Весеннее наваждение

— То есть Вы предлагаете мне бросить семью, расторгнуть помолвку и отказаться от светских удовольствий, чтобы всю оставшуюся жить в лесу, готовить, стирать, убирать самому и практически не отходить от Вас? — удивлённо вскидывает брови Мишель, когда они паркуются возле его подъезда. — А взамен я получу ничего? — Да, всё именно так, — со смешком отзывается Байрон. — И, боюсь, на деле всё значительно хуже, чем на словах. — Серьезно? Боже мой, Чарльз, Вы псих, если думаете, что на это согласится хоть кто-то. — Понимаю, что эгоистично. Но у меня нет выбора, следовательно я не могу дать его и тебе. — Всего хорошего, — кивает Шелли на прощание, берясь за ручку двери. — И… прошу извинить, что был так груб. Выскакивает так быстро, как только может, даже не выслушав ответ. Вдруг становится стыдно за всё, что наговорил. Он бы никогда, никогда не посмел так разговаривать с взрослым малознакомым альфой, который к тому же подобного ещё ничем не заслужил, а тут… посмел, да ещё как посмел… Это пугает. Такая реакция на странного, действительно более чем странного альфу пугает. Будь у него выбор, Шелли бы отказался от любых контактов с Чарльзом, потому что в планах его нет совсем, но! Уже, вероятно, слишком поздно, он уже впутан в эту неприятную ситуацию. Шелли почти дома, почти в спокойствии. Почти. Потому что на примечательной лавке возле подъезда сидит тот, кого видеть одновременно и очень хочется, и не хочется совсем. Курит с постным выражением лица и буквально прожигает его глазами. Сигареты курит. Сигареты — не травку! Что тоже ничего хорошего не предвещает. — Привет, — давит из себя омега вместе с «непринужденной» улыбочкой. Эдгар даже ответить не удосуживается. Кивает в сторону подъезда и тушит окурок о верх мусорки. Шелли покорно плетется заученным маршрутом до квартиры, слыша за собой тяжёлые шаги. Однозначно скоро разразится буря, но перед смертью не надышишься. Щёлкает замок входной двери, Эдик раздевается и уходит на кухню за пепельницей. Омега мысленно молится за собственный упокой, аккуратно присаживаясь на краешек дивана. Конечно, понимает, что никакого вреда Эдичка ему не причинит, но больше убивает стыд, потому что Эдичка, как и всегда, оказался прав, а он, дуралей, его не послушал. Стоило бы, наверное, покаяться, но уже слишком поздно. Эдгар открывает окно и вновь закуривает, присаживаясь рядом. — Что сказал? — спрашивает Миллз прокуренным голосом. — А? — Байрон. Что он тебе сказал? — В-всё. — Всё? Да неужели? Я думал, он как обычно скинет это на меня. — Нет, ну, он сказал, что ты мне что-то должен рассказать… — Что он тебе сказал, Мишель? — с расстановкой повторяет альфа, а взгляд совсем не предвещает чего-то хорошего. — Что я должен жить с ним… в лесу. — И? — И всё, — весь скукожившись, шепчет Шелли. — Заебись, — тянет и тут же явно с каплей истерики усмехается. — Заебись он придумал, конечно. — Что? — Всё хуёво, малыш. Мы… Хотя почему мы? Ты в жопе, Шелли. В огроменной такой жопени! И я, — тыкает пальцем себе в грудь, и с уст снова слетает нервный смешок, — ничего не могу сделать, понимаешь, да? Ну, ты особо не переживай, свыкнешься со временем, если кукухой сначала не полетишь. Соберём щас твои вещички и поедем в лес. Ты же этого хотел, так ведь? Этого, блядь?! — Эдгар… — Что, Мишель? Что ты теперь хочешь мне сказать? Извиниться, может? Так перед собой извинись! А со мной всё хорошо будет. В моей жизни ничего не поменяется. Кроме, блядь, того, что скорее всего годика так на два в лучшем случае я тебя больше не увижу! Альфа делает глубокий вдох и выдох и тут же подпаливает следующую сигарету. — Будешь жить в лесу с Чарльзом и всей его стаей, слушать сальные шуточки от молодняка, сам за собой ухаживать, сам себе готовить. Взрослые омеги поначалу будут тебя игнорировать, а молоденькие бояться. Общаться ты будешь только с Роном. А, как только у него стрельнёт гон, он тебя попросту изнасилует, и всю оставшуюся ты будешь только и делать, что рожать как свиноматка и ухаживать за щенками, — Эдгар с силой жмурится, накрывая глаза ладонью, а после сипло выдавливает: — Всё, малыш, детство закончилось, можно начинать плакать. Шелли обескуражено смотрит куда-то сквозь, в окно. Ещё не осознает в полной мере, больше пугает глухое беспробудное отчаяние в родных глазах. Плачет. Стоит, пожалуй, отметить, что закономерно. Плачет, беззвучно роняя горькие слезы, и даже думать не хочет, что дальше. Как ребёнок, впервые столкнувшийся с нерешаемой проблемой. Когда альфа вновь открывает рот, Мишель практически скатывается в истерику. Потому что вечно игривый голос друга превратился в сплошной выцветший хрип. — Я виноват перед тобой. Прости, что столькое умалчивал. Конечно, это меня не оправдывает, но многое… Нет, не так. Всё, что я делал, было исключительно ради твоего же блага, малыш. Скажу честно, уже таить нечего, Чарльз в любом случае забрал бы тебя. В любом, просто… Я так хотел отсрочить этот день… Лет пять точно удалось бы выиграть, я бы показал тебе мир, постарался исполнить все желания, я бы… Прости, — убито шепчет Эдик, резко вдыхая воздух через нос, что слишком напоминает сдержанный всхлип. — Я… Ты знаешь, я урожденный скептик и именно я был тем, кто всю жизнь убеждал тебя, что призраков и прочей дряни не существует. Не знаю, может, и не стоило… Сейчас я уже не понимаю, что я делал правильно — что нет, но… Хосе не собака, Хосе волк. Хосе вообще, на самом деле, не Хосе. — Причём тут?.. — Да при том, что это Чарльз. Нет никакого Хосе. Есть Рон и его волк. Шелли тщетно смаргивает слезы, всё силясь повнимательнее рассмотреть лицо собеседника. А Эдгар выглядит так, будто в чем-то провинился: бровки домиком, жалобный взгляд и поджатые губы. Истерика как-то быстро сходит на нет. Омега тянет подрагивающую ладошку к чужому лбу, понимая, что тот действительно горячий. — У тебя жар, Эдичка, — нежно лепечет всё ещё плаксивым голосом и слабовато улыбается, пытаясь успокоить этим то ли друга, то ли себя. — Ты устал, милый. Ложись, я принесу таблеточку, градусник… Громкое рычание буквально оглушает. Шелли смолкает скорее от шока, ошалело отмечая мгновенно вытянувшиеся клыки и заблестевшие глаза. Смолкает не из-за страха. Мало ли альф этих, ну, рычат и рычат, но Мишель вполне в состоянии отличить человеческое рычание от животного. От натурального животного рёва. Обратно не садится, а буквально падает, словно от подсечки. Взгляд зелёных глаз серьёзный, на шутку не намекает совсем. Эдгар молчит. Наверняка даёт ему время, чтобы хоть как-то на это отреагировать. Мишель мнется ещё с минуту, прежде чем решается открыть рот. — Как… долго? — Всю жизнь. — В-вот оно что… — влажные ладони бесконтрольно мнут ткань штанишек, а их хозяин все ещё не смеет поднять глаз. — И т-ты, получается… — Оборотень. — Господи… — Да, малыш. Что бы ты там ни думал, будь уверен, не ошибёшься, — Эдгар кривовато улыбается, поднимаясь с места. — Будь добр, обдумай всю ситуацию и, как только будешь готов к серьёзному разговору, обязательно звони, договорились? Мишель в прострации кивает, бездумно провожая фигуру друга взглядом. Более-менее приходит в себя, только когда хлопает входная дверь. Судорожно шарит ладонями по белой простыне, выискивая телефон, чтобы, понятное дело, позвонить папочке. Такое… такое точно не сможет умолчать. Не сможет… Правда, всё равно зависает, прежде чем нажать на звонок. Наверное, приходит какое-то понимание, что станет только хуже, ведь вряд ли ему кто-то поверит. Шелли нервно усмехается, падая спиной на постель. Эдик изначально всё знал… **** Шелли полностью абстрагируется от внешнего мира. Выключает телефон и прочие средства связи и запирается в собственной квартире, наивно полагая, что это его спасёт. На второй день добровольного затворничества слышится слишком знакомый вой, но Мишель лишь боязливо жмурится, наглухо зашторивая окна. Хосе снова страдает — это слышно. Слышно эту скорбь и бесконечную тоску в голосе. Правда, и не Хосе это вовсе, как оказалось, а собак омега любит в сотни раз больше, чем людей… и нелюдей. Впрочем, хоть пёс или, как выяснилось в свете новых событий, волк и остаётся проигнорирован, его самого это нисколечки не смущает — выть зверь продолжает с завидной регулярностью, совершенно не теряя былого энтузиазма, что даже чуть напрягает. А вот Эдик мальчишку не трогает, как и обещал, и — что странно — чета Одли вместе с прочими знакомыми тоже, хотя по-хорошему уже давно должны были примчаться к бедной детинушке, не отвечающей на звонки. Как бы то ни было, младший Одли только рад, потому что Эдик был прав: ему уже никто не поможет. Это всё ещё походит на бред, и порой, конечно, посещают мысли, что его просто разыгрывают. Правда вот, Эдгар не стал бы так жестоко шутить, зная, что доведёт его этим до ручки, да и несмешно как-то. Совсем не смешно… Шелли наслаждается затворничеством недолго, дня четыре от силы, а потом очередной ночью, наполненной тревожными размышлениями и тоскливым воем на фоне, вдруг понимает, что всё. Всё, что можно, уже выплакал, уже надумал, дальше ничего не изменится. Решается всё довольно спонтанно. К Чарльзу, естественно, омега не выходит, вот не до него вообще, зато, как и обещал, звонит Эдику. Миллз долго не отвечает, но трубку всё-таки поднимает. Бросает ему короткое «жди завтра» и сбрасывает. Вот так просто, ничего не объясняя, никак не успокаивая. Мол, жди, Мишель, второго пришествия, больше тебе всё равно надеяться не на что. Это… обижает. Когда наступает то самое завтра, Эдик, конечно, приезжает. Но не то чтобы Мишель его ждёт. Мишель принимает хорошо взвешенное, мудрое и — что самое главное — взрослое решение: всё свое негодование от сложившейся ситуации в целом выместить в обиду на Эдика. Ну, а что остаётся? Никого поблизости не находится. Поэтому, когда он, весь надутый, со скрещенными на груди руками, молча стоит в прихожей все несколько минут, которые требуются альфе дабы разуться и раздеться, Эдик вполне закономерно вскидывает брови и кидает сухое «что?». — Ничего, — бурчит Шелли себе под нос, и, развернувшись на 180 градусов, уходит в спальню, не забыв и хлопнуть дверью. — Ты угараешь, что ли? — хмурится альфа, заглядывая в комнату вслед за ним. — Не знаю, что ты имел этим в виду, — надменно хмыкает омега, отворачиваясь к окну, — но, да, я считаю, что ты мог бы быть повежливей. — Обиделся, значит, — вздыхает