Весеннее наваждение

Ещё только март, хотя и близящийся к концу. На улице градусов десять, может, и того меньше. Сложно вообще ориентироваться, когда в минус пятнадцать спокойно гоняешь по родной стае с голым торсом. Хотя омег, между прочим, принято одевать. Наверное, сия мода связана больше с врожденной природой собственника у альфы, ибо омеги, конечно, слабее и, конечно, мёрзнут больше, но не так уж и намного. Эшли, к примеру, только прошлой зимой закапывался вместе со своими мальчишками в снег по уши, будучи в одной лишь футболке и труселях. Ну, приспичило им поиграться, пока Морти не видит. Зато счастливые какие были… Многие стереотипы об омегах слегка преувеличены. Тот же Эш в драке с лёгкостью уделает резвый молодняк. Со взрослым альфой ему, безусловно, не тягаться, но не далее, чем полгода назад он загнал до полного изнеможения какого-то выскочку из столичной стаи, получив после конкретный нагоняй от супруга, втайне безумно гордящегося им, ибо Мортис действительно едва сам не родил, когда узнал, что его омеге могли навредить. Как Морти его поймал с весёленьким-то инстинктом у непомеченных омег драпать в течку — тот еще вопрос. Хотя, признаться, как бы эффектно ни выглядел Эшли и какой бы невероятной скоростью ни обладал, он всё-таки омега и всё-таки омега вожака, поэтому, по чесноку, думается, вряд ли он пробежал хоть сотню метров. Нагнали, вероятнее всего, сразу и сразу же подмяли под громадную тушу, а там уже дело за малым. Вспоминается всё это не то чтобы к чему-то, просто чуток боязно за одного омегу, одетого лишь в пальтишко с обернутым вокруг шеи, газовым шарфом. Сидит себе, косы плетет, а в них ещё и первые цветулечки попутно запихивает. Греется одним лишь пряным глинтвейном, который сам и сварил по особому папиному рецепту. Удивительное дело! И наблюдать за этим, развалившись на молоденькой травке, едва ли не приятней качественного траха и отпадной дури вкупе. С Шелли, впрочем, всегда так. Мишель тоже, несмотря на омежью сущность и мягкость своего характера, довольно силен. Не в плане, конечно, физической силы, но никто почему-то не задумывается о том, чего стоит как минимум прощать всех и каждого. Ты ему срёшь в душу, а он тебе «спасибо»! Порой даже жутковато становится. Мишель ведь тоже не ангел, ему тоже больно и обидно. Он абсолютно ничем не отличается от любого представителя разумных, ему тоже нелегко прощать. Нелегко, совсем уж не легко, к примеру, доверяться из раза в раз, верить, давать второй, третий, пятый шанс. Мишель умный малый, умный и всё понимает, хотя чаще всего ничего не слышит и не воспринимает, находясь где-то там, на своей волне. Но ведь никто не безгрешен, да? Чего стоит его упорство в делах добродетели, чего стоит его бесстрашие, смелость и слезы? Последнему особенно хочется обзавидоваться, ибо, ну, кто вообще имеет право столько плакать? Даже ранимые по природе омеги часто прячут слезы, а этот, вон, рыдает и, если б мог, конечно, положил бы на всех свой скромный, но наверняка по-омежьи красивый член. Сколько раз этот маленький человечек прощал только его… Страшно представить. Одну из самых непростительных его ошибок вспоминать даже не стыдно, а просто мерзко. Он себя повёл просто омерзительно. И с кем? С Шелли, со своим любимым младшеньким. Признаться, в силу некоторых обстоятельств романов долгих он практически не имел, то есть… имел, конечно, но в сравнение с общим количество их число казалось незначительным. Это был один из них, из тех редких, и это был альфа, человек. Ну… есть в этом некая изюминка, что очень быстро завлекла. Чего стоила только тугая и абсолютно сухая задница, чего стоила жгучая страстность и полная вседозволенность… М-м-м, как сладко было трахать этого паренька, вымещая на нем всю свою дикую натуру. Никаких ограничений, альфа же, вытерпит, не сломается. Да и сам он был классный, реально классный. Мозги особо не ебал, щурился иногда хитро и самодовольно усмехался, стоило лишь подать повод для ревности. Себя отдавал с душой, что подкупало пуще прочего, и денег никогда не просил, хотя, в целом, брать не брезговал. Семь. Они встречались семь гребаных месяцев и уже даже жили вместе! С ним, блядь, жить, которого вытерпеть может лишь Шелли! С ним! Всё так, в общем-то, мило было… Он же даже серьёзно остепенился, хотя особо этого не показывал, ну, мало ли… Мало ли. Вот именно что «мало ли». Когда Мишель впервые сказал, что ему кажется, будто его распрекрасный бойфренд как-то странно на него, омежечку сладенькую, на тот момент всего семнадцатилетнего ребёнка, посматривает, он его высмеял. Ну, взял и высмеял разыгравшееся воображение друга. Он никого и никогда из своих пассий не знакомил с Шелли, никогда, ибо не считал нужным выставлять на показ всех блядей, а тут… Семь месяцев вместе, семь кайфовых месяцев, за которые ни разу не пришлось усомниться в партнере. Появлялся он теперь всегда с ним, ибо, ну, как же без него-то, бойфренда? Одли молчал ещё некоторое время, а потом вновь поднял сию нелицеприятную тему, правда, говорил уже не о странных взглядах, а о странных намеках. Он даже разозлился тогда. На Мишеля разозлился. Хлопнул дверью и ушёл, чтобы ровно через неделю услышать от друга тревожное «он пристаёт ко мне». Там уже, конечно, не выдержал: первый и последний раз так орал на этого омегу, обвиняя во всех грехах, в частности в попытке их разлучить. Обиделся страшно и дулся целую неделю, не отвечая на звонки. Сдулся, правда, довольно быстро. Стыдно что-то стало, ну, Шелли ведь маленький, мало ли не понимает там чего-то… Пришёл, значит, мириться. Пришёл… Появись он минутой позже, драгоценного Мишелюшку уже бы опорочили. Не в самом хреновом смысле, но первый поцелуй его младшенького достался бы ублюдочному выродку. Там как-то очень быстро вся «любовь» испарилась, и природа в очередной раз доказала: против инстинктов не попрешь. Потому что это был альфа, а волк его воспринимал альф только в роли соперников. Как-то так он и вырвал хребет своей «любви», благо, что Мишель, зареванный и дрожащий как осиновый лист, ни черта не видел. Именно после сего случая в глаза он омеге смотреть больше не мог. Сам, собственными руками почти подложил под проблядь… Долго, очень долго всё «забывалось». Не меньше года Шелли терпеливо и упорно доказывал, что надо двигаться дальше. Не столько даже про «любовь», сколько про гребаное омерзение к себе. И за это Мишелю тоже хочется как минимум расцеловать ноги, ибо помог же, правда помог ценой целых океанов слез и убитых нервов для себя. Мишель сильный. Сильный мальчик, несмотря на натуру домашнего омеги. Такому, как этот цветочек, буквально уготовано наводить домашний уют и растить замечательных деток. — Тише, — шепчет ангелочек, стоит ему слабо дернуться, почувствовав прикосновение. Аж кончик языка высовывает от усердия. Делает там что-то, копается в его волосах, преспокойно усевшись на широкую грудь. Эдичка расслабляется, довольно прикрывая глаза. Даже паранойя, развившаяся из-за Чарльза, молчит, хотя поза более чем провокационная, учитывая, что беспечный омега практически упирается ширинкой ему, лежащему, в подбородок. Благо, Чарльза можно не ждать до вечера — до ночи, если быть точнее, — опять ведь в делах. В какой-то момент Шелли улыбается уж слишком шально. Ну, не то чтобы прям так, но… что-то эдакое есть в этой улыбке… лукавое. Только тогда он начинает подозревать что-то неладное. Принюхивается так осторожненько, но ноздри прочно забиты сладко-горьким запахом пряностей, полевых цветов и кисловатым — вина. Он даже не верит сначала. Ну, не мог же Мишель усосаться сраным глинтвейном за полчаса, да?.. Не мог… же? — Какой ты у меня красивый, — почти мурлычет омега, упираясь ладонями по обе стороны от его головы, и склоняется ниже, роняя шикарную косу ему на плечо и почти касаясь аккуратненьким носиком его. — Э-ди-чка. Эдичка чувствует себя маленькой-маленькой рыбкой, потерявшейся в бесконечном океане. Жутко, короче, так, что даже очко поджимается. — Мишель?.. — Ты только посмотри на себя. Ну, как же так вышло, что ещё ни один омега не забрал твоё сердце? Несправедливо так… — Невесомыми прикосновениями обводит тоненьким пальчиком его брови, нос, скулы и губы. Эдик в краткие сроки планирует изобразить обморок. — Ты красивый, такой красивый… Ты