Весеннее наваждение

Он смотрит на него и понимает: ему подсунули эльфа. Первым оборотнем станет, кто не только видел, но и трогал это сказочное создание. Что ушки не такие — это мелочи. Что привычные лук и стрелы он своему эльфу даже в руки взять не позволит — уж тем более. Его сказочное весеннее наваждение, господи… Наверное, только сейчас настолько чётко и ясно понимает, что, будь у него выбор относительно личности пары, выбора всё равно не было бы. Шелли у него один, такой один, а другого и не хочется. И, как желал того всего-ничего назад, свои чувства он бы никому не отдал, даже если бы эльф был, в итоге, не с ним. Держит его маленькую ладошку, и всё вокруг кажется таким нереальным. Как будто не с ним. Ну не бывает же так, у него точно не бывает. Такой… сказочный. Роскошная белоснежная коса на плече и не менее роскошный, не менее белоснежный костюм с кокетливой голубенькой бутоньеркой, которую так тщательно выбирал папочка его омеги. На секунду ему думается, что, будь живы его родители, они бы точно были рады, папа бы точно плакал, как плачет сейчас и средний Одли, безумно, к слову, похожий на его наваждение. Но больше ни о чем думать не получается. Перед ним сказочный эльф с розоватыми щечками и блестящими глазами, с волнением смотрящий прямо на него. И видно, что регистратора, зачитывающего брачную клятву, Мишель тоже совершенно не слушает, только букетик свой теребит. В какой-то момент Рон просто замечает, что стало слишком тихо, что все, включая того же регистратора, выжидающе глядят на них, и выдаёт твёрдое спокойное «да». Шелли, вырвавшись из транса, тоже к чему-то выпаливает «да», перебив дедульку. Тот удивлённо смотрит на омегу из-под очков, но, в итоге, лишь пожимает плечами. — Молодожены, можете скрепить свой брак поцелуем, — качая головой, наконец даёт разрешение дедуля, и зал мгновенно взрывается со своим «горько!», что лишь сильнее выбивает из колеи растревоженного о-жениха. Он мягко улыбается, склоняясь к боязливо зажмурившемуся уже мужу, и, прикрыв тому уши ладонями, нежно касается чувственных губ. Мишель в его руках вздрагивает и широко распахивает глаза, когда он отстраняется. Публика заметно расстроенно пытается подбить на продолжение «банкета», ну, не устраивает их такой вот чмок, но Байрона это мало волнует. Не хватало ему ещё, чтобы перепуганный таким грандиозным событием в своей жизни омега хлопнулся прям тут в обморок. Он даже успевает выпрямиться и бросить строгий взгляд в сторону одного из главных «подбивал», на что рыжий «шарик» лишь высовывает язык, как его тянут за шею обратно и вставший на носочки Шелли целует его уже сам сначала в губы, а потом куда придётся, осыпая лицо мелкими трогательными поцелуйчиками. Отстраняется Мишель тоже сам и смущённо, но уж очень довольно глядит на него из-под светлых ресниц. — Ты потрясающий, — шепчет альфа, прекрасно чувствуя, как и у него начинают дрожать руки. — Я люблю тебя, Мишель. Я тебя обожаю. Шелли быстро чмокает его в нос и тут же уносится куда-то вместе с папочкой и остальной толпой омег. Он крепко жмёт руку подоспевшему Морти, принимая поздравления, треплет обоих племяшек по макушке, расспрашивая про сладких омежек, на которых те явно заглядываются. Смеётся вместе с отцом шебутного семейства и внимательно слушает про подглядывания за омегами у реки. Кивает так глубокомысленно, полностью поддерживая такую инициативу и даёт всяких-разных советов, что прокатывали в его пубертате. Пацанята, конечно, быстро находят себе другое развлечение, там такой возраст, когда с взрослыми, безусловно, интересно, но куда интереснее облапать взглядом или даже руками