Эдгар, присаживаясь рядом на постели. — Хорошо, пусть так. Я понимаю, что тебе тяжело и… — Нет, Эдгар, ты ничего не понимаешь, — шипит с такой тоской в глазах, что даже боязно становится. За самого Шелли боязно. — Как ты там говорил? Омегам не дано понять, да? Так вот альфам этого понять не дано. Это не тебя собираются отдать пугающему незнакомцу, просто потому что. Просто так, Эд! Да ещё и не человеку к тому же! — Послушай, малыш… — Нет, я не хочу! Я не хочу тебя слушать. Зачем? В этом есть хоть какой-то смысл? Ты сам говорил: ничего не изменится. Пусть! Пусть Чарльз приедет, заберёт меня в свою глушь! Я же просто вещь, да? Игрушка какая-то? — Мишель. — Я сказал, что не буду! Не хочу ничего слышать! Иди к своему Чарльзу и скажи, что всё прошло успешно! Ты же из-за него был со мной всё это время, да? Так какой смысл хоть что-то объяснять? — Ты меня послушаешь, Шелли, — с нажимом проговаривает альфа. — Ты меня выслушаешь. Потому что делаю я это для тебя. — Для меня ты уже ничего не сможешь сделать, — неприкрыто шипит Мишель со слезами на глазах. — Да хватит! Хватит жалеть себя! Ты в жопе, детка, — мы оба это понимаем! Поэтому заткни свой красивый ротик и внимай моим словам, потому что я знаю, что тебя ждет, и я могу хоть немного облегчить твою будущую жизнь! Шелли сдувается. Отводит взгляд и лишь шумно сопит в ответ на красочную тираду. — Точно ничего нельзя сделать? — тихонечко выдаёт омега. — Точно. — Совсем-совсем? — Совсем. Только смириться. — А он… он страшный? — Чарльз? — Эдгар явно призадумывается. — Нет, малыш, тебе бояться нечего. Для него ты ребенок, тем более ребенок-омега, а, учитывая особые обстоятельства… Ты волен делать всё, что пожелаешь, хоть в морду ему плюй прилюдно. Единственное, чего действительно стоит опасаться, так это его гона, но, думаю, он и сам тебя оградит. — Гон? Это что? — Не хочу объяснять, честно. Пока тебе эта информация не нужна, поэтому оставим, ладно? — Мишель покорно кивает и с неприкрытым любопытством глядит на него, ожидая чего-то большего. — Есть ещё какие-то вопросы или я могу начать по порядку? — Зачем я нужен ему? — Да, именно это я и хотел рассказать в первую очередь… Что ж, — альфа прикусывает губу, по привычке шарясь по карманам в поисках косячка. Суёт в рот, сжимая губами бумажный фильтр, и подпаливает противоположный кончик. — Если начинать с самого начала, то, как ты, наверное, знаешь, волки однолюбы. — Есть такое… — Во-от. А что в Чарльзе, что во мне сидит никто иной, как волк, и этот волк уже с самого нашего рождения знает свою пару. Это такая штука, знаешь, её не выбирают. Эдик слабо усмехается, заваливаясь спиной на постель, и благодарно кивает, стоит другу протянуть пепельницу. — Так вот, пара эта может оказаться кем угодно. И вообще эту самую пару любит только твой волк, то есть… это инстинкты, это безумная тяга, я не знаю, как выразить всё в словах, но ощущения, скажу я тебе, просто отвратительные. Без своей пары ты подыхаешь, в самом что ни на есть прямом смысле умираешь день за днем. Ну, конечно, чем крепче узы, тем быстрее смерть. Такие вот дела, малыш. Ты пара Байрона. — Я? — Ага. — Н-но… может… может, это ошибка? Он уверен? Мы же и виделись-то пару раз, и… — Там не бывает никаких ошибок. Впервые Рон увидел тебя ещё семнадцать лет назад и с тех пор постоянно следит за тобой. Считай, он знает всё. Шелли пораженно смолкает. Эдгар крепче затягивается и продолжает: — Поверь, на деле никто не хочет причинять тебе неудобств, тем более сам Рон. Он вожак, он думает обо всём на свете, кроме как создать себе геморрой в виде человека, маленького омеги, выдернутого из-под родительского крыла. Просто, когда ты был ребёнком, его волк всего лишь интересовался твоей жизнью, а, как только ты подрос, всё стало значительно хуже. Оборотни вообще людей недолюбливают, а Чарльз стал выть под твоими окнами, тупо потому что физически не мог постоянно находиться далеко от тебя. — И что теперь? Жить, просто чтобы он не умер? — севшим голосом шепчет Шелли. — Всю… всю жизнь так? Зная, что ему на меня всё равно, если, чего хуже, он меня ни ненавидит? Миллз смолкает на лишние секунды, а после с выдохом шепчет: «Получается, что так». — Но я… я хотел мужа, любимого мужа, и детей тоже. Всегда очень… хотел детей… Эдгар сглатывает горький комок в горле от вида светлых-светлых глаз, вот-вот выйдущих из берегов. Говорить правду тяжело. Расстраивать… Хотя довольно тяжело выразить всю гамму эмоций этим «расстраивать», но именно этого делать совсем не хочется. Никак. Но солгать ещё хуже. — Рано или поздно, — нещадно хрипит и лишь усугубляет, глубоко затягиваясь истлевшим косяком. — Не через двадцать лет, так через сто дети у тебя появятся. Волчата, от Чарльза. Он ведь тоже не железный. — Значит, всё так, как ты и говорил?.. Сидеть дома и рожать детей? Это… всё? — Получается, что всё… **** Он выезжает к родителям. Попрощаться. Не знает, что говорить, поэтому не говорит ничего. Делает вид, что всё хорошо, всё нормально, всё как обычно. Правда, чуткий папочка всё равно замечает стоящие в глазах слезы, когда он в полуприпадке шепчет, как любит их всех, своих, родных, самых-самых. Отводит его в сторону, поговорить по-омежьи, ласкается, гладит по голове как маленького, и становится так погано, что хоть вой, как Чарльз, к примеру. Наверное, именно в тот момент и доходит, насколько хреново Байрону, что он решился на такое. Но именно тогда и колет, больно-больно колет, когда понимает, что только из-за Чарльза и рушится его жизнь. Папочка больше не погладит, не успокоит, не даст совет, не примет любым-любым, лишь бы был. Мишель не рыдает, только потому что знает: папочка заплачет вместе с ним. Расцеловывает родителей и сидит с ними вплоть до самого вечера, а домой едет по темени. Уже и не страшно, что один, что ночь. И волк на лавке возле подъезда тоже не кажется страшным. По привычке тянет назвать «Хосе», всё ещё тяжело принять, что вот этот «пёсик», с которым связано так много приятных моментов, умеет обращаться в человека. И Шелли в приступе страшной тоски плюхается на лавку рядом с ним. Бездумно пялится перед собой, ничего, в целом, и не ожидая от зверя, и отвлекается, только когда его несильно толкают носом в плечо. — Ну и? — шепчет Мишель, заглядывая в грустные волчьи глаза. — Что дальше, мой верный пёс? «Пёс» ожидаемо не отвечает. Вновь нежно бодает его и аккуратно укладывается на лавку, прижимаясь к его бедру. Шелли, наверное, по привычке, мягко треплет за острым ухом и зарывается ладонью в густую шерсть на боку. — Помнишь, я говорил, что хотел бы щенят? Теперь я понимаю, что нет, совсем не хочу. И дело даже не в тебе, просто… Я бы хотел, чтобы мой ребёнок был волен выбирать друзей, любовь и жизненный путь сам. Я бы любил его, читал ему сказки перед сном, особенно ту, про красавца и чудовище, папочка всегда читал её мне, такая хорошая… Я бы связал ему носочки. И шапочку. Да, можно и шарфик ещё, я хорошо вяжу. И покупал бы ему много-много конфет и мороженого, и всяких других вредных штук, и купил бы ему собаку и кошку, и всё, что пожелает. Я бы… я бы всё для него сделал. И братика бы ему подарил… Я… я… Не выдерживает. Всхлипывает, зажимая рот ладонью, сгибается в три погибели и крепко-накрепко жмурит глаза, прекрасно чувствуя, как сбегают по щекам обжигающие дорожки. Зверь беспокойно поскуливает, тычась носом ему в плечи. Совсем не похоже на малознакомого ему альфу. Всё, как и говорил Эдгар. Волк. Он нужен только волку. — Чарльз, — шепчет тихо-тихо, но животное слышит. Останавливается столбом, словно вот-вот оттолкнут. — Я готов. Если… если надо, то лучше раньше, чем позже. Я уже попрощался и… потом могу передумать. Только вещи соберу… Зверь молчит, впрочем, как и должен. Вновь бодает его, мол, иди, и остаётся ждать на лавке. Шелли послушно плетется до квартиры, выглядывает в окно, подтверждая свою догадку: Чарльз всё ещё сидит. Глаза после слез покраснели, припухли, слипаются жутко и бросить всё на самотёк не кажется такой уж дуростью. Омега достаёт пару чемоданов, скидывает всё подряд, буквально всё, что видит. И уже застегивая последний понимает, что не дойдёт. Возвращается к окну и, справедливо наплевав на всё и вся, сквозь зевок оповещает: «Я спать». **** Если бы его когда-нибудь спросили, чего же он хотел в своей жизни, то на данном ее этапе он бы смело ответил, что чего угодно, только не этого. Не этого, боже, настолько не этого, что хоть вешайся. Повеситься, честно сказать, не было фигуральным выражением. Скрывать нечего: хотелось, но Чарльз прекрасно знал, что не получится. В смысле, в каком-то плане людям с их хрупкими телами и короткими днями очень даже везло. Ну, случился вселенских масштабов коллапс, ничего, раз — и нет тебя, и нет проблем. Порой эта мысль доходила до маразма. Так, чего же он хотел от своей жизни в целом? Лучше было бы спросить, чего НЕ хотел. Он не хотел оставаться один на один с грудным омегой на руках, братом своим младшим, когда и сам-то был ещё подростком. Не хотел терять родителей, не хотел ожесточаться, попав под влияние стайной иерархии: оборотни понимали только силу и ничего более. Много чего не хотел. Например, уродовать горячо любимого младшего братишку, взращивая в славном омеге стальной характер, из-за которого тот ой сколько мучился, прежде чем нашёл себе пару. Не хотел расставаться с единственным взрослым, который и стал примером для подражания, не хотел занимать его место, не хотел становиться вожаком в относительно юном возрасте. Но оборотни, опять же, понимали только силу, поэтому отвертеться от главенствующего местечка стало никак нельзя: он и был той самой силой, против которой идти никто не смел. Не хотел принимать столько ответственности на свои плечи, её и без того хватало. Не хотел ничего решать, тем более решать за всю, папу его, стаю. Впрочем, всё происходило по одной выверенной схеме «ничего, привыкнешь». А что оставалось делать? Привыкал, учился жизни. Время ведь и правда классная штука, всё ставит на свои места. В один период этой засратой жизни ему даже казалось, что всё — о боги! — налаживается. Он наконец вырос, прочно укрепил свою власть, перестал терзаться всякими-разными мыслями и — что самое главное — нашёл пару своему ненаглядому братцу, ту самую, одну-единственную, после первой встречи с которой либо под венец, либо в могилу. Братишка сиял, источал чистейший восторг и неподдельное