добрый и искренний, а он… не такой. На лицо падает крохотный белый лепесточек, и обморок, вроде, откладывается до поры до времени, ибо речь уходит в пикантное русло. — Как я могу не лезть в его жизнь, если… если… Резко встаёт, заставляя облегчённо выдохнуть, и также несвойственно резко хватает миленький розовый термос со слониками, чтобы сделать ещё один крупный глоток лёгкого пойла. Взгляда с его глаз не сводит, хитрого провокационного взгляда, а затем совершенно блядским образом слизывает с алых губ пролившуюся каплю. Эдгар буквально подрывается с места, путаясь в собственных конечностях, с вполне конкретным намерением драпать. — Стоять, — усмехается Мишель, щуря серебристые блюдца. — Если ты хотел сходить за моими перчатками, думаю, волноваться тебе не стоит: я не замёрз. Миллз послушно останавливается. Его буквально разрывает на части от двух диаметрально противоположных желаний: сбежать и сохранить свою тушку в полном порядке или остаться и понаблюдать за редкой, но безумно интересной картиной. Впрочем, не зря его зовут безрассудным… — Где он пропадает? Не бегает же от меня, да? Или бегает? — Последняя фраза у него, матерого волка, вызывает ледяные мурашки по спине, а Шелли со своей невинной мордочкой насмешливо склоняет голову к плечу. — Ладно-ладно, уж Рон бы бегать не стал. Знаешь, что мне Эшли сказал? Что Рон со мной всего лишь играет. Играет, представляешь? Миллз даже широкую ухмылку не давит. Щурится в ответ и самодовольно скалится, до одури осчастливленный тем, что до его малыша-скрепыша наконец дошла истина. — Да, детка, всё именно так. — Уж не знаю, что он имел в виду, но… Я ведь знаю, что он совсем не такой. Это я его обидел, я полез в личное, это… было грубо с моей стороны. Он же наверняка чувствовал себя некомфортно, а я… я… Я его люблю. — Ухмылка с лица волка сползает так же быстро, как и появилась. — Люблю его, Эдичка, я люблю его. Вы просто не понимаете, Рон, он… такой ранимый. — Ра… ранимый? Чурбан этот? Ты угараешь?! — взвивается альфа, вновь подскакивая с места. — Может, он этого и не показывает, но я-то всё вижу. Ему так тяжело… — Хуиле этому?! Тяжело?! Пипирку в штанах удержать или что тяжёлого?! — Вот поэтому он такой несчастный, столько ненависти в его сторону, боже… — Нет, ты мне ответь, Мишель, хоть на один вопрос. С какого момента Чарльз вдруг стал несчастным? — А ты не видишь? Не видишь, как он смеётся? Не видишь, что его глаза всегда остаются серьёзными? — А ты видел, как Мортис смеётся? Точно так же — зуб даю. Хочешь, может, сказать, что он несчастлив? — Нет, но… — Это животные, Шелли! Животные, не люди! Ему как человеку, может, и смешно, а его волку — нихера! Потому что волк, блядь, постоянно следит за парой и за безопасностью! — Я его люблю, — поднимая оленьи глазки, со спокойной уверенностью повторяет Мишель. — Люблю, Эд, как своего альфу, единственного. — Мишель! — Я знаю: ты против. Ты изначально был против. Но я не могу и не хочу менять своего решения: это мой выбор, моя жизнь. — Твоя жизнь? Первый альфа, к которому ты привязался за несколько месяцев совместного проживания?! И уже любовь?! — Ну, тебя же я за шесть лет не полюбил. — Это другое! — Чем же другое? Наши с тобой отношения намного интимнее, разве нет? Любят ведь не за что-то, а просто… просто так. — Господи, — с нотками истерики усмехается альфа, запуская пятерню у корней волос. На землю падают несколько полевых цветочков, так бережно крепимых Шелли. — Хорошо… Любовь, ладно, это всё равно случилось бы, но… Скажи, ты серьёзно думаешь, что Чарльз ранимый? — Конечно, — мягко улыбается Одли, делая ещё один глоток с горла. — Ты просто не видел, как сильно он расстроился как минимум, когда узнал, что я всё это время готовил с прованскими травами. Он смотрит на омегу и понимает, что это несмешно. Всё несмешно. Хотя и Байрона, на самом деле, обвинить даже мысленно не может. Прекрасно ведь знает, что на его месте он бы тоже изо всех сил стелился под ноги своей паре и давил, давил на жалость. Понадобилось бы — манипулировал, по головам шёл, лишь бы добиться признания. — Ты только не говори ему, ладно? Сам скажу… потом. Эдичка безучастно кивает, наблюдая, как омега, подхватив свой термос, проходит мимо, дружески хлопнув его по плечу. Так и сидит, пытаясь принять всё сказанное, пока не слышит звучный хлопок позади себя. Дергается, медленно поворачиваясь в направлении звука, и весь словно каменеет. — Блядь… Неторопливо поднимается, отряхивает задницу и забирает цветочную пьянь, уснувшую после падения в обнимку с родненьким термосом. **** Он снова просыпается посреди ночи. На этот раз от дикой сухости во рту и того самого «похмелья». Плохо, голова болит, в голове неясно, и хочется только окунуть эту голову под холодную воду и стоять так всю оставшуюся. Зевает, зябнет в более чем хорошо отопленном доме и кое-как спускается нетвердой поступью, обхватив себя за плечи, в кухню. Глаза слипаются, и безумно тянет прополоскать рот от кисловато-блевотного привкуса, и наконец сделать хоть что-то с раскалывающейся головой. Мишель зарекается пить. Сначала-то всё хорошо, да, а потом будто какой-то тумблер щёлкает, и он становится… другим, неправильным каким-то, слишком странным, таким, что собственные же поступки вводят в заблуждение. И эта ещё честность… Признаться, он не то что не планировал рассказывать о своих чувствах Эдику — он и сам о них не знал! Теперь только понимает, что не соврал, что всё именно так, ибо других причин, почему, господи, он так волнуется о Байроне, как-то больше и не находится. Вообще это открытие скорее пугает, чем приводит в восторг. Типа, ну, здрасте, приехали, а дальше-то что? Что дальше-то, а?! А дальше только «не лезь в мою жизнь». Потому что кто он и кто Байрон. Может, Мишель и отказывался во что-то верить, может, просто хотел видеть всё именно так, как это его устраивало, но это не значило, что он ничего не слышал. Шелли как минимум прекрасно понимал, что, во-первых, Чарльз очень взрослый мужчина. Понятно было, что есть у альфы какая-то конечная, главная цель. Она точно была. Но Шелли упорно отказывался верить, что этой целью является он, его сердце, его никому, уж в самом деле, не нужная любовь. Потому что, ну, если рассуждать здраво, то становится довольно быстро понятно, что он не стоит больших усилий. Ничего не надо было делать, чтобы он влюбился. Совсем ничего. Можно было по-скотски вести себя, можно было вести себя, в целом, так, как удобно, не особо заботясь о том, что, например, творится с ним, с его душой и с его мыслями. Можно ведь было спокойно подпустить его близко-близко, чтобы создать ощущение доверия. Доверия, боже ты мой! Можно ведь было, правда? Можно было без капли сочувствия заявить, что всё, что доверие отныне закончилось, больше не будет. «Пока, малыш Мишель, и спасибо за то, что отлично сыграл в умело выстроенном спектакле под названием «моё эго». Награды, к сожалению, не предвидится, но ты не волнуйся. Можешь ещё потаскаться за мной, пострадать чуток… Ну, тебе ведь наверняка не хватает острых ощущений, целыми днями дома сидишь, ничего не делаешь. Давай-давай, глазки повлажнее, да и жирок растрясешь, а то что-то совсем счастливым стал» Так говорили омеги. Все знакомые ему омеги, кроме родственников и, пожалуй, Эшли, но и того уже спокойно можно причислить к рядам родни. Альфы, конечно, нет, никогда не позволяли себе столь желчных высказываний. От них можно было услышать что-то схожее с тем, что недавно нес тот же Эшли, очень нуждающийся в супруге, особенно под влиянием сносящих крышу гормонов. Только вот, у альф не было никаких таких вот гормонов. Им просто нравилось его тело, и они почему-то считали, что с лёгкостью смогут его заполучить. Самое интересное в этих альфах было именно то, что чем больше отказов они получали от напуганного ненормальной настойчивостью омеги, тем сильнее их это раззадоривало. И, в итоге… почему же он должен был себе позволить хотя бы мысль, только мысль о том что он, Мишель Одли, самый неправильный среди омег, может быть любим? Любим тем, кого любит сам. Семья, лишь семья, куда, естественно, безукоризненно входила чета Миллзов и ныне, пожалуй, ещё и семейство Эшли, любили его в ответ. Просто так любили, без внешности, без характера, без ничего и — особенно! — без