость — моча… — Хосе, — сам по себе вырывается жалобный скулеж, и Мишель тихонько всхлипывает, — т-ты пугаешь… Зверь, словно и правда понимая его, резко дергается. Поднимает ошалелые глаза и, пройдя пару секунд ступора, мягко толкает носом в раздвинутые колени. Делает было рывок прочь, но будто что-то держит. Хосе побито поскуливает, медленно отходя всё дальше, и постоянно оборачивается, судорожно ища его фигуру. Облегчённый выдох мешается с нервным смешком, и Шелли закрывает лицо ладонями, ощущая жгучие слезы на щеках. Терять Хосе не хочется совсем. Знает: страх хуже ненависти. **** Шелли по понятным причинам весь день волнуется. Всё подбирает и подбирает наряды, периодически созваниваясь с папочкой, спросить совета. Вспоминать о случившемся вечером не хочет, хотя и изредка вспоминает. Есть более важные проблемы. Что всё-таки надеть, например, или что делать с Эдиком, потому что… страшно. Эдгар по-любому узнает — он уверен на все сто процентов. Эдгар по-любому будет зол. По-настоящему зол, что случается с этим альфой довольно редко. Но об этом Шелли тоже старается не думать. На встречу он уже согласился. Ничего изменить нельзя. На консилиуме вместе с обоими папочками решается важнейший вопрос: в чем, в конце концов, идти — и в итоге ответ все же находится. Папочки знают свое дело, поэтому советуют одеться прилично, но не вычурно, ибо альфам нельзя показывать, что ты готовился ради них весь день. Мишель так и делает. Мишель абсолютно согласен с их доводами. Одевается даже больше по-домашнему, так как после долгих примерок начинает психовать и выбирает то, в чем не будет думать, хорошо выглядит или плохо, потому что заведомо знает, что никак. А волосы, что делает крайне редко, наоборот распускает, повинуясь внутренней прихоти, на что папочки заливаются восторгами. Вкупе всё это даёт то, что садится он к Чарльзу в машину уже взвинченный и недовольный. — Здрасте, — сходу бурчит омега и утыкается мордочкой в стекло, считая так и не начавшийся диалог оконченым. Светлую макушку одаряют насмешливым взглядом, чего её обладатель попросту не замечает. — Здравствуй, Мишель, — улыбается альфа, самопроизвольно переходя на «ты», ибо, наверное, считает, что после двух пренеприятнейших встреч они уже успели сблизиться. — Выглядишь великолепно. «Лжец», — мелькает в блондинистой головушке, заставляя её хозяина хмыкнуть, но промолчать, хотя стоило бы поблагодарить за комплимент. — Что с настроением? Тебя кто-то обидел? Шелли хочет отбрехаться стандартными фразами. Ну, не говорить же правду, да? Но в какой-то момент в голове что-то щёлкает, и до него доходит: Байрон изначально обращался к нему на «Вы», только потому что присутствовали свидетели. А сам по себе он, Мишель, никто. — Мишель? — Вы меня обидели, — шепчет надутый омега. — Я? — Да, Вы. Вам я нужен явно в корыстных целях и из-за Вас я разругался с Эдиком, а самое главное, из-за Вас я сегодня весь день нервничал и психовал, а теперь Вы, видите ли, говорите, что я хорошо выгляжу. Вас вообще совесть не мучает? В каком месте мой вид можно назвать великолепным? — Мне по пунктам перечислить? — явно забавляясь, спрашивает Чарльз. — Ты же и так знаешь, как твой внешний вид действует на альф. Или всё дело в одежде? Если и так, то — прошу простить — такой омега будет выглядеть желанно даже в мешке из-под картошки. Это всё? Или тебе не нравится что-то ещё? — Вы мне не нравитесь. И особенно не нравитесь за то, что у Вас такие роскошные клыки, ну, и татуировки тоже прикольные… Я, к Вашему сведению, на такое не ведусь! Нет, в смысле, ведусь, конечно, и очень хорошо, но! На Вас не поведусь! У меня голова на плечах есть, ясно Вам? — хмурится Мишель, обличающе тыкая ухоженным пальчиком в крепкое плечо. — Что Вам от меня надо? Говорите же, и мы разойдемся. — Эдгар совсем ничего тебе не рассказывал? — неожиданно серьёзно спрашивает Чарльз, заглядывая в его глаза. — Эдгар говорил, что Вы очень плохой человек. — Человек, — усмехается альфа. — Хорошо, пусть будет так. Ты мне действительно нужен. Просто ты, твоё присутствие — о большем я и не прошу. — Я помолвлен. — Это не проблема. Оба Миллза, кроме Кристиана, конечно, изначально знали, что брак придётся расторгнуть. — На что Вы намекаете? — Я не намекаю, я говорю прямо. Мне нужно, чтобы ты жил со мной, в лесу. Для тебя это, наверное, звучит странно, но всё так и есть. — Вы… маньяк? — Мишель, — мягко улыбается Чарльз, хотя и улыбка выходит усталой. — Я думаю, будет лучше, если ты поговоришь об этом с Эдгаром. От его лица, я уверен, ты воспримешь это легче. — Что бы Вы там ни предлагали, я не собираюсь соглашаться. Поэтому, будьте так любезны, верните меня туда, откуда забрали, и найдите себе кого-то более подходящего для Ваших извращений. Вон, хоть Эдгар, думаю, на Ваши условия согласился бы. Забирайте его с собой, я Вам даже доплачу. Байрон, тот самый серьезный Байрон, лупит руль в порыве чувств, ухахатываясь заразительным смехом до колик в животе. Шелли и сам давит улыбку, вновь отворачиваясь к окну, хотя и не понимает, что настолько рассмешило этого мужчину в его словах.