счастье, и он оказался не менее доволен, ибо суженый альфа был действительно достоин его драгоценнейшего младшего. Потом свадьба, рассказы взахлёб о самом-самом лучшем альфе на свете и одно из самых ценнейших событий в его жизни: племянники. Тогда казалось, что лучше уже некуда, тогда он только и делал, что молился всем существующим богам, лишь бы это не прекращалось. Что ж… Боги его, конечно, услышали. Ничего, в общем и целом, не прекратилось. Просто он встретил его. К паре, которая однажды всё равно должна была материализоваться на его пути, он относился спокойно. Придёт время, и они встретятся, всё будет замечательно. Чарльз знал: он хороший альфа. Может, характер стоило бы и смягчить, но на то она и пара, чтобы помогать ему в этом нелёгком деле. Тем более пара вожака. О-о, его омега стал бы самым счастливым на свете — уж он бы позаботился. Иногда — а в тот период особенно часто — он всерьёз думал об этом прекрасном омеге, что по-любому где-то его ждёт. Ждёт и дождётся, обязательно. Он бы горы свернул, он бы передвинул океаны, лишь бы его пара была счастлива, лишь бы любила его, родила бы ему волчат. Рон хотел семью, особенно насмотревшись на брата. Тогда, пожалуй, не просто хотел — это стало единственной мечтой. И тут боги его тоже не обделили, послали. Чарльз вообще после этого ни о чем не мечтал. Никогда. Потому что раз и навсегда запомнил святую истину: «Бойтесь своих желаний». Это был обычный день, ничего не предвещало беды… Так, пожалуй, и начинаются все катастрофы, и Байрон в этом деле не стал исключением. День был обычный, погожий, солнечный. Весна в самом разгаре, когда так сладко тянут мёдом расцветшие деревья, так часто впадают в гон альфы и текут омеги, и так хочется сбежать из родной стаи, где нет твоей единственной и неповторимой пары… Ничего он, в общем-то, не делал, гулял, чутко прислушиваясь к звукам оживающего леса. Почему забрёл поближе к людям? Тогда он этого даже не понял и объяснить себе не смог. Лишь позже дошло, что иного развития событий и быть не могло. Пара же. Одна такая на свете, только твоя. Мальчик. Милое дитя с огромными серыми глазами и шелковой платиной на голове, которую и волосами язык бы не повернулся назвать. Слишком, слишком нереален в этом поганом мире, словно прекрасный эльф, где-то растерявший остренькие ушки. Что странно — один, такой кроха и совсем один в лесу. Вряд ли он тогда вообще о чем-то мог думать, иначе не поперся бы прямиком к весеннему наваждению. А ласковый малыш даже не испугался, гладил его, громадного волка, сюсюкался, смеялся так красиво. Увидел его клыки и совсем поплыл, застыл весь, ротик трогательно приоткрыл и очень быстро полез их щупать. Ну, Чарльзу невдомек было, что у ребёнка может быть фетиш. Какой там? Рон полностью уступил место своему зверю, который точно знал, что делать: балдеть под нежными прикосновениями, пока есть возможность, и всем своим видом показывать самое что ни на есть подчинение. Он, Чарльз Байрон, вожак, ВОЖАК, сильнейший альфа, с радостью стелился под ноги маленькому омеге и готов был душу продать, лишь бы побыть вот так лишнюю минутку. Естественно, в какой-то момент всё закончилось. Послышались обеспокоенные родительские крики, и Чарльз позорно сбежал, не забыв и собственнически лизнуть белесый пушок на загривке малыша, ну, на всякий случай. До сих пор помнит, НАСКОЛЬКО сильный гон его накрыл на следующий день. Рон справедливо решил, что пора залезать в петлю. Залез, наивно полагая, что хоть что-то выйдет. В этот раз боги его проигнорировали. Почему сразу в петлю? О-о, там было множество причин, но несколько являлись самыми важными. Это был ребёнок. Чарльз ждать умел, поэтому даже не сей факт убил. Это был человеческий ребёнок. А если составлять список того, что оборотни ненавидели всем своим родом, то на первом месте, конечно же, было бы всё, связанное с вредом своей единственной и неповторимой паре, а вот на втором — парам-пам-пам! — люди! И кто бы мог подумать? Люди ж такие классные, хорошие… В общем, нет, никому из их племени вот эти человеки прикольными не казались. Как подстилки для одиноких альф — всегда пожалуйста, мы вас ждём, а большего и не требуется. Сам Байрон любовью к ним, к слову, тоже не пылал. Только в период гона начинал любить всех и каждого, преспокойно в состоянии затащить в койку даже альфу, ибо плевать: альфа-человек слабее даже омеги-оборотня, поэтому любое живое тело из слабого народа воспринималось исключительно в роли дырки. Не так уж и суперредко, впрочем, случалась такая же каверзная ситуация, что постигла его несчастную тушку. Он сам знал немало альф, чьими избранниками оказывались люди. Смертельного ничего не было, большинство обретали практически такое же счастье, как и в паре с оборотнем, учились быть мягче, сдерживать инстинкты, вечно успокаивали нервные срывы своих суженых… Процентов восемьдесят всех этих омежек трогались умом если не в первый день, то в первую неделю. После, конечно, привыкали, но, скажем так, не все, некоторые оставались в психушечке на ПМЖ. Но самое страшное, в общем-то, было в том, что злоебучие шлюхи чаще всего тупо пользовались беззащитными в самом прямом смысле альфами. Потому что только члены стаи знали, что творит пара с альфой. На любовь там абсолютно посрать, но, если твой чудесный-расчудесный омежка вдруг скривит носик и пожелает вырезать всю стаю вместе с собственными детьми, вырежешь без доли раздумий, лишь бы этот омега был доволен. До такого, конечно, на его памяти не доходило, однако пренеприятных случаев происходило с лихвой. Чарльз, как и все альфы в стае, боялся подобного исхода до усрачки, а в его случае стоило не просто бояться, стоило конкретно паниковать. Если вдруг что, никто, НИКТО в стае не сможет его прикончить, собственно, как и его омегу. Чарльз ненавидел свое весеннее наваждение заочно и уже всей душой, тем не менее следил за ним на постоянной основе, что с каждым днем расстраивало всё больше. Омега был туповат, слабоват, маловат и вообще больше походил на карманную собачку, чем на разумное существо. Но, сука, красив настолько, что на все недостатки любой другой закрыл бы глаза с превеликим удовольствием. А Чарльз бесился и трахал всех подвернувшихся под руку миниатюрных блонди, правда, ни у кого из них не было шелкового полотна на голове, огромных серебряных блюдец заместо глаз и ебучайшего шлейфа феромонов с запахом ландыша. Того самого ландыша, к которому принюхиваешься и принюхиваешься, желая получить больше, а в итоге тебя оглушает приторной сладостью тычинок, заставляя и чихать, и хотеть сожрать одновременно. Нос забивает, навсегда застолбив один-единственный аромат, и не чувствуешь больше ничего. Ебучий ландыш. Рон с тех пор их и ненавидел и именно поэтому, стоило лишь их учуять, бессердечно рвал на корню и как умалишенный тащил в собственную берлогу, едва ли не скуля от бурных ощущений. Чарльз хорошо понимал, что в его случае тронулось умом не его великолепное наваждение, а он сам. Основательно так тронулся, он, взрослый альфа, вожак, в конце-то концов… Винил только его, только его, свое наваждение. Порой очень хотелось хорошенько встряхнуть за грудки эту куклу и заорать в лицо давно сидевшее в груди «всё из-за тебя!». Всё, черт возьми, происходило из-за этого неземного отродья. Его ломало со страшной силой, с той самой силой, которая крошит кости наркоманам в приступе, только вот его кости срастались довольно быстро, и всё начиналось по новой. Опять наивно казалось, что ничего хуже уже придумать нельзя. Ага, казалось. Вот именно что казалось… Наваждение, оказывается, очень быстро выросло, и его вернейший друг, его волк, единолично принял решение: завоевать. И похуй там было, что он, Байрон, очень быстро впал в бешенство, в натуральное такое бешенство, где его человеческая часть настолько издохла, что преспокойно отдала власть в руки своего волка, который умел лишь две вещи: подчиняться своей паре и убивать. Убивать особенно любил, наверное, потому что с парой пока не складывалось. Успокаивали его и своя, и соседняя стая сразу, ибо тяжело было, тяжело. Гоняли по лесу три дня и три ночи, прям как в сказке, дожидаясь, пока он свалится без сил. Благо, что никто особо не пострадал. А вожак дружественной стаи настойчиво посоветовал захомутать наконец свою пару. Вот Чарльз и пошёл выть… Волк утихомирился, да и сам он остался вполне доволен, в душе позлорадствовав над омегой. Рон зна-ал, знал, что пара слышит его, и, к слову, совсем не ожидал, что наваждение окажется настолько безрассудным, что решится мало того что выглянуть, так еще и спуститься к нему. К нему, огромному волку, это глупое ландышевое недоразумение, отзванивающее папочке каждые две минуты. Эдгар, кстати, добивал, постоянно рассказывая, какой у него «замечательный» омега. Таким дерьмом его поливал, а он верил. Чуть позже наваждение с наивной мордочкой почему-то решило, что он охуительный психолог. Нашёл себе, блядь, бесплатного врача. Правда, злиться на пару получалось только издали, поэтому вскоре пришлось признать, что Эдгар безбожно пиздел и откровенно ныкал от него мальчишку всё это время, что не стало особо удивительным. Впрочем, выясненные обстоятельства не особо повлияли на его решение забрать омегу. Мальчишка оказался хорошеньким во многих смыслах — это да — но по-прежнему нахер ему был не нужен. Просто, боже, как его шандарахнуло шлейфом ебучих ландышей, когда наваждение потекло. На него потекло, вот так просто, не скрываясь, из-за каких-то клыков. Кто бы знал, чего ему стоило уйти тогда… Однако же сдержался, ушёл, и наваждение осталось всё таким же восхитительно невинным, чистым. И если всё, что он делал до, было из голого интереса, то после сего момента не осталось никаких сомнений: забирать, причём срочно. Запечатление произошло давно, ещё в первую встречу, не могло быть из-за него такого эффекта. Что-то другое, более сильное потребовало заканчивать сей марлезонский балет. А ему даже смотреть на свое наваждение было тяжело. Ребёнок, совсем маленький ребёнок. Его непоседы-племяшки и то старше были! А желания у него по отношению к этому малышу совсем не детские… Весеннее наваждение стало луной, далёкой и прекрасной. Смотреть можно — трогать нельзя. В какие-то моменты омегу натурально становилось жаль. В какие-то моменты Чарльз чувствовал себя монстром, отбирающим жизнь у невинного дитя. Правда, всё это довольно