этого волчьего притяжения. Мишель много, очень много лет не позволял себе думать об этом. О том, что, наверное, дело не в окружающих, чьи стандарты и нормы казались ему грязными и эгоистичными, а в нем. Потому что, ну, правда, не мог же он один быть весь такой правильный? Что-то не так было явно с ним. С ним, иначе не было бы столько гадостей, унижений и подлостей в его сторону, иначе у него были бы друзья, как у всех. Эти посиделки в кафешках, ночевки и хихиканья… Всегда, всегда очень хотелось чего-то подобного, но были лишь официальные приёмы и Эдик, с которым, конечно, посмеяться можно от души, однако не о каких кокетливых хихиканьях и речи не шло. Он всегда оказывался виноватым, всегда! И это всегда, всегда будет жрать его изнутри! Шелли обессиленно опирается ладонями на край раковины и опускает голову. Слезы глаза жгут. Скупые, горькие, тяжёлые до безобразия. Мишель умеет плакать самыми разными способами. От счастья, от смеха, от чего-то трогательного — всегда пожалуйста, этого добра навалом. От шока, как часто бывает в последнее время, когда мир приходится познавать заново, — вообще без каких-либо проблем, ибо слезы его еще не спрашивают, течь им или нет. А вот так, от застаревших ран, скрываемых глубоко-глубоко внутри, — тяжело. Просто-напросто тяжело, даже больно. Тихонько скулит, зажимая рот ладонью, и рвано дышит, с силой жмуря покрасневшие глаза. Слышит, как о металл разбиваются солёные капли, будто кран течёт. Не может, правда не может остановиться и прекратить винить себя во всех грехах в своих же мыслях. Будь всё как раньше, не будь рокового волка в его жизни, такой ситуации не случилось бы. Ему бы просто ни на секунду не позволили загрустить или развить эту тему в своей голове. А, случись всё-таки что-то подобное, он бы уже давным-давно сопливил Эдичковское плечо, пока тот рассказывал бы ему, какой он, на самом деле, дурачок и какой это всё бред. Но он, вроде как, уже вырос. У него, вроде как, свадьба на носу. И, как говорил сам Миллз, у Эдика не осталось на него совершенно никаких прав, включая и банальное утешить, обнять, к примеру. Никаких. У него ведь, вроде как, жених же есть, ну, он типа и должен этим заниматься. Халтурит, конечно, женишок, но все мы не без греха. — Боже мой, — горько усмехается омега, медленно спускаясь на пол. Запрокидывает голову к потолку, упираясь затылком в кухонный шкафчик, и только сейчас понимает, что все эти хаотичные шальные мысли неспроста. Конкретно неспроста, ибо, оказывается, штырит его до сих пор и штырит вполне качественно. Ну, папочкин рецепт всё-таки — папа плохого не посоветует. То-то его не смутило, что в рецептик входит ещё и 250 грамм абсента… Зато не замёрз. Рыдать, к слову, не прекращает. Всматривается в густую темноту и видит лишь редкие отблески лунного света, сильно размытые за счёт солёной пелены перед глазами. Шелли чуть морщится и опускает голову. Чувствует, что на его ладонь что-то упало и удивлённо всматривается в один из нежных цветочков, ещё днем украшавших его шикарную косу. — Ба-а-айрон, — капризно тянет омега, принюхиваясь к неизвестному цветулечку, — ты, знаешь, ты вот такой вообще нехороший, да? Знаешь, наверное. А что я хотел сказать? — переводит потерянный взгляд на окошко и смолкает на лишние секунды. — Точно ведь, ты нехороший, поэтому путем трансцендентального синтеза я вдруг выяснил, что это ты во всем виноват. Я, к твоему сведению, ненавижу философию. Не-на-ви-жу, особенно этого омерзительного Канта, чтоб он в гробу перевернулся. Кант был неправ, ты в курсе вообще? Ты как-то, помнишь, просил меня рассказать, что это, и я тебе там всю дорогу что-то нес, но, знай, я ни черта в этом не смыслю. Никто его не понимает. Никто, поэтому я просто говорил тебе эти уродские длиннющие и типа умные словечки. И я авторитетно заявляю, что разум его был нечист, ясно? Нельзя же так людей обманывать. Мишель уж слишком тяжко вздыхает, вновь шмыгает носом, стирая слезы рукавом, и, ещё немножечко помяв цветочек в руках, протягивает его желтоглазику напротив. — От сердца и почек дарю тебе цветочек, — улыбается так мило, что существо неискушенное спокойно схавало бы этот зрительный обман. Но не он. Не волк его. Цветочек, конечно, принимает, однако серьёзного взгляда с него не убирает. — Что-то сказать хочешь? — Губы омеги мгновенно кривит нахальная ухмылка. — Я слушаю. Либо катись-ка ты отсюда по-хорошему, а? Я человек занятой — каждая минута на счету. Резким движением встаёт, естественно, почти свалившись обратно. От падения удерживает сильная рука на талии, которую Мишель брезгливо смахивает, стоит лишь убедиться, что новых падений не предвидится. — Ну что ты молчишь-то, милый? Ни за что не поверю, что стыдно стало, поэтому даже не пытайся. Сколько ещё?.. — Ты такой красивый, — словно и не слыша его, перебивает альфа. Мягко касается шелковой косы и всё не отводит взгляда от его лица. — На эльфа похож, на безумно прекрасного эльфа. Шепчет так интимно-нежно, что вся пьяная спесь, берущая в этом эльфе черт знает откуда, спадает мигом. Шелли чуть приоткрывает ротик и готовится внимать каждое слово этого мужчины. — Прости, что каждый раз только и делаю, что причиняю тебе боль. Я трус — я знаю это. Я безумно боюсь любить тебя, боюсь открываться тебе, боюсь подпускать тебя слишком близко, боюсь, что испорчу жизнь и тебе, и себе. Мне дико страшно осознавать, что весь мой мир начинается кончиками пальцев твоих ног и заканчивается макушкой. Мишель, кажется, даже дыхание задерживает, медленно понимая весь смысл высказываний. — У меня нет никаких прав требовать от тебя что-либо, нет прав надеяться на ответные чувства. Я так многого тебя лишил… Мне жаль, что тебе пришлось променять всю свою жизнь на меня. — Байрон… — Я сказал Эдгару, что он может забрать тебя. На ночь глядя лучше не стоит, но вот завтра… езжай. — Что? — Домой, к себе домой. Я обещаю, что постараюсь. Черт, очень постараюсь не беспокоить тебя. — П-почему? Одли неверяще смотрит на жениха, сполна ощущая, как после таких слов внутри что-то явно обрывается. — Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив, а со мной… — Я люблю тебя, идиот, — как что-то простое и совершенно очевидное говорит Шелли. Удивление в глазах волка сложно передать словами. Стоит, смотрит на него и даже не шевелится. Мишель сам, повинуясь яркому порыву, неловко обнимает альфу поперёк груди и прячет на ней лицо. Минуту спустя чужие руки обвиваются и вокруг его талии, что заставляет младшего Одли заметно покраснеть. — Я люблю тебя, Рон. Я тебя люблю, — тихо, но без капли сомнений повторяет омега. Подбородок мягко подцепляют, вынуждая поднять голову, а вместе с ней и взгляд. — Спасибо, — так же просто и искренне благодарит альфа. Шелли нервно комкает пальцами чужую рубашку. Волнительно до безобразия. Казалось ведь, что, когда прозвучат три заветных слова, весь мир вдруг превратится в сгусток радости и счастья с единорогами, радугой и прочими плюшками. Ну, ладно, можно и без единорогов, так уж и быть, но… почему-то таинственное волшебство любви не сработало, то есть легко почему-то не стало. Удивительное дело, однако. Что делать теперь — Шелли даже не догадывается. Сердечко, конечно, стучит как бешеное в ожидании чуда, но, как справедливо говорил Эдик, чудес не бывает. Вообще кажется, что это только ему неловко. Вон, Рон стоит и в ус не дует. В кайф ему обниматься и для этого не надо ломать свои целибаты. Для Байрона это всё… привычно, наверное. Даже раздражает чуток, что только ему приходится испытывать эту неопределённость. — Рон… — М? — Я хотел сказать… Предупредить то есть, что, ну, я… Я не буду целоваться до свадьбы, — алеет весь, буквально весь, и даже слышно, насколько тяжело ему даётся это «целоваться». — Эдик говорил, что альфам только это и надо, но я думаю, что это… неправильно, что только… только после свадьбы… ладно? — Ладно, — давит из себя альфа, скрыв улыбку в шелковых локонах. — Только в губы целовать нельзя? — А куда ещё? — Ну, к примеру, твою маленькую ручку я же могу поцеловать? — А? Да, конечно, да. — А пометить себя дашь? — По-моему, метка — это устаревший дикарский обычай. — А как же твой папа? Разве ты не видел метку у него на холке? — У папы это случайно случилось — он сам говорил. Просто отец поскользнулся, упал