зазевавшегося красавчика. А племяшки-то — альфочки с теми ещё характерами… Когда оба-то родителя малёк припизднутые… Благо, что хорошо выдрессированные отцом. — Вы зачем их из стаи-то вывезли? — с приклеенной улыбкой спрашивает Чарльз. — Не дай бог щас припрутся с человечками под боком и скажут, что это, мол, пара. Вы что делать-то будете? — Плакать. Будем плакать, Рон. Я их брать не хотел. Невысказанное «но» так и зависает в воздухе, потому что оба и так знают, что это за «но». Морти их брать не хотел, но против беременного Эшли не попрешь вообще. Самое безобидное — слезы крокодильи пустит и думай, что с ним делать, нервничать-то в положении нельзя. Альфий вздох звучит в унисон и прерывается на середине громким визгом слабой половины толпы. Оба переводят взгляды на звук и застают равно тот момент, где летящий букетик его мужа наконец ловят. Тишина мгновенно воцаряется просто гробовая, а виновник, поняв, что его уже запалил тот, кто не должен был, по инерции давит из себя улыбочку. — Что-то я не понял… Ты зачем там стоял? — с леденящим спокойствием произносит Мортис, скрестив руки на груди. — А? Ну-у… Просто так. Хихикает ещё, зараза, окончательно выбешивая мужа. — Просто так?! Побойся бога, Эшли, у нас двое детей, а с третьим в животе ты ищешь себе нового мужа?! — И что? — И ЧТО?! — Ну, не ссорьтесь! — улыбается его наваждение, пытаясь хоть как-то разрядить обстановочку. — Давайте я переброшу букет, делов-то. Всё начинается по новой. Толпа омежечек снова жадно глядят на чуток потрепанный букетик, только надутого Эшли с действительно большим уже животом теперь утаскивают из этой толпы за шкварник. Секунда — визг омежечек, а затем все вновь пораженно затихают. Слышится громкое «апчхуй», и он наконец видит будущего о-женишка. Ну, по Эдгару трудно сказать, что он вообще понимает, что поймал. Видно, на голых рефлексах словил летящий в него предмет. Смотрит так удивлённо на гортензии в своих руках, а потом поднимает взгляд на хихикающего Мишеля и обиженных омег. — Ой… Теперь ржут и альфы. **** Уже вечер. Хороший такой вечер, когда ближе к ночи. Эшли вместе с его семейством они с младшим Миллзом только-только проводили — ну, один беременный и двое детей, там тяжело за ними весь день присматривать, вот и Морти уже сдался — и, вернувшись к банкету, Мишеля больше не обнаружили. — Ой-ёй-ёй… — шепчет Эдгар, закрывая рот ладонью. — Жди подвоха, Рон, жди, блядь, подвоха. Кивает в сторону притаившихся в дальнем уголочке родственничков, но ему и показывать не надо, он уже их заприметил. Стоят, шепчутся омежечки, а, зная среднего Одли… — Там, по-моему, легче будет в лоб спросить, что ему папка насоветовал. — Думаешь, расскажет? — скептически хмыкает Миллз, с удовольствием прикурив прям в помещении. — Это же секре-е-етики. — То-то и оно… Ждут они так ещё пару минут, пока омеги не замечают на себе взгляд. Блаженный папуля первый отходит от шока, а Шелли, видно, в панике думает, что он их разговорчики подслушал. Ну, он бы, может, и подслушал, но и его способности не безграничны. В таком шуме даже то, что говорит Эдгар, он разбирает только благодаря волчьему слуху. В общем, мужа ему быстренько возвращают с самой любезнейшей улыбкой типа той, с которой родители за спинами своих дитяток говорят: «Кастрирую и кулак в жопу засуну, если хоть один волосик с его светлой головушки решит её покинуть». Мишелюшка сразу усаживается ему на колени, где и сидел весь вечер с того момента, как бахнул бокальчик шампанского. Ну, не развезло, конечно, но навеселе. Обнимает его за шею и касается своим лбом его. Улыбается так искренне, который раз за день чмокая его в