быстро забывалось, когда он вспоминал: всё из-за этого омеги. Вся. его. жизнь. рухнула из-за этого омеги. **** — Где он? Что ты с ним сделал, подонок?! — рычат настолько громко, что Шелли непроизвольно дергается во сне и кое-как приоткрывает тяжёлые веки. Слышится какой-то грохот, чей-то спокойный монолитный голос, и вскоре дверь чуть ли не слетает с петель, впуская взъерошенного альфу. — Шелли! — кидается к нему, всё ещё полуспящему, душит в объятиях и никак не может прекратить шептать: — Всё хорошо, малыш, всё хорошо, не бойся, я с тобой, я тебя в обиду не дам. Мишель и сам заражается этим беспокойством: крепко вцепляется в друга и ошалело бегает взглядом по незнакомой обстановке. — Чего ты встал? — недовольно ворчит Эдик, оборачиваясь через плечо. — Хоть посмотри до чего ребёнка довёл, да он весь дрожит, скотина ты эдакая! Запугал маленького омегу, а ещё вожаком зовут! Байрон выразительно молчит, слегка изогнув бровь в намеке на издевку. — Где?.. — тоненько пищит омега, будто выброшенная на берег рыбка, задыхаясь от паники. — Тише-тише, детка, — с придыханием шепчет Эдичка, обхватывая точеное личико обеими ладонями. — Ты сначала успокойся, ладно? Я с тобой, помни, я всегда с тобой. Мы в стае, здесь безопасно, никто тебя не обидит. — У-уже? — Да, милый, так вышло. Прости, это я виноват, не проследил. Ты только не плачь, ладно? — Я… — Оставь его. Пусть умоется и спускается к завтраку, там поговорим. Шелли удивленно поднимает взгляд, встречаясь с такими знакомыми карими глазами. Сразу… сразу как-то паника стихает. Однако долго момент не длится. Чарльз отталкивается плечом от косяка и скрывается за дверью, видно, его новой спальни. — Мне выйти? — тоже, кстати, заметно успокоившись, спрашивает младший Миллз. — Выйди, — тихо отзывается омега, в прострации залипая в стену. Эдичка быстренько ретируется, наконец оставляя его наедине с собственными мыслями. Мыслями, которые отчего-то совсем не собираются в кучу. Не страшно, нет, волнительно. Именно что волнительно. На автомате умывается, чистит зубы, смотрит на себя в зеркало. Всё, вроде, без изменений. Так, по крайней мере, кажется. Руки-ноги на месте, и на том спасибо. Внизу, как и обещали, встречают оба альфы, негромко о чем-то переговаривающиеся за столом. Правда, стоит ему появиться, замолкают сразу. Шелли всё понимает: не для его ушей и ладно. Аккуратненько присаживается поближе к Эдичке и с особым рвением принимается за завтрак, не поднимая глаз от тарелки. А бравые альфы безмолвно переглядываются, пытаясь спихнуть друг на друга роль рассказчика. Эдгар упирается отчаянно. В конце-то концов, хоть раз можно побыть не в роли козла отпущения?! Рон его понимает, правда понимает, но ебучие-разъебучие ландыши в его огороде скорее пугают, чем приводят в восторг. Честно говоря, оставаться с наваждением наедине не хочется совсем. Ещё неизвестно, как быстро его коротнёт, если не из-за запаха, — он же взрослый альфа, в конце концов, потерпит — то из-за выдрюконов избалованного принца. Дел у него, что ли, нет? — Твой дом теперь здесь, — тем же тоном, каким обычно разговаривает в роли вожака, выдаёт Чарльз. Миллз осуждающе поджимает губы. — Можешь спокойно гулять по территории стаи, за её пределы выходить нежелательно. Если будут вопросы, обращайся. Пока Эдгар на пальцах пытается объяснить ему, что он, как и всегда, блядь, неправ, Рон пропускает момент, когда два серебряных блюдца поднимаются на него. А потом со страшной силой залипает, боясь спугнуть лишним движением. Пара же. Па-ара. Господи, кто бы знал, как он её ненавидит… Не мальчишку, нет, а сам факт того, что его наваждение уже давно управляет всей его жизнью. — А… что с родителями? — тихонько слетает с нежно-розовых лепестков, когда Байрон уже забывает, что они вообще говорили. Благо, ответа здесь ждут совсем не от него. — Сказал, что ты уехал на учёбу, а не рассказал ничего, потому что боялся, что не отпустят. На первое время такого объяснения хватит, а после… Придётся рассказывать, что помолвка расторгнута и ты нашёл другого мужа. — Господи, — пораженно шепчет омега, в неподдельном ужасе распахивая глаза. — А если папочка будет против? — Против твоего счастья? — скептически выгибает бровь Эдгар. — Сомневаюсь. — Счастья? — словном эхом отзывается Мишель, и Эдгара будто обухом по голове грохает понимание того, что ляпнул. Счастье-то какое, действительно… — Может, предложишь свой вариант? — наконец подает голос вожак. Шелли вздрагивает и, призадумавшись, качает головой в отрицательном жесте. — Тогда на том и решим. Увидимся вечером, у меня дела. Чарльз с постной миной на лице отодвигает стул и, особо не церемонясь, уходит. — У меня тоже, — выпаливает Эдичка и делает было рывок прочь, но замирает на полпути. Что-то бурчит себе под нос и возвращается, обречённо плюхнувшись на прежнее место. — Ладно… Дел у меня нет. **** За неделю проживания в стае Мишель уясняет многое. Первые пару дней он, правда, позорно просиживает в своей комнатушке, борясь со страхом неизвестности, потом выйти приходится уже из-за банальной скуки. Причём Эдик, который так много распинался о том, что никогда не бросит, не оставит, будет рядом, за всю неделю, не считая первого дня, появляется ещё дважды, сидит с ним полчасика и опять сваливает «по делам». Так вот, выйти приходится… Первое, наверное, что бросается в глаза, — это дети. Дети как-то очень органично вписываются в окружающий ландшафт. Бегают, резвятся, играют сами по себе, без как такового присмотра, только иногда из окошек выглядывает то один, то другой омега, зорко оглядывая шебутных мальчишек. И эти же дети (что тоже удивляет) никому не мешают, то есть как-то ловко сторонятся старших. Стоит, пожалуй, отметить, что ребятишки чаще всего находятся именно что в виде забавно потявкивающих волчат. Шелли невольно ими любуется. Во-первых, они безусловно милые, во-вторых… В его окружении все детки были очень смирными, послушными, кроткими и всегда тихонько сидели за книжками или возились с игрушками, тоже в спокойствии. А эти другие. Очень яркие, живые и свободные. Конечно, самым большим потрясением становятся волки. Не малютки-щенята, не виляющий хвостом Хосе, преданно заглядывающий в глаза, а целая стая громадных хищных зверей. Потом Эдик объясняет, что это была совсем не полная стая, всего лишь молодые альфы, возвращающиеся с охоты. Взрослые охотятся нечасто: необходимости как таковой нет — но волкам безумно нравится сам процесс. Охоту они воспринимают больше в качестве развлечения, а молодые развлекаются чаще всего. Явление нескольких десятков мощных зверей с царственным видом, а после и практически мгновенное превращение в людей, навсегда врезается в память маленького ограниченного человека. Именно так себя и ощущает Шелли в моменте. А сразу после его поражает один из волков, что ещё издалека, отделившись от собратьев, несется с бешеной скоростью, чуть путаясь в собственных лапах. Шелли не понимает, что происходит, пока не замечает маленького омегу с уже чуть округлившимся животиком, который стоит и смотрит вдаль, держа одну из ладоней на животе, а вторую протягивая вперёд. И выбившийся из сил волк мгновенно меняет ипостась, прижимая к себе омегу дрожащими конечностями. Стоит пара так долго, полностью отрешившись от окружающего мира. Шелли наблюдает за ними всё это время. Только когда все охотники подтягиваются поближе, что-то радостно подвывая в их сторону, альфа по-доброму ругается, отчего те, кажется, лишь пуще веселятся. Чуть позже Шелли узнаёт, что это был так называемый «молодняк». Молодняком зовут всех тех, кто перешагнул совершеннолетие, но ещё не заматерел и, в целом, всех их поголовно отличить от детей можно разве что по комплекции тела и остроте языка. Молодёжь резвится, дурачится, живёт в свое удовольствие и взрослеть совсем не собирается, что здесь совершенно не осуждается. Именно, наверное, тот самый молодняк и встречается чаще всего на улице среди бела дня. Альфы не упускают возможности отпустить в его сторону очередную похабную шуточку или комплимент, проходя мимо, однако никто не смеет подходить. Молоденькие омеги Мишеля сторонятся: разглядывают, конечно, с большим интересом как зверушку в зоопарке, но вот соваться ближе не решаются. А все взрослые его просто показательно не замечают. Дети — вот кто никого не боится. С детьми Шелли и играет. Иногда, забывшись, они могут царапнуть своими остренькими, ещё не отесавшимися о землю коготками или в разгар всеобщего веселья чуть сильнее прикусить под влиянием возбуждения. Сам омега этого, правда, не замечает, только с каждым днем обнаруживает на себе всё больше царапин и синяков, которые, в принципе, не так уж и сильно болят. Мишель обожает детей. К тому же, вероятно, на его бесстрашие в общении с маленькими, но всё же волками хорошо влияет невозможность родить собственных. А малышня очень быстро просекает, что он их друг, поэтому, стоит ему высунуть нос из дому, мчатся к порогу тут же. В этом тоже нет ничего удивительного. Шелли знает: дети и животные чувствуют, когда их любишь. Никто не спешит посвещать его во внутристайную кухню, хотя она очевидно есть, это видно. Оборотни — в основном, конечно, альфы — очень чутко чувствуют, кто сильнее. Сначала Шелли тяжело понять, почему к одному относятся с большим уважением, к другому — с меньшим, но всё быстро устаканивается, стоит лишь присмотреться. Взрослые мощные альфы даже выглядят по-другому: более цепкий взгляд, периодически еле заметно трепещущие крылья носа и мгновенная реакция, а уж если говорить короче, то чем сильнее, тем больше звериных повадок. Шелли закономерно делает вывод, что стайная иерархия основывается на физической силе, и он во всем этом где-то… на самом дне. Если говорить про Чарльза… Говорить там нечего. Признаться, омега ожидал… чего-то. Чего-то он точно ожидал, а в итоге с ним обращаются, как с соседом: «привет-пока» и «только не сдохни с голодухи, мне трупы по соседству не нужны». Ну, если честно, такое отношение даже устраивает. С Байроном ему вообще не о чем говорить. В общем, в хлопотах с детишками и проходит неделя. Целая неделя, а Шелли по-прежнему ни черта не понимает, поэтому благоразумно решает плыть по течению. **** Громкий визг заигравшихся щенков, секунда — и Шелли уже опрокинут спиной на по-осеннему пожухлую траву, усыпанную ковром багряных листьев. Смеётся, когда его лицо и ладони, которыми он