на него и вот так зубами задел. — Правда? Удивительно. — Смех полностью сдержать не удаётся — Мишель всё-таки слышит откровенную усмешку, но не придаёт этому особого значения. — У нас каждый омега хочет метку от своего альфы. Ни дай боже не пометь его, когда он вдруг подумает, что сейчас именно тот момент. На всю жизнь обидится. — Странные у вас омеги. Это же больно, это на всю жизнь шрам. — Да, — уже совсем по-другому улыбается Байрон, без капли былой насмешки. — Я безумно хочу оставить на твоей нежной коже уродливый шрам. Омега довольно быстро меняется в лице. Смотрит на него так… ошеломленно и каплю испуганно. — Зачем? — тихонько спрашивает Мишель с искренним недоумением в голосе. — Чтобы, если ты, я или кто-нибудь другой вдруг забудет, кому ты принадлежишь, она всегда напоминала об этом. Для меня это очень важно, намного важнее даже поцелуя. — Я… подумаю. — Спасибо. **** — Да? — на грани слышимости отвечают на том конце. — Срочное что-то? — Ты чем там занят? — Ползу. — Куда? — К тебе, ебанаврот, куда ж ещё?! — шёпотом выкрикивает рыжик. — Случилось что? — Рон, это так важно? Мне сейчас пиздец как неудобно и пиздец как страшно, что меня поймают. — Морти всё узнал? — усмехается Чарльз-старший, глянув в окошко, на ночную мглу, опустившуюся на лес. — Ага, кто бы ему позволил. Просто… он решил пойти на мировую, я чуток испугался, что он что-то заподозрил, ну, и выкрикнул чужое имя в постели. Тишина виснет гробовая. Слышно лишь пыхтение младшего и шорох, опять же, с его стороны. — Да, я знаю: я идиот. — Эшли… Где ты, твою дивизию? Ты же понимаешь, что Морти тебя из-под земли достанет? — Я ж говорю: к тебе по катакомбам ползу. Помнишь же, как ты мне их показывал? Вот и пригодились в кои-то веке. Иди, кстати, встречай. — Что? — Ну ладно, можешь не встречать. Шорохи в динамике лишь усиливаются, и в какой-то момент всё затихает. Считанные пару секунд — и дверь в подвал открывается, впуская чумазого беременного омегу. — Ну, привет, братишка. Рад хоть встрече? — улыбается Эшли, протягивая ему грязную ладонь. — Пиздец, — копируя его улыбку, отвечает Байрон, не забыв и пожать маленькую ладонь. — Ты хоть представить себе можешь, каким образом я буду его успокаивать? Твой муженек будет здесь не позже утра. На каких правах я забрал его омегу, а? — Но это же… это по правилам. Если ты обижаешь своего омегу, то… — Хочешь сказать, он тебя обидел?! — Нет, но… — Вот именно, что нет. И не обидит. А в семейные разборки я лезть не в праве. И что в итоге получается? Получается, что я украл его пару, Эшли! Пару! — цыкает, устало растирая переносицу, и снижает тон голоса, потому что наверху, совсем рядом, сопит в обе дырочки уже другой, его омега. — Значит, так. Первым делом иди-ка ты помойся, грязнуля. — Я грязнуля?! Попробуй-ка восемь километров по земле ползти! — Не ори, Шелли разбудишь. Помоешься и приходи, подумаем, что можно сделать. — То есть ты мне поможешь? — враз просияв, возбужденно шепчет рыжик. — Будто я хоть раз бросал тебя в беде, — усмехается альфа, словив в объятия резвого младшенького. — Рон… Я тебя люблю, ты же знаешь это? — Ещё бы не любил: сколько лет я тебе задницу подмывал. — За это тоже спасибо. И вообще-то ты должен был сказать, что тоже меня любишь. — Я тоже тебя люблю, Эшли. Как будто ты этого не знаешь. — Угу… С минуту они так и стоят в обнимку. Омега тихонечко пыхтит куда-то ему в грудь, а потом также тихонечко шепчет: — Только, это… Я, ну, в процессе… Я выкрикнул твоё имя. **** — Доброго утра, — салютует бокалом Чарльз, встречаясь глазами с разъяренным волком. — Байрон, — откровенно рычат в ответ. Байрон думает, что Морти в этом плане каплю мягче, чем, к примеру, он сам. Попади он в подобную ситуацию, сначала хорошенько начистил бы кому-то рожу, а уж потом… потом можно и поговорить. Впрочем, по Мортису не скажешь, что тот поболтать пришел. Ещё секунда — и ему вгрызутся в глотку. Благо, что он к этому готов. — Тише-тише, друг, у меня омега спит и не один, — благодушно улыбается альфа, кивая в сторону дивана, где, закутанный в плед на манер кокона, сладко посапывает рыжий волчонок. Непередаваемо смотреть на то, как быстро слетает с лица жажда убийства, сменяясь чем-то особым, пушистым, горьким и до безумия одухотворенным. Такое бывает только у оборотней, только у альф. Такое лишь очередной раз доказывает, что значит для оборотней пара. — Просто… спит? — уже бережно касаясь огненной шерстки между ушей, шепчет Морти. — Просто спит. Всю ночь брыкался, пока я его в плед заматывал, умаялся, бедняжка. На Морти смотреть даже больно: настолько щемящая улыбка растягивает его губы. Аккуратно подсаживается к волчонку, чтобы не дай боже потревожить чуткий сон, и опускает широкую ладонь на плед, под которым ощутимо вздымается грудная клетка. — Ну так? — Беременный он, вот и чудит. Не ценит твою заботу, ой не ценит… Мортис понимающе качает головой. Больше и говорить ничего не надо, всё и так ясно. Рон прекрасно понимает зятя в этом вопросе, но остаётся лишь диву даваться, как тот держится под террором небезызвестного рыжика. Это ж надо… У него бы, к примеру, нервы давно сдали. — Как твой малыш? — звучит вполне закономерно вопрос от абсолютно расслабившегося альфы. — Я его отпустил. — Правда? А если бы он всё-таки уехал? — Мог и уехать, — налегке соглашается Байрон, задумчиво повертев бокал в руках. — Я бы, наверное, нагнал его ещё на полпути. Пришлось бы привязывать к себе… гм… менее гуманными методами. — И как он? Ты уже успел рассказать ему, что такое секс? — Заявил, что до свадьбы никаких поцелуев. — О-о, это серьёзно, — насмешливо кивает Морти. — А что с меткой? — Боится. У них это нынче не в моде, — Рон заметно морщится, отхлебывая лишнего. — Ну, если уж добровольно не получится, то, думается мне, как только его накроет течкой, о моде он вряд ли вспомнит. Спящий тихонечко фыркает, и оба тут же переводят на него взгляды. — С добрым утром, Эшли, — предвкушающе чуть ли не мурчит его супруг. Рыжик боязливо приоткрывает один глаз, состроив затравленный вид. Он уже давно научился вертеть своим альфой с помощью разного рода несчастных мордашек, но это явно не тот случай. — Ну-ну, не бойся, наказывать я тебя не планирую, только любить… платонически. Ещё чуть-чуть и Эш порвёт свой кокон — это гарантировано. Брыкается, визжит и всё норовит куснуть муженька да побольнее. Мортис и не противится: смеётся, придерживая омегу одной рукой, чтоб не свалился с дивана, а вторую всецело отдавая на растерзание острых зубок. Выдыхается Эшли минут через пять, но всё ещё угрожающе рычит и абсолютно враждебно глядит прямо в его глаза, не выпуская чужой ладони из плена крепких челюстей. Так их и застает Мишель, сонно трущий глазки кулачками. Ухмылка Байрона в мгновение ока сменяется нежной улыбкой, а сам он, отодвинув алкоголь в сторонку, встаёт навстречу своему наваждению. Шелли недоуменно хлопает ресницами и даже чуть краснеет, когда он галантно целует тыльную сторону маленькой ладошки, шепча которое за сегодня «доброе утро». «НИХУЯ не доброе!» — бьёт по мозгам менталкой обоим альфам. Проходит всего секунда, и оба уже уссыкаются, перебудив своим ржачем без малого полстаи, пока всё ещё растерянный Мишелюшка аккуратненько присаживается напротив супругов. Смотрит на всю ситуацию так удивлённо, особенно присматривается к замотанному волчонку, что с нескрываемым остервенением жуёт окровавленную ладонь мужа. — Господи, — огорошенный жутковатой картиной, шепчет человечек. — Это… Подожди, Морти, я сейчас сбегаю за аптечкой, ты только… убери руку. — Оторвет, — радушно улыбается альфа, погладив свою зверушку между ушей. — Если попытаюсь забрать, оторвет нахрен всю кисть. — Что? — Да не бойся ты, мне небольно, а Эшли так спокойней. — Но… что с ним? — Просто злится мой рыжик. Ему сейчас нервничать вредно, а так хоть пар выпустит. Морти запускает здоровую ладонь под расхлябанный плед и нежно чешет волчонка против шерсти по позвоночнику, от основания хвоста до середины спины. Рыжик весь напряжённо застывает, карие глаза стекленеют, и через считанные секунды слышится характерный хруст под острыми зубками. Омега тихонечко скулит, разжимая челюсти, и, оставляя прокусанную насквозь кисть, ползёт к нему ближе. Тычется носом в бедро, трется о него и забирается на