губы. Целует и целует весь день, будто пытается этим восполнить тот промежуток времени, когда сделать этого не мог. Ну, некомильфо же до свадьбы. Ежедневно кончать от его пальцев и языка в попке, уже научившись более чем хорошо отдрачивать ему в процессе, — верх целомудрия, а поцелуи — это фу, это не для невинного омеги. — Давайте-давайте, голубки, идите, я прикрою, — лыбится Миллз, прекрасно понимая, что оба уже наскакались за целый день. Рон благодарно кивает, прям так и подхватывая своего мужа на руки. Муженек хихикает и снова, снова его целует. Идти относительно недалеко. Краткая поездочка на лифте, и вскоре они уже в снятом заранее номере. Каким бы пьяненьким, каким бы весёлым и непринуждённым ни был Шелли, он всё равно чувствует, что того натурально трясёт. Всё его мальчик понимает. Первая брачная ночь как-никак. — Рон, — шепчет, цепляется за него, стоит только оказаться на кровати. — Тише ты, Шелли, ты чего? — улыбается, сам целуя мужа — господи, как звучит-то правильно — в лоб. — Нам необязательно проводить эту брачную ночь. Хочешь — пойдём поваляемся в джакузи, шампанского выпьем и ляжем. — Нет, — даже как-то обиженно отзывается омега, всё не отпуская его. — Мы должны… ну, заняться… этим. — Чем заняться? — тщетно давя улыбку, спрашивает альфа. — Рон! Не издевайся! — Не-ет, так не пойдёт. Даже произнести не можешь, а уже хочешь. Рановато значит, рановато. — Неправда! — Что неправда? — Всё неправда! — Да ну? А кто это такой умный, скажи-ка мне, пожалуйста, тебя надоумил? — О чем это ты? — О том, что раньше ты несильно-то и рвался к этому ужасному сексу, да, детка? Да-а, мой хороший, опять щёчки у нас красные, — усмехается, легонько щелкая сконфуженного омежечку по носу, и перекатывается на другую сторону постели, хватая с тумбочки то самое шампанское. — Кто надоумил, я тебя спрашиваю? — Никто, — бурчит надутый человечек, отворачивая от него свою мордочку. — О-о, ну, раз никто… — снимает пробку с громким чпоком, от которого малец под боком вздрагивает, и отпивает с горла. — Мишель, послушай меня, пожалуйста, ладно? Я хочу, чтобы первый раз у тебя запомнился чем-то приятным, понимаешь? А не так, что тебе там понарассказали, что альфы без этого не могут, и ты решил терпеть. — Всё не так… Байрон усмехается, отставляет бутылку обратно и резким движением подминает омегу под себя. Чего стоят только расширенные в ужасе глаза… — Не так? Тебя трясёт от страха, малыш. Шелли под ним тихонечко всхлипывает, а серебряные глаза наполняются слезами. — Ну-ну, Шелли, не плачь. Это нормально, что ты боишься. Я бы на твоём месте тоже боялся. Скажу тебе честно, бояться там, на самом деле, нечего, но я хочу, чтобы ты делал это добровольно, а на это нужно время. Может, мы домой завтра приедем, а ты мне скажешь: «Я готов». Ты столько сегодня нервничал, столько перенёс и очень устал, — стирает солёные слёзки с нежных щек большим пальцем и как дурак улыбается. — И, прошу тебя, ни Эшли, ни папу лучше в таких делах не слушать: это наше, это личное, мы сами разберёмся. — А как… как это делать? Ты мне расскажешь? Рон уж очень тяжко вздыхает. Одно дело просто неторопливо заласкать свое наваждения и аккуратненько вставить, а вот объяснить… — Там много разных способов есть, но, в целом, весь процесс состоит в том, чтобы я, — тычет пальцем себе в грудь на всякий случай и судорожно подбирает слова, — засунул свой член в твою попку. Удивление в глазах омеги словами не передать. Смотрит на него как на душевнобольного и тихо интересуется зачем, собственно. — Ну, смотри… Чтобы у тебя в животе появился ребёнок, я должен каким-то образом поместить к тебе в животик свои