тщетно пытается прикрыться, дружно слюнявит стайка волчат. Обнимает сразу нескольких, насколько хватает рук, и расцеловывает ребятишек в мокрые чёрные носы. Те вновь визжат, потявкивают, рассыпаясь по сторонам, чтобы позволить ему выпрямиться и продолжить занимательную игру. Мишель сквозь лёгкий смех оттирает рукавом слюну с лица и вдруг замирает, заинтересованно провожая глазами точеную фигурку с рыжими всполохами благородного огня на голове. Привлекает не то чтобы яркий цвет волос, а то, что омега входит в его дом, в их с Байроном дом. И не сказать, что это особо заботит, скорее интересно, кто это. Безумно интересно вообще всё в этом странном месте. Друг Чарльза? Враг? Может, вообще возлюбленный? Байрон ведь его, в целом, тоже не выбирал… Или?.. Догадка заставляет взбудоражено вздрогнуть. Точно же! Папочка Эдика ведь как-то рассказывал про него, рыженького красавца! Чарльз-младший собственной персоной. Между тем, незнакомец, так и не переступив порог, чуть передергивает плечами и осторожно тянет носом. Шелли словно ушатом ледяной воды окатывает, когда горячие карие глаза впиваются взглядом точно в него, сидящего совсем уж не близко, чтобы можно было так легко выцепить его из толпы волчат. А глаза у четы Чарльзов один в один, простые такие, но привлекают безумно. Рыжик как-то весь расплывается в добродушной улыбке и, вскинув ладонь, приветливо машет ему, неспешно, но неумолимо приближаясь. Мишель теряется, честно теряется. И трепетно так, оттого что хоть кто-то решился с ним заговорить, и немного страшно. А вдруг он не понравится Чарльзу-младшему? Омега, в конце концов, присаживается прямо перед ним на корточки, подпирая щеку с завлекательной ямочкой ладонью, а детвора как-то очень быстро рассеивается. — Какой лапочка, — мечтательно вздыхает рыжик, одаряя «лапочку» ласковой улыбкой. — Я и не знал, что ты здесь. Такое упущение… Ты ведь Мишель, да? Красивое имя, тебе идёт. А я Эшли, можно просто Эш. Шелли не находится с ответом. Смущённо кивает, пожимая аккуратную ладошку, и ловит на себе ещё один тёплый взгляд всё от того же омеги. — И почему же ты один, солнце? Не заездили тебя ещё эти мелкие троглодиты? Мишель резво мотает головой из стороны в сторону, всё ещё сидя попой на земле. — Правда? Прости, малыш, я не хочу тебя смущать, но, может, поболтаем за чашечкой кофе, м? — протягивая ему руку, улыбается Эш. — Спасибо Вам, — тихонько шепчет Одли, принимая чужую ладонь, чтобы подняться. — Что ты, детка? Незачем формальничать. Мы же, считай, родня уже, да и не такой уж я и старый. Эшли бережно, под ручку, доводит его до дома, а после отправляет умываться. Шелли невольно сравнивает этого омегу со своим папочкой: такой же ласковый, добрый, к нему добрый… — А… кофе? — растерянно шепчет Мишель, с порога принимая кружку горячего шоколада с кокетливыми зефирками сверху. — А ты его пьешь? — Нет… — Значит, я угадал, — лукаво подмигивает Эшли, присаживаясь напротив. — Что ж я хотел спросить, солнце? Где твои бравые защитники? — А? Я… не знаю. — Вот как… И давно ты один? — Неделю как, — растерянно хлопает ресницами белокурое чудо с молочной пеной на усах. — Это так плохо? — Ужасно, милый, это действительно ужасно, но, пока я здесь, переживать тебе больше не позволю. Что ты кушаешь? Как питаешься? — Байрон приносит мне покушать по вечерам. — По… вечерам? Улыбка на лице солнечного омеги ме-едленно тухнет. Эш рывком подрывается с места, распахивая белоснежно-белый и, к слову, абсолютно пустой холодильник. Планка падает, а в карих глазах зарождается жгучая перчинка. Медленно садится обратно, на выдохе прикрывая налитые бешенством глаза, и вскоре вновь расплывается в щемящей нежностью улыбке. — Солнышко… Рассказывай всё. Как живётся, как спится, чем занимаешься, чего хочешь, с кем общаешься, кто обижает. Всё, я хочу знать всё. Вплоть до того, как тебе запах мыла на кухне. — У нас нет мыла. Ну, я из дома, слава богу, захватил гели для душа, шампуни всякие, а так… — Чего… ещё у вас нет? — хрипло отзывается рыжик, заметно нахмурив тонкие брови. — На кухне только несколько тарелок, пару кружек, вилки и ножи, а всё остальное отсутствует. Вообще ничего нет. А ещё в пульте от телевизора нет батареек и отопления в доме, кстати, тоже нет. И одеяло я с собой взять забыл, поэтому сейчас сплю под пледом. В ванной свет не работает, а в гостиной вообще окно не закрывается. Холодно, темно и страшно бывает, особенно по ночам, но Эдик уже говорил, что меня ничего не спасёт. — И… — Эшли прочищает горло, уставившись на него влажными глазами. — Ты просто терпишь? — Нет-нет, я ничего не терплю, я почти так же и жил раньше. Правда, удобства чуть получше были и общения было больше, но и так нормально. Я… только папочки, наверное, сильно не хватает, а так… Я в порядке. — Ненавидишь его? — севшим голосом шепчет Чарльз-младший. — Что? Кого? Байрона? Нет, я не… Боюсь просто немного… Вот так это всё неожиданно, вся прежняя жизнь рухнула, из-за него рухнула. Временами, конечно, злюсь, но головой прекрасно понимаю, что он не виноват. Ещё не до конца, наверное, дошло, что как раньше больше ничего не будет. Эш молчит. Мишель, пристальней вглядевшись в сгорбленную тонкую фигуру, трогать его не хочет совсем. Становится стыдно, что так много наговорил. Высказаться ему до сих пор было некому, поэтому, когда Эшли спросил… Эшли, кажется, где-то не здесь. Тоскливо смотрит стеклянными глазами в окошко, на темнеющий вблизи лес, и весь как-то ломается. Только сейчас Шелли замечает у добродушного жизнерадостного Чарльза впалые щеки, крахмальную кожу и ярко-фиолетовые вены под ней. Замечает, что тот заученным жестом зажимает пульс, чтобы успокоить мелко дрожащие конечности. И понимает, что расстроился Эшли не из-за него. Наваждение спадает довольно быстро. Эшли вновь весь расцветает в искренней улыбке и оборачивается на него, чуть щуря карие глаза. — Ты молодец, Шелли. Огромный молодец. Держись. Легко не будет, — Эш забавно ерошит волосы на рыжем затылке, поднимаясь с места. — Только не позволяй себя обижать, договорились? Завороженный неожиданной переменой Мишель послушно кивает. — Вот и славно. Прости, солнце, что я так быстро, но мне, к сожалению, пора. Увидимся завтра. Омега подмигивает на прощание и юрко выскальзывает из кухни, а через считанные секунды слышится и тихий хлопок входной двери. Пожалуй, всё, на что хватает Шелли, это лишь тяжко вздохнуть, укладываясь щекой на сложенные на столе ладошки. Ничего он не понимает и до сих пор, честно говоря, надеется, что всё это — всего-то бред воспаленного сознания. Огромные волки пугают больше, чем завораживают, одиночество душит, а рыдания приходят каждый вечер, стоит лишь коснуться подушки. Все от него что-то скрывают, все от него чего-то ждут, а Мишель даже себе боится признаться, что в действительности готов в истерике заливать слезами и соплями старшего Чарльза, умоляя вернуть его обратно, к папочке. И ужасно, ужасно жалеет, что пошёл против родителей, поддавшись эйфории от свободолюбивого Эдика. Ужасно жалеет, что отошёл от комфортного, заученного наизусть плана. **** Шелли, к слову, уже привычно за неделю прячется в комнатке под вечер. Ну, видеть Байрона, сказать честно, не хочется, и он никак не может найти причин, по которым им действительно стоит контактировать. Чарльз ведь и сам не горит желанием налаживать отношения. Всех всё устраивало. Целую неделю устраивало, и даже казалось, что и дальше всё будет идти также благоприятно. Казалось… Видимо, правда казалось. Мишель слышит, что хозяин дома вернулся. Рановато, кстати, вернулся. Чутко прислушивается к звукам, пытаясь угадать, что же там происходит, а происходит что-то явно масштабное. Шуршит упаковочная плёнка, заносятся одна за одной тяжёлые коробки и пакеты. Любопытно, конечно, но не настолько, чтобы показать нос. Много чего вообще любопытно. Омега всё-таки ещё ребёнок, хоть и приписан к взрослым. И чутьё у него детское тоже есть, слабое, но есть, сердцем чувствует, кто хороший, кто плохой. А Байрон ни то, ни сё, никакой, серенький. Байрону, в целом, на него глубоко насрать, и это, вроде, именно то, чего ему хочется, а по ощущениям почему-то хуже ненависти. Ненужный он тут просто, чужой, инородный элемент, который и извлечь нельзя, и оставлять не хочется. Мишель крупно вздрагивает, заслышав стук в дверь, и не успевает даже испугаться, как в проёме вырисовывается фигура вожака. Чарльз держится за ручку двери и пытается справиться с бровями, которые по привычке уж очень упорно движутся навстречу друг другу. Молчит лишние секунды, а потом просто кивает в сторону гостиной, зазывая к себе. Шелли и противиться не может: послушно встаёт и тихой поступью следует за волком, останавливающимся перед нагромождением коробок разного размера. Мишель откровенно теряется, за несколько секунд молчания уже перебрав сотни абсурдных причин, почему он здесь. — Это тебе, — наконец подает голос альфа, видно, вполне довольный собой. — Мне… что? — Всё. Всё тебе, — поворачиваясь к нему лицом, объясняет Байрон. — Ты прости, я раньше как-то не подумал обо всем этом, но Эш так орал, что… — Чарльз заметно кривится, отводя взгляд. — В общем, я идиот. И, будь так уж любезен, говори, если надо чего, сам. Ненавижу истерики Эшли. — Д-да… Спасибо, — слабо улыбаясь, шепчет Одли. — Что-то не так? — с явной претензией вскидывает бровь вожак. — Не так?.. Какая Вам разница, будьте честными, что у меня не так? Вы уже добились того, что хотели. Кормить только не забывайте: люди слабые, без еды умирают быстро. Чарльз сносит укор с постной миной. Выжидает ещё несколько секунд после короткой тирады, прежде чем дать ответ. — Считаешь, мне плевать на тебя? Ты, ребёнок, действительно считаешь, что мне всё равно? Не строй из себя жертву, ладно? Поверь, омега, будь моя воля, тебя бы здесь не было, но, раз уж так вышло, что нам приходится делить одну крышу… Не доставляй ни мне, ни себе проблем. Хочешь чего-то — говори. Может, мои чувства к тебе и не самые добрые, но я не изверг и не монстр, — Байрон скалится, замечая его враждебный взгляд. — И, да, ребёнок, когда в следующий раз решишь, что можешь открыть рот, хорошенько подумай, в чем из этого я действительно виноват. Мишель крепко стискивает зубы, весь закипая в праведном возмущении. Слова взрослого альфы бьют метко и больно и, самое главное, ответить он ничего не может. Чарльз усмехается, кивая на