родные колени, высоко задрав хвост как самая настоящая кошка. Звуки там уже идут непередаваемые, будто что-то сказать хочет, не иначе. — Тише-тише, — нашептывает альфа, опуская пушистый хвост обратно, чтоб не демонстрировать ничего лишнего. Эшли, кажется, не волнует уже ничего. Омегу заметно прёт. Вылизывает широкими мазками шею, подбородок и цепляет лицо своего мужа, ничего и никого не стесняясь. Морти прекрасно чувствует, как собственные джинсы начинают мокнуть как раз таки в том районе, где сидит его ненаглядный супруг, и — что самое страшное — закономерно возбуждается сам. Спасает только Чарльз с целой полкой из холодильника, забитой сырым мясом. Эшли, издалека уловив манящий аромат, дёргается и переходит на капризные тявканья, истаптывая мужу все колени. Байрон устраивает полку на журнальном столике, за что получает полный искренней благодарности кивок, и больше Эшли вообще не возникает, с удовольствием набивая живот с рук супруга. — Вы мне всю малину портите, животные, — с улыбкой на губах качает головой Рон, по-хозяйски приобнимая собственного напуганного омегу за плечи. — Да, Шелли? Испугали тебя голубки? Омега и ответить ничего толком не может. Лишь отрицательно мотает головой, как бы говоря, что всё в порядке, и теснится к нему поближе в поисках опоры. Ему бы, может, и хотелось думать, что все, все прикосновения его наваждения — некие проявления любви, но себя обмануть оказывается довольно тяжело. Знает ведь, что Мишель ни разу не коснулся его так, как ему бы того хотелось. Не из-за желаний тела, не из-за инстинктов или привычки, или с какой-то целью, а просто… просто так. Ему бы хватило и за руки держаться, если б только Шелли понимал, зачем держит его руку. — Чего молчишь-то, солнце? Не хочешь там ничего рассказать? — негромко интересуется Морти, наконец уложив обожранного муженька обратно спатеньки. — Я уже поздравлять готов. — Да, я… мы… ну… — Шелли смущённо тупит взгляд, подбирая слова, так как и сам ещё не представляет что «мы». — Мы свадьбу скоро играем… — Так вы ж и до этого, вроде, планировали. — Вот видишь, как замечательно: планы не поменялись. Уже как минимум с этим можно поздравить, — усмехается Чарльз, чувствительно, но ожидаемо задетый тем, что ещё одного признания ему не услышать. — Ну, можете, в целом, и отчаливать уже, мы вас проводим, да, Мишель? — Рон!.. — Да ладно тебе, малыш, нам и правда пора, — давит смешок Мортис, бережно подхватывая своего волчонка. — Чувствую, разборки у нас затянутся, а, как сам знаешь, сор из избы не выносят. Проснётся щас, истерить начнёт… Не суть, в общем, не суть. Скорые прощания — и вот он стоит на крылечке, наблюдая за альфами, негромко переговаривающимися о чем-то с отточенными покерфейсами. Лица настолько нейтральные, что понять что-либо представляется невозможным, но, в принципе, не сказать, что оно ему надо. Болтают мужчины недолго, несколько минут, панибратски жмут руки, и вскоре чужая машина скрывается где-то в темном лесу. — Не замёрз? — настойчиво загоняя его в тёплый дом, спрашивает Байрон. — Не май месяц на улице, простынешь же. — Нет, всё хорошо. Шелли не успевает и обернуться, как его подхватывают на руки. Омега удивлённо охает и через считанные секунды уже боязливо жмурится перед столкновением с диваном. Правда, никто его не бросает, как это делал, к примеру, Эдик. Ну, прикалывался он так. Естественно, это никогда не было больно, но… почти никогда. Однажды всё-таки случилось так, что драгоценный Мишелюшка хорошенько приложился головушкой о стенку. Он всё ещё не открывает глаз. Чувствует лёгкие, почти щекотные прикосновения к лицу. Как приглаживают выбившуюся прядку на лбу, как бережно заправляют её за ухо, как укладывают тёплую ладонь на щеку и нежно-нежно гладят бархатистую кожу большим пальцем. И как-то это всё так… мило, так доверительно-интимно, что Шелли и не дышит лишний раз, всё боясь спугнуть, безусловно, очень приятный момент. А потом он вдруг ощущает тёплое касание мягких губ под ушком и весь вздрагивает от целой толпы мурашек, пробежавших по телу. Но чужие губы явно останавливаться не спешат: целуют неторопливо, спускаясь по шее вниз, и периодически задерживаются у тех местечек, где особенно приятно. Ему кажется, будто в животе и правда завелись бабочки. Что-то изнутри щекочет и топчется маленькими лапками, рождая незнакомые, странные ощущения, от которых тело растекается в блаженной неге, а головушка капризно отвоевывает право не думать. Он и не противится. В какой-то момент ловит себя на том, что сам подставляется под несущие наслаждение касания, когда дело доходит до того, что под его спиной уже гуляют горячие ладони, до одури приятно массируя шейные позвонки в районе холки, а тёплые губы ласкают ямочку между ключиц. Низ живота тянет знакомой болью, но она вопреки обыкновению мя-ягкая, разрастающаяся, не обжигает, не жалит, лишь понукает тяжело дышать, приоткрыв рот, и беспокойно ерзать по велюровой обивке. — Хорошо? — практически не тревожа, вплетается чужой шёпот. — Хорошо-о… — в полузабытье отвечает Мишель, облизнув пересохшие губы, и мгновение спустя испуганно ойкает, распахивая ресницы. — П-постой. — Что такое? Больно? Рон смотрит на него с той самой непривычной желтизной в глазах, и он вдруг понимает, что ему это нравится. — Да. То есть нет, ты не виноват, просто, кажется, опять живот разболелся. Не знаю, может, я и правда от тебя заразился. Ах да! — Шелли, совершенно не прочувствовав атмосферы, присаживается на диване, сложив ладошки на бедра. — Хотел же предложить, всё руки не доходили. Давай я тебе сделаю массаж? — Массаж? — Байрон моргает, и желтизна пропадает, сменяясь смесью интереса и недоумения. — Я в тебе, конечно, ни в коем разе не сомневаюсь, но… Что за массаж? — Ты только не переживай, — ласково улыбается его наваждение, уложив ладошку ему на плечо в жесте поддержки, что уже ощутимо напрягает. — Это небольно и очень-очень полезно. Мне папа рассказывал… — Нет. — Что? — Прости, Шелли, но я лучше обойдусь. — Почему? — Не люблю я массажи, честно сказать… — Правда? — Чистейшая. — Ну, вот и хорошо. Этот необычный, поверь, ты даже не почувствуешь. Твой простатит нельзя запускать. Альфа давит из себя кривую улыбку, пару раз понятливо кивая. С Шелли… всегда так. — Послушай, Мишель, я не болен. Оборотни не болеют, вообще не болеют, только детки иногда ходят, чихают, но это возраст такой, это нормально. — Я понимаю, что тебе страшно, — подчистую игнорируя все его слова, продолжает омега, слишком участливо заглядывая в его глаза. — Обещаю, я не сделаю тебе больно. От массажа простаты ещё никто не умирал — это я тебе гарантирую. — Великолепно. Массаж простаты, — бурчит себе под нос Рон, каплю истерично усмехаясь. — Ты хоть знаешь, где это? — Ну… там где-то, — пространственно указывая куда-то вниз, пожимает плечами Шелли. — Говорю тебе, не переживай. В интернете подробно всё посмотрим и сделаем, м? — О-о, милый ты мой, я тебя настойчиво попрошу не смотреть такое, ладно? Если захочешь, я сам могу тебе сделать массаж, у меня опыта больше, чем ты можешь себе представить. — А мне-то зачем? — Ну, ты же сам говоришь, что животик болит. Я тебе чуть попозже покажу, как делать, чтобы не болел. — Почему это попозже? — склонив головушку к плечу, заинтересованно спрашивает Мишель. — Всему свое время, поверь наслово, хорошо? **** Мишель удивлённо смотрит на телефон, в который раз слушая заунывные гудки. Своеобразный транс прерывает привычные хлопок двери и копошение в прихожей. Звенят ключи внедорожника, как и всегда, небрежно бросаемые на обувную полку, вжикают молнии на чужих ботинках. — Рон, он не отвечает, — тревожно хмурится омега, непроизвольно сжимая смартфон сильнее, чем стоило бы. — М? — подняв голову от ботинок, вскидывает бровь альфа. — Эшли не отвечает. — Оно и понятно, — усмехается, давя улыбку, и ставит перед ним на журнальном столике неизвестного рода банку. — У них там сейчас весело. — О чем это ты? Опять ругаются? — Сомневаюсь. Скорее, примеряют шкуры кроликов. — Что? Байрон уж очень тяжко вздыхает. — Трахаются, Шелли, сексом занимаются, понимаешь? Они давно в браке — это нормально. — А… Н-но… — Нет, это не повредит ребёнку. И, да, чаще всего сексом в отношениях занимаются регулярно, не с целью детишек завести, а для