гены, правильно? Мишель утвердительно кивает, видно, пока улавливая суть повествования. Рон снова чувствует себя педофилом. — В животик можно попасть только через твою попку, а в той белой жидкости, что вытекает из моего члена, содержатся мои гены, понимаешь? Мишелюшка вновь кивает и, видно, призадумывается. — Вот оно как… — шепчет с таким просветленным видом, будто понял суть самого бытия. — А это будет так же приятно, как и массаж? — Даже ещё лучше. — Ого… Это… Так вот почему ты говорил, что этим просто так занимаются… Мы тогда тоже будем просто так заниматься? — Ну, если захочешь. — Захочу, — улыбается так радушно и тут же подскакивает с постели. — Нам так тоже надо. Подожди, я сейчас. Уматывает куда-то в ванную и даже слышно, как щёлкает замок. Альфа неторопливо раздевается, с наслаждением снимая парадный костюм и галстук, и всё думает, что, в целом, не так уж и плохо вышло. Шелли в этом плане очень умненький мальчик. Шелли в этом плане уже спокойно принимает в себя три пальца до самых костяшек и охотно насаживается на них сам. Волноваться-то ему незачем, даже особо и растягивать омегу не надо, ибо только сегодня утром у них уже был «массаж». У Мишеля явно выработался рефлекс возбуждаться при виде его стояка, поэтому его утренняя эрекция с некоторых пор всегда сопровождалась «массажем». Мишель вообще такие истерики закатывал, если не дай боже отказать ему в удовольствии… Сначала с умильной мордашкой канючил, выпрашивал, а, если обстоятельства складывались так, что это не работало, что случалось, к слову, всего пару раз, начинал откровенно ныть и капризничать. Ну, избаловал он своего омегу и не сказать, что жалел об этом. Из приятных мыслей его вырывает крайне внезапно и крайне неприятно, потому что чуткий нос улавливает запах крови, крови его мужа. Возле двери оказывается просто мгновенно. Дёргает за ручку, вспоминая, что та заперта, и тут же с грохотом стучит, всё ещё надеясь, что ему показалось. — Мишель! — Ч-чего? — Ты чем там занят?! — Купаюсь. — Поранился?! — Нет. Он делает глубокий вдох и выдох, стараясь успокоиться, но делает только хуже, потому что нос окончательно забивает лишь металлическим запахом. — Дверь открой, иначе я её выломаю. Мишель как умный мальчик к словам его прислушивается, и, стоит только щёлкнуть замку, Рон сам распахивает треклятую дверь. Омега, абсолютно, к слову, нагой, испуганно смотрит на него, хлопая огромными глазками-блюдцами, но его это в данный момент мало волнует. Пробегает взглядом по всему телу и, не найдя ничего опасного, разворачивает того к себе спиной. Вот там и поджидает сюрприз. — Это… откуда? — спрашивает, видно, настолько серьёзно, что Шелли даже врать не пытается. — Папа сказал, что перед этим надо побриться, и я… — Больше никогда не смей делать что-либо со своим телом без моего ведома, — раздельно произносит альфа, бегая взглядом от ранки к ранке на белоснежном загривке. — Это ясно? — Ясно… Омега весь как-то скукоживается. Он склоняется к раненой шее и аккуратно зализывает мелкие порезы. Благо, что слюна и обезболивающим, и заживляющим эффектом обладает. Шелли молчит и лишь чуток ёжится то ли от неприятных ощущений, то ли от чего-то ещё. Рон заканчивает довольно быстро и без слов подхватывает муженька на руки, чтобы вновь перенести на постель. — Дурной ты, — вздыхает, опуская хрупкого мальчишку на мягкое одеяло. — Что тебе там брить-то, м? Пушок свой беленький? — Но папа сказал, что волос не должно быть вообще… — Вообще? Ну, давай тогда налысо тебя побреем. На голове их знаешь сколько у тебя? — Да нет же. В паху и на позвоночнике быть не должно. — Господи, какой ужас… — вновь