коробки. — Разберёшься. — Гадкий Вы человек, Чарльз, — выплевывает одно из самых жёстких ругательств в своём арсенале омега. Байрон даже останавливается, заглядывая в его глаза, чтобы абсолютно искренне прыснуть со смеху. — Не человек, — качает головой насмешливо и хитро щурится. — Но за комплимент спасибо. Более ласковых слов мне уже давно не говорили. — Вы ужасны! — Ох, как расхвалили-то меня сегодня, — всё ещё посмеиваясь, говорит альфа, спокойно направляясь к себе. — Эй! Вы правда считаете, что можете так уйти? — Не считаю, а могу, детка! — прикрикивает Чарльз, захлопывая дверь собственной спальни. Шелли надувается как мышь на крупу и отчётливо топает аккуратной ножкой, скрещивая руки на груди. Правда, и сам не может понять, за что: то ли из-за издевательского к себе отношения, то ли из-за того, что его, прекрасного хрупкого и совсем юного омегу, оставили разгребать коробки в одиночку. **** — Ла-андыши, ла-андыши — это весе-е-енние цветы-ы-ы, — мелодично завывает омега, пытаясь пританцовывать под собственный голос. О Байроне не думается совсем. Душа поёт и светится, требуя здорового труда. С самого утра колдует у плиты из всего того обилия, что вчера притащил Чарльз. Настроение слишком великолепное для недавних событий, особенно если учитывать то, что выспаться он не успел: коробки пришлось разбирать почти всю ночь. Из дома тоже сегодня вышел всего на пятнадцать минут. Волчата разбушевались, требуя к себе внимания, и, конечно же, обскребли и обвыли всю дверь, прежде чем он наконец выбрался из тёплого убежища. Тёплого. Неожиданно, кстати, появилось отопление, не май всё-таки месяц. Приятным оказалось и то, что в притащенном Байроном нашлось всё, чего действительно не хватало. Ну, буквально всё, что нужно для хорошей жизни, начиная со стаканчика под зубную щётку и заканчивая годовым запасом долгохранящегося провизианта типа круп, муки, консервов и сла-адостей. Последнему Мишель радовался с удвоенной силой, поэтому и сожрал треть сразу же на ночь глядя. В общем, вечернее разногласие если и не забылось, то, по крайней мере, изгладилось впечатлением от своеобразного подарка. Кто бы ему, холеному заласканному мальчику, родившемуся уже с золотой ложечкой во рту, рассказал с месяц так назад, что он будет настолько рад еде и бытовым мелочам… Впрочем, голод — не тётка, пирожка не подсунет, поэтому, как бы ни было удивительно, за прошедшую неделю «диеты» привередливость загадочным образом исчезла. Шелли себя чувствует порхающей бабочкой, обязательно порхающей, в данном случае по просторной кухне и подоспевшего гостя встречает с такой счастливой улыбкой на лице, что у задушенного в объятиях Эшли невольно мелькает мысль о веселой травке, растущей сорняком прямиком на опушке, в северной части стаи, где уже давно никто не живёт. Ну, откуда она там взялась — долгая история. Вытравить её так и не смогли, а потом как-то забили. Оборотней людская наркота брала слабо и зависимости не вызывала. — Малыш… Ты чего такой активный с утреца пораньше? — каплю растерянно спрашивает Эшли, с интересом уставившись на него. — У меня теперь есть еда! — с восторгом отзывается Мишель, отвлекаясь на плиту. — Байрон сказал, что это ты с ним поговорил. За это тебе отдельное спасибо! — Д-да не за что, — вяло улыбается Чарльз, раздумывая, что всё-таки истерику надо было закатить помасштабнее. Довести дитя до такого состояния… — Извинился хоть этот засранец? — Ага. Ещё и сам себя идиотом назвал. — Ну и правильно, это он ещё себе польстил. В общем, не будем о грустном. Что готовишь? Пахнет вкусно. — Жаркое телёнка в сливочном соусе с гарниром из риса и яблочный штрудель с корицей. Замариновал ещё баранью ногу, хотел запечь, но, честно говоря, не знаю. Не многовато ли… — О-о, солнце, поверь, мой братец приличиями не обременен. Жрёт он будь здоров, и вряд ли тебе хоть что-то после этого останется. Ещё и эксплуатировать тебя начнёт, чтоб каждый вечер на роту готовил, так что не приучай его особо. — Да ладно, — отмахивается омега, довольно жмуря глаза, когда пробует собственное блюдо на соль. — Мне нравится готовить для кого-то. — Я тоже так говорил, когда замуж только вышел. А сейчас порой чувствую себя кухаркой, вёдрами же, громила, уплетает! У нас ночью покушать выйти невозможно, потому что тупо ничего не остаётся! Шелли заливисто смеётся, утирая слезы с уголков глаз. — И это только муж, а у нас, между прочим, ещё двое альфят, которые вообще сметают всё, что видят. Иногда я жалею, что людей в стаю приводить нельзя, давно бы нанял себе помощника. Благо, дети подросшие уже, гоняю их на охоту, пусть там брюхо себе набивают. — Подросшие? — Да, ещё чуть-чуть и омег себе искать поскачут, вообще их видеть не буду, — с присущей родителям доброй грустью отзывается Эшли. — Одному тридцать восемь, другому сорок два. Такими темпами через десяток лет ещё одного мелкого заделаем, Морти, муж мой, уже давно на мозги мне капает с этим вопросом. — С-сколько? — едва не пищит Одли. Чарльз одаряет его недоуменным взглядом, но проходит пара секунд, и он уже добродушно смеётся. — Прости, солнце, совсем что-то забыл, что для тебя это всё ново. Мы живём… дольше, чем люди. И дети у нас растут медленней, совершеннолетием считается полвека, так что по-вашему моим оболтусам всего лет четырнадцать-пятнадцать. Мишель пораженно молчит, переваривая новую информацию. Спрашивать, сколько самому Эшли или, например, его старшему братцу, даже не хочется. Эш на лишнюю минуту снова задумывается, и он не может не заметить этого. Потому что странно! Странно видеть, как счастливый, абсолютно точно счастливый омега с такой убийственной тоской пялится в глубокую тень леса! — Опа, Чарльз! А что это мы тут делаем? — с присущей жизнерадностью вдруг врывается альфа. Плюхается на стул возле опешившего Мишеля и крепко стискивает в объятиях. — Ну, как ты? Готовишь? М-м-м… Скоро есть можно будет? — Я уже давно не Чарльз, Миллз, — вяло морщится Эшли. — И, ей-богу, хоть ты ребёнка не объедай. — Да ладно тебе, Эшли, не ворчи, — тянет Эдгар, наконец отлепляясь от друга. — Чего молчишь-то, Шелли? Совсем не рад меня видеть? — Я обиделся, — недовольно бурчит Мишель, опять уходя к плите. — За что это? — За что? За то, что не держишь свои обещания. В частности, за то, что бросил меня здесь одного! — Да я!.. Я не мог! — Не мог? Не мог что?! — Так! — прерывает возмущения Эшли. — Вместо того, чтобы ссориться, лучше поговорите нормально, а я пойду, не буду вам мешать. И, Эдгар, ты случайно ничего не забыл? Эдик торопливо кивает и начинает шариться по карманам. Достаёт маленький пакетик с таблетками и передаёт омеге, утешительно похлопывая по плечу. — Держись, Эшли. Рон говорил, что созванивался с ним. Они всё закончили, будут со дня на день. Чарльз-младший благодарно кивает и на прощание бросает лишь тихое «пока, солнце», прежде чем хлопает входная дверь. Эдик грустновато улыбается и нежно треплет его по макушке. — Ты молодец, Шелли. Он больше недели как труп лежал. Рон ему чуть ли не силком в глотку еду пихал, а тут вон как улыбается. — Что?.. П-почему? — Его альфы почти две недели нет. Уехал по делам стаи. — И… что? — Это… как у Байрона к тебе. Связь у них такая, обоюдная, только, поверь, в сотню раз сильнее, чем ваша, — оно и понятно. Они реально друг без друга подыхают. Мортис, альфа его, хотя бы делами загружен, а Эшли просто медленно сходит с ума, дожидаясь его. — Господи, — пораженно шепчет Одли, поднимая на него глаза. — И те таблетки… — Да, наркота, причём довольно сильная. Мне, конечно, крупно влетит и от Морти, и от Рона, если узнают, но, Шелли, я хочу как лучше. Для Эшли это не вредно, и он не подсядет, тем более это помогает ему держаться, поэтому… Давай закроем эту тему, ладно? — Ладно… — Ты спрашивал, почему я не приходил, и… Здесь тоже всё не так просто, малыш. Ты… как бы это объяснить… Ты в доме Чарльза, ты на его территории, ты его омега, в конце концов. Его волк уже всё решил, ты сам согласился, поэтому Рон инстинктивно против, чтобы ты контактировал с любым альфой, особенно не в его присутствии. Может, самому ему и плевать, но вот волк… В общем, если говорить проще, то меня порвут как тузик грелку, если я стану частым гостем. — Как же так? Убьёт? Правда? — Ну, не убьёт, но в круг за посягательство на его омегу вызовет. — В круг? — На поединок. Несмертельный и на том спасибо. — Мы же ничего такого… — Мишель, это инстинкты. На тебе остаётся мой запах, даже если мы просто находимся рядом, и его это раздражает. — Какой запах? — Феромоны, малыш. — Но я ничего не чувствую, — Шелли чуть хмурится, перегибаясь через кухонный стол, чтобы уткнуться в крепкую шею. — А, нет, что-то… что-то есть. — Это потому что ты ещё не… течный… Эдик тяжко вздыхает, прикрывая глаза, и тихонько шепчет обреченное «блядь». Шелли мгновенно отдирают от друга за шкварник, и омега испуганно взвизгивает, совершенно не понимая, что происходит. Растерянно переводит взгляд на могучую фигуру альфы, всё ещё держащего его за ворот футболки, и боязливо округляет глаза. Потому что Эдичка оказался прав: ничего особо радостного лицо вожака не выражает. Ещё страшнее становится, только когда Чарльз склоняется к нему, утыкаясь носом в светлую макушку. Что именно он там делал, доходит лишь спустя несколько секунд, когда Байрон уже отстраняется. Эдик снова не соврал: его вполне тщательно обнюхали. Гнев на милость, конечно, не меняется, но уже убивать никого не планируют. Вожак тяжко вздыхает, взрыкнув на «врага» для придания скорости, и, стоит понятливому Эдгару скрыться из виду, обращает всё свое внимание непосредственно на него. — Что? — сразу с упрёком начинает Одли, справедливо полагая, что лучшая защита — это нападение. — Что Вы на меня так смотрите? Гордитесь собой ещё небось, о великий альфа? Ну, спасибо Вам большое, что прогнали моего друга, я ж до этого умирал от переизбытка общения. Шелли недовольно шипит, выворачиваясь из хватки, и как ни в чем не бывало продолжает заниматься готовкой. Оборачиваться не рискует, делает вид, что занят. Слышит, как отодвигается стул и на него приземляется немаленькая тушка альфы. Чувствует на себе пристальный взгляд. — Тебе придётся привыкать. Других вариантов нет. — Очень мило, — фыркает Мишель, откидывая прядь чёлки со лба. — Я с Вами говорить разучусь через пару лет, если раньше не одичаю. С Эшли Вы мне тоже запретите общаться или если он омега, то