удовольствия. Если, может быть, хочешь узнать, каким образом Эшли его всё-таки уломал на это, то, скажу тебе так, у Морти нервы не стальные вообще. Он, на самом деле, парень-то взрывной, просто бывает ему в кайф посюсюкаться с Эшем, когда тот истерит, а бывает — нет. Ещё вопросы? Мишелюшка сидит красный как помидорка и лишь может отрицательно помотать головой под вопросительным взглядом. — Вот и славно. Давай, включай телек, поищи в закладках киношку. Я недавно там добавлял, вроде, предпоследняя должна быть, — альфа уходит к себе в спальню, оставляя дверь открытой, чтоб докричаться было удобнее. — Нашёл?! — Это которая такая с красненькой обложкой?! — Да! — Но там написано, что это ужасы! — Врут! Документалка это обычная, про оборотней! Мне Миллз посоветовал, сказал, смешно! — Ему нельзя верить! — возмущённо орёт Шелли, даже оборачиваясь за спину, на дверь Чарльзовой комнаты. — Иди бутеры делай, потом разберёмся! — отмахивается Рон, показываясь голым по пояс в проёме двери. Мишель обречённо вздыхает, примерно прикидывая, что следующие пару дней нормально заснуть не удастся. Уже было собирается идти на кухню, «намутить пожрать», как чуть не напарывается на неизвестную банку, принесеную альфой. Поднимает, вертит во все стороны и только потом замечает неприметную надпись «Прованские травы». — Рон! — подскакивает, крепко прижимая подарок к груди, и, не обременясь лишними раздумьями, спешит прямиком к тому, кого безумно хочется обнять вот именно сейчас и ни секундой позже. — Байрон! — Чего?! — глухо слышится из ванной, куда Мишель тут же залетает, распахивая незакрытую дверь. Видит его, мокрого, только выключившего воду при виде него, и порывисто обнимает, еле удерживая свою баночку одной рукой. Сразу как-то холодно, и одежда быстро прилипает к коже, но он чувствует что-то настолько хорошее, что всё это кажется ерундой. Альфа стоит и поначалу даже не двигается, удивлённо приподняв брови. Ну, небеспочвенно, к слову, охреневает, хотя уже и не то чтобы прям очень сильно. Просто до сих пор поражает, что так прижиматься к нему, голому и мокрому, прервав во время купания, как бы нормально, а одно лишь слово «поцелуй» вызывает пунцовые щеки. В голове не укладывается, чему его родители учили. Никакого образования в этой сфере, вообще никакого, даже самого банального типа того, что к нагим альфам лучше не подходить. Типа того, что незнание не освобождает от ответственности, потому что, боже ты мой, Рон ведь тоже живой. Везде живой и довольно чувствительный к подобного рода прикосновениям. — Спасибо, — шепчет, всеми своими силёнками стискивая его в объятиях. — Спасибо тебе, правда, огромное. — За прованские травы? Ты серьезно? — Конечно. Как минимум за то, что ты их купил, хотя сам и не любишь. — Шелли, ты… — смолкает на лишние секунды, всё подбирая слова, а потом улыбается так легко и оставляет невесомый поцелуй на светлой макушке. — Ты потрясающий. — Я тебя люблю, — не поднимая головы, бурчит себе под нос омега, слишком явно смутившись. — Спасибо. — За такое… не благодарят. — Благодарят. Ещё как благодарят, — вновь целует в самый корень волос и мягко отстраняет от себя, заглядывая в серебряные блюдца. — Раз уж ты всё равно намок… Не хочешь искупаться со мной? Шелли пару раз моргает и без капли сомнений выдаёт «хочу». Рон и не верит сначала, что реально прокатило. Но Шелли с видимым энтузиазмом скидывает влажную одежку на пол, пристраивает свою баночку на тумбочке и, чуть поежившись, быстренько проскальзывает к нему, прижимаясь со спины. Честно, это дико нервирует. Волк его как бы успокоился, стоило лишь понять, что всё, что омега теперь его, однако тут дело не в этом. Тут дело в том, что он просто великолепно ощущает как минимум маленькие, затвердевшие от холода горошинки сосков, вжимающиеся в его спину, или то, как этот безрассудный человечек пальчиком обрисовывает завитушки чернил сбегающие с плеч до лопаток. Головой понимает, что это не провокации и не приглашения, что Мишель тупо греется о него, но член его не то чтобы слушает. Воду всё-таки включает. Тёплую, комфортно тёплую, чтобы ни дай боже не обжечь нежную кожу омеги. Шелли издаёт блаженный стон, подставляя воде лицо, и даже чутка отстраняется от него, только вот оборачиваться всё равно страшно. Вроде, понимает, что не тронет свое наваждение, сейчас ни за что не тронет, но… Но. Вот именно что «но». — Можно? — непослушным голосом просит Рон. — Ты о чем? — Потрогать, посмотреть, — невесомо накрывает чужой пах ладонью, как бы обозначая границы. — Ты же жаловался, что живот болит. — А, да. Если ты так что-то поймёшь, конечно. Это… кажется сном. Просто чем-то нереальным. Он опускается на колени пред своим омегой, и словно бошку простреливает что-то грандиозное. Только сейчас действительно может рассмотреть обнажённое наваждение, а там… там можно любоваться вечно. Руки мелко дрожат, охваченные тремором, лишь от понимания того, что… можно. Можно наконец дотронуться вот так. Сглатывает и осторожно укладывает ладонь на внешнюю сторону бедра. Волк внутри удовлетворенно ворчит, а сам он, прочно контролируя дыхание, скользит ладонью ниже, до колена, и опять вверх, доходя до трогательно выпирающей тазовой косточки. Всё его внимание занимает аккуратненький омежий член с беленьким пушком на лобке. Давить собственные желания совершенно не хочется и не можется — облизывает широким мазком языка от самого основания до низа живота и даже чувствует, как его наваждение вздрагивает. — Э-эй, это… грязно, Рон. — Неправда. Мы же купаемся, значит ты чистенький, — едва не мурчит альфа, пробираясь ниже, непосредственно к кастрированному члену. Не удержавшись оставляет на головке лёгкий поцелуй, вновь вызвав дрожь у возлюбленного, и наконец видит незаметный человеку, тоненький шрамик заместо яиц. Целует и его, пока в душе творится что-то страшное. Просто… взяли и кастрировали его мальчика. Хуже собаки, тем хотя бы хозяйство в целости оставляют. — Рон… — Что такое? — У меня опять… начинает там… Ты обещал мне массаж и сказал, что всё пройдёт. — Обещал. И сделаю. Позже. — Но болит сейчас, — обиженно надувается Мишель, поглядывая на него из-под ресниц. Вряд ли Мишель это понимает, но смотрит на него именно так, как смотрят все омеги, выпрашивая член в задницу. Отказывать… тяжело. — Повернись-ка. Вот так, да, о стенку обопрись и спинку ещё немного прогни. Да-а, именно так, умница. — Ты массаж будешь делать? — прижимаясь щекой к запотевшей плитке, заинтересованно выпрашивает Шелли. — Массаж… так сразу делать нельзя. Надо… гм… подготовиться. — Правда? А когда можно будет? — В следующий раз сделаю, не волнуйся, — уже с заметной хрипотцой отзывается альфа, банально не в силах оторвать взгляда от манящих округлостей перед глазами. — Если опять заболит… потерпи, ладно? Мишелюшка что-то угукает в ответ, но он больше не слышит. Со священным трепетом в груди касается мягких булочек и не сдерживает восхищенного стона. Гладит их, сжимает на грани боли для себя, потому что мышцы сводит от того, господи, насколько сильно хочется смять эту сладкую попку, укусить так, чтоб до крови, чтобы след остался, чтобы показать, что вот он, альфа, что это тело, эта душа, весь этот омега больше не принадлежит себе. Ему, всё принадлежит ему, каждое слово, каждое действие — его. Волк его — существо нежадное. Жадный он. Когда чуть подотпускает, первым делом выключает воду и наконец раздвигает половинки в стороны, впиваясь взглядом в умильно сжатую дырку прелестно-розового цвета. Как в омут с головой ныряет, сразу вжимаясь губами в расселину меж ягодиц. Мишель не менее умильно взвизгивает, опуская ладонь на его голову, видно, пытаясь оттолкнуть. Но, к сожалению для наивного малыша, оттолкнуть его уже не получится. Уже всё, уже до свидания, уже сорвало тормоза. Вылизывает нежные складочки так, будто от этого зависит его жизнь. Будто помрёт прям тут, на месте, если всё-таки оттолкнут. Нос прочно забивает запахом блядских, обожаемых им ландышей, а с обласкиваемого местечка начинает подтекать. Рон напрочь забывает о себе, и плевать, что член сейчас взорвётся. Главное, чтобы этот омега так же нежно стонал и подрагивал в его руках, периодически произнося его имя особенно сладким голоском. В какой-то момент словно наркоман, жаждущий больше ароматной и