вздыхает альфа, аккуратно поглаживая зажившую уже шейку. — Ладно, в паху и у нас некоторые омеги бреются, хотя у большинства волос, как и у тебя, нет почти. Но дорожку-то на холке зачем трогать? — Ну… надо. — Мишель, я, конечно, не то чтобы в праве тебе запрещать делать что-то со своим телом, но, если тебе интересно, мне больше нравится так. — Правда? — спрашивает так любопытно и даже головушку к плечу склоняет. — Безумно нравится всё в тебе, а твой пушочек я обожаю особой любовью. Шелли умильно хихикает и тянет его за шею к себе, за поцелуем. — Открой-ка ротик, буду учить тебя целоваться по-взрослому. — По-взрослому? — Да, детка, это приятнее. Обводит кромку пухлых губ и, глядя на волнительно замершего омегу под ним, вовлекает того в неторопливый нежный поцелуй. Держит остренький подбородок и проникает языком в сладкий рот, едва ли не вылизывая его всего с привкусом ландыша. Везде такой… ландышевый. Втягивается сам ландыш довольно быстро: пытается повторять, робко и неумело, но очень старательно. А, когда он отстраняется, поднимает на него взгляд, полный небывалого восхищения. — Я хочу ещё. Всего хочу. — Успеется. А теперь, будь добр, лежи и получай удовольствие, договорились? Мишелюшка торопливо кивает и всё равно остаётся напряжённым. Всё равно переживает, что он более чем хорошо понимает. Спускается к острыми плечикам, целует неспешно бархатистую кожу и сдерживает довольную улыбку, когда Шелли по привычке открывает шею, подставляясь любимым местечком под подбородком. Рон целует и там, получая тихий стон в благодарность. Особо долго на одном месте не задерживается, ибо омега хоть и растекается в его руках, но по лицу видно: думает, накручивает себя, а это пресекать надо сразу. Благо, что все эти тревоги на способность его омеги возбуждаться не действуют, поэтому, когда он касается заветного прохода, тот уже влажный. Проталкивает сначала один, потом почти сразу и второй палец, целенаправленно лаская омежью простату, и снова целует своего эльфа, пытаясь успокоить хоть как-то. Эльф в процессе, впрочем, охотно участвует и к привычным ощущениям в своей попке относится самым положительным образом. Во всем идёт ему навстречу и также легко принимает и третий палец. Беззастенчиво стонет ему в рот и с упоением тянется за новым поцелуем, всё трогая языком его клыки, маленький фетишист. Он понимает, что действовать надо сейчас, что боль будет в любом случае, что ещё чуть-чуть и Мишель тупо кончит. Приспускает боксеры, освобождая каменный стояк, и приставляет налитую головку к всё такой же розовой, всё такой же прелестной дырочке. Шелли, честно сказать, не особо осознает, что происходит, поэтому, когда альфа слитным движением входит сразу наполовину, издаёт задушенный всхлип и застывает, в ужасе смотря на него. — Б-больно, — шмыгает носом, судорожно цепляясь за его запястье. — Рон… Это больно. — Терпи, малыш, — шепчет, успокаивая то ли омегу, то ли себя, потому что прекрасно чувствует: если он сейчас не начнёт двигаться, взорвётся либо он сам, либо его член. — Скоро станет лучше. Сжимает его, су-ука, так сладко, что, кажется, кончить можно просто от этого ощущения. Делает пробный толчок, входя полностью, и получает громкий вскрик напуганного мальчишки. Дрожит под ним, слезы глотает и дышит через раз, жмуря красивые глазки. Да, Байрон в который раз чувствует себя педофилом, но теперь хотя бы заслуженно и теперь ни капли не жалеет. Насколько может осторожничать, настолько и осторожничает, раздвигая тесные стенки. Обхватывает его со всех сторон там, внутри, словно отпускать не хочет. Всё ещё жмурится, но всхлипывает уже поменьше. Не так