можно? — Можно. Но он уедет в другую стаю, как только вернётся его альфа. — Замечательно! Что-то ещё хотели сказать? Или Вы на сегодня достаточно меня обрадовали? — Ты его нюхал, — мигом сбивает всю спесь Байрон своим убийственно-ледяным тоном. — Зачем? — Какая Вам разница? Может, я его люблю… — заметно тише бурчит омега, наконец оборачиваясь лицом к собеседнику. — Что ты несешь, омега? Ты сам мне рассказывал… — Кому и что я рассказывал? Собаке? Волнующийся омега на пороге свадьбы? Вашим условием было только находиться рядом с Вами. Любить я волен кого угодно, даже если видеться с ним не смогу. Этого Вам, простите, никак не изменить! Чарльз ме-едленно звереет. Он это прекрасно видит, но смотрит с вызовом. Достало. Сломать ему жизнь и ещё так по-скотски обращаться… Здесь он никто и звать его никак, однако гордость у него осталась. Байрон шандарахает кулаком по массивному столу с такой силой, что слышится отчетливый треск. Встаёт, с грохотом отодвигая стул, и, как только оказывается рядом, вздергивает его лицо за подбородок, заглядывая точно в глаза. — Ты провоцируешь не меня, а волка, малолетний идиот. Я знаю Эдгара вдвое дольше, чем ты, и, поверь, не имею никакого желания хоть как-то вредить ему, — угрожающе рычит Чарльз готовому немедленно обмочиться мальчишке. — Но такими темпами, омега, ты добьёшься того, что мне придётся изрядно его потрепать. Отпускают его так же небрежно. Байрон громко хлопает дверью, покидая дом, и не появляется, даже когда на улице полностью темнеет. Просто не приходит, хотя взволнованный почему-то Мишель и ворочается без сна до полуночи. Ждёт. Ждёт этого бесцеремонного хама, разрушившего его тихо-мирную жизнь с обожаемым папочкой, которому ему тоже звонить пока не разрешают. Не разрешают! Папочке звонить! Папочке, господи, самому дорогому человеку, с которым он не виделся уже десять дней! Не разрешают, собственно, просто потому что знают: он разрыдается и выложит всё, как есть. Естественно, ему не поверят и потребуют вернуться, а это как бы невозможно. Финита ля комедия. Признаться, на фоне всего происходящего о папочке он особо и не вспоминает… В общем, он правда ждёт Байрона, что даже немного раздражает. Беспокоится, наверное, что как-то обидел, задел, несправедливо так… Опять чувствует вину и ничего не может с этим сделать. Кажется, что он тоже был неправ, хотя, боже, в чем именно? Это его обидели, его обделили общением, ему делают больно и его лишают многих прикрас. Но именно он был тем, кто нахамил. Просыпается он, естественно, позже, естественно, потому что позже лёг. Долго валяется в кровати, снова перегоняя ситуацию по кругу, и окончательно встаёт, только когда в его спальню тихонько заглядывает Эшли. Умывается, чистит зубы, спускается и тут же слышит из кухни: — Вот! Я же говорил: всё, троглодит, сожрал! Ты хоть сам-то успел попробовать? — Нет, — изумленно шепчет Одли, заглядывая в вылизанный холодильник. — Как-то аппетит вчера пропал… — У этого не пропадёт, не волнуйся. Запретишь ему — по ночам поджирать будет. Вот уж точно, путь к сердцу альфы лежит через желудок. Эшли насмешливо качает головой, рассматривая его вытянутую моську, и совершенно не догадывается, что удивило его совсем другое. Этот… этот гадкий… оборотень, из-за которого он так волновался, спокойненько вернулся домой, всё съел и с чистой совестью ушёл утром! Стоило ли так переживать… — Чего ты, солнце? Поссорились? — Поссорились, — печально вздыхает омега, подпирая подбородок ладонью. — Он не даёт мне общаться с Эдиком. — Это нормально на первых порах, потом, когда он поставит тебе метку, станет ещё хуже. Со временем такая… ревность ослабнет. — Со временем? Это когда? — Когда дети появятся. — Не хочу я от него детей. Рыжик мягко улыбается, одаривая его тёплым взглядом. — Я расцарапывал своему альфе лицо восемь раз, представляешь? А он вожак соседней стаи. Совсем юный был, провоцировал его постоянно, хотя делом это, скажем так, было нелёгким. Он уже тогда взрослым был, а тут я, пара его, мелкий и вредный. Господи, сколько мы грызлись… Долго я, правда, не продержался. Влюбился почти сразу и потом бесился уже на чистом упрямстве, поэтому мой оплот пал меньше, чем за месяц. Да и, знаешь, в любви, как на войне, — это уж точно. Всегда что-то теряешь, когда раз за разом выбираешь его. — И зачем тогда всё это? — Ну, как тебе сказать… Я не знаю. Я каждый день лезу на него с кулаками, потому что до ужаса ненавижу, когда крошат на постель, а он продолжает есть в кровати и отбиваться от меня. Зачем он это делает — неясно, но я продолжаю терпеть уже… Господи, сколько ж мы вместе? Уже семьдесят пять лет, получается. Просто, знаешь, если ему так уж нравится, то ладно. Он ведь тоже мне многое прощает. — Но я ведь… Я не оборотень и ничего к нему не чувствую. Да и сам он меня не любит, поэтому… Я не знаю, что будет дальше и как он собирается уживаться. На данный момент мы, как ты и сказал, просто грыземся. — Уживетесь ещё, солнце, это дело времени. Ты здесь и двух недель не пробыл. — Просто… я хочу, чтобы он хорошо относился ко мне, ничего больше. Я неконфликтный и со мной легко — все так говорят. Так почему ему со мной нелегко? — Рон не хочет этого признавать, — заговорчески шепчет рыжик, склоняясь ближе к нему, — но, детка, я же вижу, что ещё с первой встречи… Эшли так резко выворачивает голову, что на секунду кажется, будто шею ему свернуть всё-таки удалось. Шелли не то что теряется, Шелли обмирает, ошалело хлопая глазами. Но не проходит и двух секунд, как Чарльз вскакивает из-за стола и на бегу перекидывается, не заботясь ни о порванной одежде, ни о преграде в виде двери. Перепуганный омега вылетает следом, успевая увидеть, как несётся рыжий волк куда-то далеко-далеко, в лес. Огненное пятно всё уменьшается и уменьшается, и в какой-то момент он замечает вдали машину, дверь которой резко распахивается, выпуская крупную фигуру, на которую и налетает обезумевший омега, с разбегу запрыгивая на альфу. Что странно — альфа не валится на землю после столкновения с громадной тушей. Обнимает скулящего рыжего зверя, радостно дергающего задними лапами, и, кажется, целует в мокрый чёрный нос. До него довольно быстро доходит, что зрелище не для чужих глаз. Шелли неловко отводит взгляд от отрешившейся пары и только тогда замечает, что не так далеко от него точно так же стоит и Байрон. Тоже наблюдает с минуту и, усмехнувшись сам себе, уходит. Наверное, именно это событие затрагивает в душе Мишеля что-то воистину грандиозное. Как будто весь мир резко переворачивается с ног на голову. Всю оставшуюся часть дня он находится в какой-то прострации, попутно снова занимаясь колдовством с плитой, потому что есть всё-таки действительно надо и, как оказалось, не только ему. Готовит и готовит, будто их не двое, а как минимум семеро. Правда, когда заканчивает, вдруг выясняется, что в холодильник всё это не влезает. Но омега чувствует себя настолько вымотанным, что спокойно плюёт на это дело, заваливаясь спать ещё до темноты. А ночью, естественно, встаёт, ну, прямиком в двенадцать, как по будильнику. Поднимается, подслеповато щурясь на яркую луну за окном, и тихонько плетется на кухню, ибо пить реально хочется зверски. Плетется себе спокойненько, тихо как мышка и уже даже к раковине подходит, когда случайно замечает две горящие точки в темноте. Визжит, намертво цепляясь скрюченными пальцами за угол столешницы, прости, господи, так, что у самого уши закладывает. Впрочем, истерика заканчивается так же внезапно, как и началась. На кухне зажигается свет, и омегу с ног до головы одаряют нелестным взглядом, красноречиво оповещающем о недовольстве хозяина, стоящего, между прочим, с бутербродом в зубах. — Чё орешь-то? Небось всю стаю уже разбудил, — бурчит с набитым ртом Байрон, усаживаясь обратно за стол, к красочно расставленным кастрюлям и сковородкам. Есть продолжает вообще без стеснения. К слову, жрёт непосредственно из них, не парясь о лишней посуде, и трапеза, видно, уже подходит к концу, так как наполовину полная кастрюлька осталась одна — остальные девственно чисты. Шелли подотпускает. Шелли шумно выдыхает, прикрывая лицо ладонью, и считает удары разбушевавшегося сердца. В ушах звенящая тишина, разбавленная довольным чавканьем, и, в целом, отпускает уже окончательно. Выхлебывает стакан воды с такой жадностью, будто год в пустыне пробыл, и только после второго валится на стул непосредственно напротив хамоватого троглодита со светоотражающими глазенками и бездонным желудком. Сидят они в тишине недолго, ровно до того момента, как альфа доедает, сыто развалившись на стуле. Смотрит на него уже вообще без доли раздражения, так, как на букашку какую-то. Зевает до вывихнутой челюсти и с явным наслаждением жмурит зенки. — Руки у тебя золотые, Шелли. Готовишь отпад. Шелли не знает, что такое «отпад», но чрезвычайно догадывается, что похвала. Тихонько шепчет каплю смущенное «спасибо» и больше думает о том, что его назвали по имени. Не кто-то там, а Байрон, хам этот, за последнее время обращавшийся к нему как угодно, только не непосредственно папочкой данным именем. — Ну, там тебе ещё осталось, — кивая на холодильник, продолжает альфа. — Ты ешь лучше, а то плакать хочется, на тебя смотря. Совсем ведь тощий. Чарльз вновь широко зевает, чуть морщится и одаривает его сонным взглядом. — Спи иди. Время давно не детское. Выбрасывает руку в воздух на прощание и уставшей походкой плетется до собственной спальни. А Шелли всё думает, что не настолько и отделены Рон и его волк. Есть в нем всё-таки что-то эдакое от «Хосе». **** Следующая неделя проходит как-то быстро. Запоминаются только вечера, где они с Байроном тихо-мирно ужинают вдвоём. То есть они с Роном действительно ужинают вдвоём, даже не «грызутся». Просто потому что после ночного происшествия Байрон взял за привычку приходить домой пораньше и выволакивать его из комнаты, ибо «да ты посмотри на себя, кожа да кости, скоро с голодухи помрешь». Шелли, в целом, это устроило. Ныкаться с приходом альфы он тоже перестал: делом это оказалось крайне бесполезным. Из маленьких, но очень значимых достижений — они перешли на «ты». Ну, то есть он перешёл. Не без «харе выкать, плесенью я ещё не покрылся», конечно, но перешёл. Эдик не появлялся — оно и понятно — но он всё равно где-то в глубине души ждал его каждый день. Ну, тяжело было без лучшего друга, и ладно бы только видеться