сладковатой смазки, проникает языком внутрь, заслышав ещё один пораженный крик. Сожрать его хочется, натурально сожрать, и остатков разума хватает лишь на то, чтобы бороться с лезущими наружу клыками, которыми, безусловно, поранит свое наваждение в самом чувствительном местечке. — Байрон!.. — выстанывает, прогибаясь в спине всё сильнее. — Я… это… бо-о-ольно… Байрон готов заниматься этим вечно, просто до самой своей смерти. Но Мишель, к сожалению, кончает раньше. На скулёж переходит, лаская слух, и весь сжимается, жмуря серебристые глаза. А потом мгновенно слабеет, грозясь вот-вот съехать по стеночке. Альфа подрывается с колен и бессознательным жестом хватает его за холку, вжимая щекой в плиточный шов разморенного и явно мало что понимающего омегу. Взгляда оторвать не может от конвульсивно сжимающейся дырки, блестящей от его слюны и смазки, куда мгнозначительно упирается его член. Чуть-чуть, чуть-чуть надавить и… Ртом дышит, глубоко и часто, потому что в голове бьётся лишь одна мысль. Засадить. Натянуть эту аккуратную задницу на член, чтобы орал от кайфа, дергаясь на узле. Ещё что-то в голове, конечно, остаётся, поэтому он резковато переворачивает омегу лицом к себе и укладывает маленькую ладошку на собственный орган. Мишель, понятное дело, никак в процессе не участвует, находясь где-то там, в нирване, однако за происходящим наблюдает. А Рон, едва сам не скуля, сжимает его нежную ручку, гоняя шкурку по стволу. Упирается лбом в холодный кафель и жмурится до белых точек перед глазами, отчаянно додрачивая на живот своего наваждения. Загнанно дышит, словно раскаленный воздух глотает, и более чем отчётливо понимает: ещё одного раза он не выдержит. **** — Оборотень! Я Вам говорю: оборотень украл у меня овец! Четыре штуки! А хто возмещать-то буит, а?! Мелькают деревенские развалюхи, напуганные куры и следы крови в загоне овец. Мишель пораженно ахает, приложив ладошку ко рту и шепчет привычное «господи», пока он давит смех, прикрываясь банкой пива. Забавно и то, что рассказывают в дрянном фильмеце, и то, как на это реагирует омега. Верит же всему без разбору. — А зачем они у дедушки овец украли? — Никакие это не оборотни и даже не волки, тогда б на месте задрали. — А кто? — Подозреваю, что соседи. — А почему он тогда говорит, что это оборотни? — Потому что, Шелли, люди очень любят скидывать вину на что-нибудь несуществующее, так им почему-то легче жить. — Как это несуществующее? — Ну, как говорит твой любимый Миллз, пока не доказано, не ебет, что сказано. Ты хоть одно прямое доказательство нашего существования видел? — Нет. — Вот и ответ. — Соседка Баб Нюра провела своё расследование, — загадочно вещает корреспондент, и камеру переводят на старушенцию из типа божьих одуванчиков. — Своими глазами видела! Своими глазами! Двое их и было! Глазищи красные! Руки-ноги с кохтями! Волосатые все! Непойми, человек вообще али пёс! — трагично охает бабуся. — Я ж сама с перепугу и купила себе ещё четыре головы! А оно вот оно как! Господь отвел! — Вот и загадочный оборотень нашёлся, — усмехается Рон, взъерошив платиновую шевелюру. — Она оборотень?! — Она воришка, Шелли. — Да ну, она не выглядит, как вор. — А ты думаешь, все преступники похожи на преступников? — Конечно. Их сразу по лицу видно. Байрон не выдерживает. Ржет в открытую, потревожив омегу, лежащего у него на плече. Тот недовольно поднимает голову и смотрит на него с претензией. — А что ты смеёшься? Естественно, их видно, разве не знал? У нас у всех, когда совершаешь плохие поступки, остаются морщины на лице. — Ну, тогда я уже должен был совсем иссохнуть. — Ты не плохой. — Так и бабулька не плохая, просто под шумок прикарманила парочку овец. Хороший вообще фильм, не зря всё-таки включили. Надо Эдгару спасибо передать. Вчера, конечно, фильмец они забросили. Ну, после случившегося… уже не то чтобы хотелось хоть чего-то. Как итог — они провалялись в кровати весь оставшийся день и заснули там же, вместе. Ничего этого ребёнка не смущало. Обнимать его, когда оба нагие, в его же кровати и пальчиком своим татуировки его обрисовывать — это нормально вообще, буднично типа. Не сказать, правда, что ему это не нравилось. Чарльз просто умирал от восторга и тихонечко так касался своего наваждения сам. Всё рассмотрел, каждую клеточку, и довольным остался до безобразия. И… Шелли стал его касаться, стал льнуть при любом удобном случае, что тоже закономерно приводило в восторг. — Детка, я пришёл! — едва хлопает входная дверь, раздаётся на весь дом. — Скуча… А-а-а! Ты что здесь делаешь?! — У меня к тебе тот же вопрос, — многозначительно выгибает бровь вожак. — Вы чё, блин, помирились уже? Чё-то быстро как-то. О! Фильмец, кстати, реально кайф. Бабка угар полнейший. Эдик беспардонно плюхается в кресло напротив и заметно хмурится. — Не понял… — Зелёные глазищи едва не вылазят из орбит. — Ты и метку, кобель, поставил уже?! — Эдик, успокойся, — хмурится уже Мишель. — Хоть бы поздоровался сначала, прежде чем орать. — Прости, малыш, но… Он пометил тебя?! — Никто никого не помечал. Вот теперь Миллз охреневает уже по-настоящему. Даже рот приоткрывает, не в силах подобрать слова. — Ты… ты… ТЫ! — подрывается с места, тыкая пальцем в довольно скалящегося альфу. — Ты серьезно?! Вот так?! Просто… просто!.. Какой ужас! Он должен был подавать своим детям пример своей девственностью! А что теперь?! Опорочил нашего малыша?! — Что значит «нашего»? — Твоего, — покорно соглашается Миллз, опуская голову, всей своей шкурой прочувствовав настрой вожака. — Ты… дурак? — вновь чуть хмурится омега с порозовевшими щеками. — Пожалуйста, Эд, не переходи грань. Я всё понимаю, но… это личное. — Прости. Несёт от тебя просто Чарльзом так, будто, ну, тесный контакт произошёл. — И что? Господи, мы ведь только купались вместе, а ты уже о всяком там думаешь. Миллз давит из себя кривую улыбочку. Действительно. У Мишеля вообще всё так легко… Ну, покупались вместе, ну, пообжимались, ну, накончал он на омегу, и хорошо если «на», а не «в», ибо по-другому без метки такой стойкий запах не оставишь, а так, в целом… Ничего ж не произошло, да? — Святая матерь божья, — закрывая лицо ладонями, бубнит Эдичка. — Рон, ты себе, блядь, даже представить не можешь, каково это, когда вот так… братишку твоего младшего, омежечку… Без понятия, сколько времени мне понадобится, чтобы принять, что у Шелли теперь есть… альфа. — Ну, почему же не могу? Эшли, вон, метку себе заработал почти в день совершеннолетия, естественно, со всеми вытекающими, а через пару недель отчалил к новоиспеченному муженьку в стаю. Морти, конечно, не трогал его несовершеннолетнего, но… почти трогал, настолько почти, что я его убить хотел. Не убил, наверное, только потому что Эшли, паршивец, прям при мне, ни черта не стесняясь, намеренно провоцировал его самыми грязными методами. Тебе придётся смириться, Эдгар. Если уж я смирился… Эдичка заметно кривится, сочувствующе поглядывая на него. И Мортиса заодно жалеет в своих мыслях, ибо Эшовское «провоцировал» можно трактовать единственным верным способом. Что уж там говорить, если Эшли как-то прям при нем сел мужу на лицо, тупо чтобы тот перестал его отчитывать. И не просто там «сел», а конкретно приспустил штаны с труселями, оголяя только стратегически важное место, и абсолютно комфортно уселся вожаку соседней стаи на лицо в присутствии по меньшей мере ещё штук десяти взрослых альф, собравшихся на обсуждении дел. Конечно, настолько кричащая выходка была первой и единственной (на данный момент), но, в целом, Эшли ради своих желаний не гнушался ничего. — Я, кстати, связывался вчера с пацанами из его стаи, сказали, весело там у них опять… Удивляюсь вообще, в кого Эшли такой пошёл… Байрон насмешливо хмыкает. Мало кто из нынешней стаи знает, каким он был до становления вожаком. Потом уже просто пришлось успокаиваться, а так… Яблочко-то от яблоньки. Растил-то своего рыжика он сам. — А мне отец рассказывал, что Рон тем ещё хулиганом раньше был, — заразительно хихикает Шелли, напрочь сражая не столько этой улыбкой, сколько словами. — Чей отец? — хрипловато отзывается Эдгар, весь как-то напряжённо застыв. — Твой, чей же ещё? — Оба альфы незаметно выдыхают с облегчением. — Ну, он, конечно, сказал, что большинство рассказать мне в силу неэтичности не может, но… «Всегда