долго, к слову, проходит, прежде чем Мишель ловит ту самую волну. Как только этот малец понимает, что ему действительно приятно, разом становится другим человеком. Сам, интуитивно обвивает стройными ножками его талию и прогибает красивую спину, выставляя всего себя на показ. Стонет, запрокидывая голову, и всё цепляется за его руки, плечи. Зна-ает, что его хотят, что им любуются, что руки у него, у Чарльза, дрожат из-за чего-то, блядь, настолько грандиозного по отношению к своей паре, что… Особо сдерживать себя уже не видит смысла. Не грубит, конечно, и не дай боже не впускает волка в это дело, но трахает, с оттягом, с пошлым хлюпаньем из расхристанной дырки, с невероятным наслаждением трахает своего мужа. Мишель и здесь чудеса выдержки не проявляет, он чувствует: кончит вот-вот. Выходит, задерживаясь на лишние секунды, чтобы пронаблюдать, как медленно сомкнется растянутое колечко мышц, из которого тут же ручейком потечёт смазка, и, подначиваемый капризным нытьём омеги, ставит того раком. Упирается головкой в уж очень ждущий его проход, склоняясь к самой холке своего наваждения, лижет широким мазком языка и трется о сжимающуюся дырку, провоцируя всё больше недовольства нетерпеливого омеги. — Рон! Ну, я хочу-у-у! Хочу! Пожалуйста, пожалуйста, Байрон, мне надо! Елозит своей попкой, всё пытаясь насадиться сам, но хер, собственно, там. Скулит, опуская голову, и, боже ты мой, тянется приласкать себя самостоятельно. Байрон, конкретно ошалев от такого поворота, легонько шлепает по наглым пальцам, и поворачивает лицо сбрендившего омеги к себе за подбородок. — Пожалуйста, — всхлипывает со слезами на глазах, продавливая к чертям всю жалость. — Я хочу тебя пометить, — серьёзно говорит альфа, глядя на слишком возбужденного мужа, которого — уж он знает — впервые оставили в таком состоянии. — Да! Да, только!.. Пожалуйста… Он бы точно посмеялся с этого, не будь сам безумно возбужден. Поэтому, когда наконец входит, блаженно вскрикивает не только Мишель, но и он сам хрипловато стонет в изящную шейку, не в силах остановить двигающиеся сами по себе бедра. Натурально долбит своего эльфа, захлебывающегося в удовольствии. А потом просто чувствует, что всё, пора, и, чуть примерившись, прокусывает омежью холку до крови. Мишель вновь вскрикивает и плавно скатывается на тихий вой, оглушенный и ярчайшим оргазмом, и ощущением той связи, что даёт метка. Альфа убирает клыки, слизывает проступившую кровь и расцеловывает собственный укус, тоже, к слову, нехило торкнутый всей ситуацией. Умалишенный, и правда умалишенный… Как подотпускает, выходит, не дожидаясь узла, с сожалением покидая объятия теплого нутра, смотрит на собственную подтекающую сперму и валится спиной на постель, крепко вжимая в себя своего, уже абсолютно точно своего мужа. Штормит и потряхивает его, матерого волка, который, если уж быть честными, чего только ни перепробовал в сексуальном плане. Просто из-за того, что с ним, из-за того, что со своим наваждением, тихонечко свернувшимся клубочком у него под боком. Он тянется за одеялом, накидывая на мелко дрожащего омегу, и обнимает того обеими руками, утыкаясь носом в растрепавшуюся косу. Дышит своим ландышем, наконец начиная успокаиваться. Мишелюшку, видно, тоже потихоньку отпускает. Крепко обнимает его в ответ, насколько позволяет ослабевшее тело, и щекотно сопит в его грудь. — Всё хорошо? — негромко спрашивает Байрон, уложив подбородок на чужую макушку. — Да… Мне очень понравилось. Потом… надо будет ещё. — Нет-нет-нет, Шелли, на сегодня хватит. — Я не про сегодня, — зевает сладко-сладко и также сладко причмокивает, прикрывая глаза. — Я про жизнь.