запретили, так ведь и телефон у него тоже забрали, ибо все прекрасно знали, что, дай ему любое средство связи, отзвонит папочке тут же. Кажется, им всем и правда нужно было время. Просто время свыкнуться с нынешней реалией. Эшли закономерно пропал, но Мишель не переживал. После увиденного… Защемило сердце так, что даже на слезы пробило. Наверное, наконец дошло, что значит «без него я сдохну». Дошло, что значит та самая пара. И стало очень жаль Байрона, которого столь жестоко обделила судьба. Стоило лишь представить, что все, все оборотни находят свое единственное счастье, а Рон… Почему-то виделся темненький мальчишка, смотрящий на сородичей и мечтающий о том, что и у него когда-то будет так же: любовь, семья — и в один момент все мечты рухнули. Это из-за него. Всё из-за него. Вина затопила не то что с головой — Шелли захлебнулся в мерзкой горечи, прекрасно понимая, что, не родись он, Байрон давно уже был бы с любимым омегой, нянчил бы любимых деток. А тут он, чужой человек, за которым ещё и почему-то надо следить, оберегать, защищать. Абсолютно чужой человек, без которого ты просто подыхаешь. Рыдал Мишель долго и много, с чувством, со вкусом заливал слезами подушку, добившись этим лишь того, что разбудил измотанного альфу, которому опять пришлось с ним возиться. Наверное, это и стало причиной, что огрызаться омега перестал совсем. Тяжело было не то что в глаза смотреть — рот не открывался рядом с альфой, задумчиво оглядывающим его скукоженную тушку. Но Байрон ничего не спрашивал, и за это его безумно хотелось поблагодарить. Незачем ему было бередить старые раны и лезть не в свое дело. Уж что-что, а свое место Мишель знал, воспитывали так. — Солнышко! — звонко выкрикивают с порога, а следом слышится возня в прихожей. Шелли, в очередной раз зачаровывающий плиту, выглядывает из кухни и почти сразу напарывается на внимательный взгляд взрослого альфы. Зрительный контакт обрывается спустя считанные секунды ярким рыжим пятном, под локоток утащившим неизвестного мужчину в кухню с такой лёгкостью, будто шкаф два на два — всего-то белая пушинка. Шелли так и застывает с приоткрытым ртом и деревянной лопаткой в руке. — Это Мортис, муженек мой, — с настолько блаженной мордочкой тянет Эшли, что хочется отвести взгляд. Вроде, и ничего такого, но что-то Шелли подсказывает, что всё именно такое. Эш выглядит… сыто. Именно что сыто, будто обожранный сметаной в край котяра, жмется к своему альфе, сам того, кажется, не замечая, притирается… А стыдно становится почему-то Мишелю. Что радует — от убитых глаз, вечно залипающих в сторону леса, и синяков под этими же глазами не осталось и следа. — Приятно познакомиться, — робко улыбается Шелли, рассматривая шкафообразную махину, только сильнее выделяющуюся размерами за счёт тонкого-звонкого Эшли рядом. — А мне-то как приятно, — на редкость добродушно отзывается «махина», заставляя его немало удивиться. — Господи, ребёночек, сколько тебе вообще? — Двадцать один, — смущённо шепчет Мишель и, чуть обождав, добавляет: — с половиной… — Ну, раз с половиной, — задумчиво кивает Морти и спустя секунду уже давит улыбку. — Боже ты мой, я не представляю, как Рон собирается тебя… гм… любить. — Что? — Ну, любить, — заметно нервно дергается Эшли и тут же обречённо стонет, прикрывая лицо ладонями. — Ты головой-то думай, что говоришь. — А что? У меня, между прочим, те же проблемы были. Ты, когда мы обручились, вообще только-только совершеннолетие перешагнул. Я себя педофилом чувствовал, ей-богу. А ему в половину меньше! — Что-то тогда я этого не замечал. — Ну, устоять было тяжело, особенно перед таким нимфеткой. — Это ты меня нимфеткой назвал? Ты не охренел там, случаем?! — Ну-ну, я же не в плохом смысле. Просто, знаешь, несло от тебя… кхм… абсолютно половозрелым омегой, вот. Да и вспомни, как ты себя вёл. — Я любил тебя, идиот! Естественно, я хотел!.. — Эшли мгновенно затыкается, глотая невысказанное. Вспоминает, где они и с кем. Вспоминает, что время и место чуть-чуть не те, чтобы можно было привычно переругиваться между собой. — Чёрт… Прости, Шелли, правда, я немного увлёкся. Мы, собственно, чего пришли… Я уезжаю, солнце. Мне бы очень, очень хотелось остаться с тобой, но это, к сожалению, невозможно. Ты… Если вдруг что, только скажи Рону — мы тут же приедем. Даже если он сам тебя обидит, всё равно говори. Пусть только попробует не передать мне! А потом, может, попозже приедете к нам. Мы вас всегда ждём, особенно тебя, малыш. Ты только не плачь, ладно? — рыжик тихонько всхлипывает и кидается обниматься, перегибаясь через стол. — Всё у вас наладится, я верю в это. Ты обязательно будешь счастлив, солнце. Ты достоин этого. Эшли ещё долго нежничает, осматривая его влажными глазами, и всё никак не может уйти. Не то чтобы Шелли этого хочет… Нет, совсем не хочет. Прощаться неожиданно тяжело, будто кусок от сердца отрывают. Утаскивает неугомонного омегу, в итоге, только его супруг. — Никогда не держи всё в себе. Рассказывай ему, ладно? Поверь, так будет намного лучше, — шепчет Морти на прощание, и вскоре парочка всё-таки покидает его. Мишель долго не может понять, к чему эти слова. Он и так многое рассказывает Эшли. Там и рассказывать иногда не надо: всё знает этот взрослый омега. Только потом, уже ночью, перед самым сном, доходит, что говорил альфа не о собственном супруге, а о нем. О нем, кто снова задержался и снова хомячит в темноте. Он слышит. Тяжело не слышать лязг вилки о металлическую кастрюлю в полной тишине. Омега чуть мнется. Честно говоря, даже с нынешними, вроде как, «налаженными» отношениями с Байроном всё равно тяжело. Им просто тяжело вместе, и с этим ничего не поделаешь. Но слова Мортиса цепляют, и кажется уже неправильным не прислушаться, поэтому Шелли тихонько поднимается с постели и идёт к своему личному волку. Рон, как и всегда, слышит его издалека — на подходе к кухне ему прилетает «чё не спишь?» и следом включается свет. В карих глазах усталость. Дикая, дичайшая усталость, вымотанность той степени, когда уже тупо смотреть больно. Шелли обмирает. Сердце неожиданно откликается с бешеной силой, и он почему-то принимает это на свой счёт. Будто он виноват, что Байрону так хреново сейчас и всегда. Ещё не довелось видеть этого альфу счастливым. Улыбающимся — да, смеющимся — пожалуйста, но совсем ведь не счастливым. Это видно. По глазам, по действиям, по лицу. Особенно по глазам. Когда Рон смеётся, глаза не смеются совершенно. Тех самых маленьких привлекательных морщинок вокруг них не появляется совсем. Шелли понимает, что надо, действительно надо поговорить. Время не то — это и дураку понятно — но вся решительность спадёт, если не через минуту, то к завтрашнему дню точно. Омега привычно уже усаживается напротив, подпирая ладонью подбородок, и тяжко вздыхает, прежде чем заговорить. — Мне кажется… Кажется, будто это я во всем виноват, — негромко, но с долей уверенности выдает Мишель. — Я знаю, что никакой вины на мне за это нет, знаю. Знаю, что просто… так вышло и мы ведь… Никто не виноват, да? Но мне тяжело, и с тобой тяжело, и всегда, всегда тяжело. И видеть тебя таким… больным, господи, тоже ужасно. Рон внимательно смотрит на него, домучивая пятилитровую кастрюлю. Наконец доедает, сыто вздыхает, прикрывая глаза, и слегка усмехается сам себе. — Знаешь, сколько мне лет? Сто шестьдесят девять, Мишель. Ты не самое худшее говно, что случалось у меня в жизни, поверь. Уж кому-кому, а тебе, по-моему, вообще париться насчёт всей этой ситуации не стоит. Вреда я тебе не причиню — в этом можешь не сомневаться. Насилием тоже заниматься не хочу. Эдгар наверняка многое тебе рассказывал и, да, большинство из этого правда. Но, сколько бы времени ни прошло и сколько бы ни бушевал мой волк, я тебя не трону. Никак, никаким образом, пока ты не дашь адекватное согласие. Я взрослый альфа — у меня давно из интересов только пожрать, поспать и опять решать проблемы. Я уже ничего не хочу. Мне не плохо и мне не хорошо, мне нормально. Я много знал таких омег, как ты: добрых, невинных, сострадательных. Я не вижу в этом ничего дурного конкретно в твоём случае, даже поддерживаю такую инициативу, но мне не нужна помощь. — Но я же… я вижу… — Что видишь? Что я устал? Да, я устал. Мне тяжело с волком: у нас с ним временно расходятся интересы. Но я сам виноват. Пару не то чтобы выбирают, да, однако никакая это не судьба. Никто за нас не решает, иначе пришлось бы искать пару на другом конце света. Но так ведь не происходит, да? Они все вот они, рядом, потому что если бы мне не нравилась твоя внешность или твой запах, или даже твоё поведение в тот момент, никакого запечатления не произошло бы. Шелли упрямо машет головой, глотая подступающие слезы. — Ты ведь не хотел, это… это случайность. — Это больная любовь, больная зависимость, как патология. И тяжело тебе общаться со мной тоже поэтому. Хоть ты и человек, но обратная связь есть, слабая, но есть. После первой течки и феромоны начнёшь свободно ощущать, тогда, наверное, поймёшь, что тебя тоже ко мне тянет, оттуда все твои переживания и эмоции. — И что? Предлагаешь… предлагаешь оставить всё так?.. — Тоненький всхлип обрывает речь, и Шелли отчаянно жмурится, чувствуя обжигающие дорожки на щеках. — Я хочу… хочу помочь. Не бывает же так, чтобы совсем ничего… — Убить меня сможешь? Нет? Тогда разговор закрыт. — Не смей! Не смей так говорить! — О-о, может, полюбить меня сможешь? Вот так, чтобы навсегда, чтобы без права выбора, по-настоящему. В тебя ничего не стоит влюбиться. Я навсегда запутан только в твоих волосах, Мишель. Думаешь, сможешь так же? — Да почему нет?! — срываясь на хрип, выкрикивает омега, одаряя его жалобным взглядом. Байрон тяжко вздыхает, устало потирая переносицу. — Потому что, Мишель, даже если это произойдёт, то продлится явно не столь долго, как мне бы того хотелось. У людей часто меняются интересы и чувства в целом, какие бы хорошие они ни были, и если сейчас я подыхаю без тебя чисто физически, то… Ты хоть представляешь, что будет со мной в таком случае? — Ты ошибаешься. Ты очень, очень сильно ошибаешься, — глотая слезы, упрямо машет головой Мишель. — Мне хватает дерьма в жизни. С головой, блядь. Больше положенного, увольте, не хочу, — альфа поднимается из-за стола, склонившись к нему ближе, и голос становится тише, но совсем не мягче. — Прости, что так грубо. Я не хотел тебя обидеть. Просто всё именно так, как я сказал.