шебутным был, всегда. В детстве всем мозг выносил: то все замки сменит, то в бумажках важных что-нибудь подправит, то украдёт что-то, к примеру, у меня и подкинет кому-то из стаи. Нравилось ему безумно наблюдать за всей этой суматохой. Когда подрос… Он, на самом деле, был первым, кто наладил контакт с остальными стаями. Уж не знаю как, но, думаю, ты вполне осведомлён о его блестящем ораторском искусстве. Шатался вечно то в одной стае, то в другой, везде шума наводил и Эшли, совсем грудного, с собой таскал. Он его, представляешь, в виде волчонка малюсенького засовывал себе под рубашку и носил так днями, со стола подкармливая. Я его трезвым вообще не видел. Где-то себе, вон, руки краской забил. Оборотней людские татуировки не берут, у нас с рисунками под кожей ходят только шаманы, а этот… Где-то ж нашёл шамана, который его раскрасил, ещё и маленькому Эшли корону на попе набил, представляешь? Таких особей из стаи… изгоняют, их даже Лес отвергает, а Байрон свободно развлекался. Это лишь малая часть его… хулиганья, всего я тебе рассказать не могу, не для твоих нежных ушек, правда» Миллз многозначительно присвистывает. Шелли это кажется смешным, только потому что он не знает, насколько строгие правила господствуют у оборотней сейчас, с новым поколением, а уж тогда… Сейчас за несанкционированную связь с чужими стаями последует довольно жестокое наказание, если, конечно, это не стая Морти, с которой они все уже почти побратались. Тогда просто за то, что Рон вышел за границу родных территорий, не уведомив вожака, его бы сразу в круг вызвали, без разбирательств. Раньше из круга выходили только после смерти противника, даже если тот сдавался. И это не говоря об остальных карательных мерах… Чарльз с усмешкой смотрит на него, скаля шикарнейшие клыки — там Мишель действительно не прогадал. Обнимает так собственнически своего омегу и щурит простые карие глаза, словно мысли его читает. Зрительный контакт разрывает именно что Шелли, потянувшийся к любимым клычкам. Просто берет и аккуратненько тыкает пальчиком в острый конец вытянутого зуба. В целом, не зря он говорил Одли, что тот на правах пары может делать с вожаком всё, что душа пожелает. Чего стоит только дебильная лыба, мгновенно украсившая лицо того самого вожака… — Ну, ребят, я, наверное, и пойду уже… Мышкой проскальзывает мимо парочки и даже никого не тревожит. Его уже не слушают. Шелли, так некстати завороженный любимыми клычками, не соображает совсем. И ведь Рон старался, столько старался и не выпускал их, а тут… всего ведь на пару минут отвлёкся. — Тише-тише, Шелли, — аккуратненько удерживая омегу за плечи, нервно произносит альфа. Страшно. Тупо страшно, потому что после вчерашнего он ещё не оклемался. Потому что возьмёт и выебет, дай бог если на подготовку расщедрится, а с его ландышем… так нельзя. Кто бы его вообще слушал… Ла-а-андыши, ла-а-андыши… блядь… Там и до камышей недалеко. Феромонами бу́хает мгновенно. Тёплый, мягкий, покорный, буквально плавающий в чистом вожделении. Жмется к нему, ластится, ласкается всем телом. Это похоже на банальный рефлекс, словно что-то щёлкает в омежьем организме при виде его клыков или же когда чувствует, что его хотят. Что-то щёлкает, и Шелли уже вполне готов подставиться, лишь бы взяли. Очень похоже на то, что подобная реакция из-за блядских подавителей, которые этот маленький человечек глотает едва ли не с рождения. Взрослый организм требует свое. — Рон… — шепчет, бессознательно утыкаясь носом ему в шею. — Ты обещал мне массаж. Сейчас… надо. Я чувствую, что… болит. — Вчера тебе тоже было больно? — Нет… Было хорошо. — Так, может, и не нужен тебе массаж? — Ты обещал! — с искренним возмущением восклицает Шелли, поднимая на него плывущие глаза. — Обещал, что в следующий раз сделаешь! — Ну, раз обещал… — Рон уж слишком тяжко вздыхает, понимая, что не может отказать своему возбужденному наваждению. — На четвереньки встань и спинку прогни, вот так. Проводит ладонью от копчика до самой холки, задирая чужую футболку, а Мишелюшка, с первого раза уяснивший схему «попка=удовольствие», именно её и выпячивает для наглядности. Снимает штанишки в облипон, под которыми — конечно же, блядь! — белья нет и, видно, не было, и он на автомате отмечает влажное пятнышко в том районе, откуда довольно часто в последнее время подтекает. «Тот район» уже зазывно поблескивает смазкой, вконец уничтожая всё то, что не уничтожилось до. Просто, блядь, невозможно объяснить словами всё то, что с ним происходит. Это не прикольно, не приятно, это как показать голодающему ароматный стейк. Смотреть, но не трогать. Трогать, но не пробовать. Пробовать, но не глотать. И дальше, дальше по схеме. Если бы Шелли действительно знал… Если бы знал… Обводит сжатое колечко мышц большим пальцем, растирает смазку по всей расселине меж ягодиц и мягко надавливает на податливую, но ожидаемо тугую девственную дырку. Мишель шумно выдыхает, опускаясь грудью на диванную обивку, мастерски прогибаясь как заправская шлюха или как давно замужний омега. Удивительно, как тонко всё чувствует этот малец. Удивительно, как умело стелится под него. Удивительно, как Шелли до сих пор крышаком не поехал с таким-то жадным до ласк телом, если даже самоудовлетвориться не мог всю свою половозрелую жизнь. Хлю-юпает, так пошло хлюпает, хотя он и не проник внутрь. Скользкий весь, готовый, только возьми. Шумно выдыхает весь кислород из лёгких, а перед глазами едва ли не рябит, когда наконец давит сильнее, входя в то влажное, шелковистое и тёплое средним пальцем. Омега издаёт изумленный возглас и расставляет ноги шире, раскрываясь полностью. На каждое его движение реагирует: чувственно постанывает и жмурится, когда он набирается решимости двигаться. Нежно-нежно поглаживает мягкие стеночки изнутри, другой рукой до боли сжимая собственный стояк через ткань джинс. То ещё испытание его силе воли. С ласкающим слух хлюпаньем вытаскивает палец и с дичайшим наслаждением слизывает с него смазку. Сам себе кажется умалишенным, помешанным на этом эльфе. Эльф не дремлет. Упирается своей фантастической попкой прямо в его пах, видно, боясь, что про неё забыли. Ага, как же… Такое забудешь… Кто он такой, чтобы отказать? Господи, кто он вообще в сравнении со своим наваждением? Возвращает палец в так полюбившее его местечко и явно становится смелее в поступательных движениях. А, когда омега окончательно привыкает, бессознательно требуя чего-то большего в свою узкую задницу, наконец доходит до так называемого «массажа». Находит прилично набухшую простату и, сцеживая собственный восхищенный стон сквозь зубы, без капли сожаления давит на заветную точку. Мишеля натурально подкидывает. Вздрагивает всем телом и замирает каменным изваянием, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он аккуратненько массирует чувствительную желёзку, стараясь больше такими внезапными вспышками кайфа свое наваждение не пугать, но Мишель, развевая все сомнения, охотно подаётся навстречу его пальцу и совсем уж блядским образом сжимает и разжимает мышцы в надежде получить ещё больше от не менее кайфого для омег ощущения наполненности. — Ещё раз, — не просит — требует тягучим как патока голоском. — Сделай так… ещё раз. В какой-то момент Байрон вообще чувствует себя девственником, идиотом-девственником. Что-то там копошится, старается, блядь, помягче, чтобы не дай боже не поранить, не спугнуть, а тут, оказывается, просто вставить надо. — Господи… — на выдохе шепчет альфа, добавляя следующий палец, за что его и награждают сладким стоном. Уже не боится. Он, Рон, не боится. Делает то, что привык, что очень хорошо умеет, и получает очевидную, но тем не менее безумно нравящуюся ему реакцию. Крышечка ме-едленно, но верно едет от этой вседозволенности. Движения становятся чётче, точечней, быстрее, а кончается тем, что он просто долбит свое наваждение пальцами. Трахает до самых костяшек, чтобы слышать всё больше и больше пошлого хлюпанья из девственной дырки, пока омега дергается и скулит, впиваясь ноготочками в диванную обивку. Апогея мальчишка достигает довольно быстро: стискивает его внутри до ломоты и чувственно всхлипывает под конец. Байрон рваными движениями освобождает собственный член, всё-таки вырвав хлипкую собачку, и снова, как и в прошлый раз, спешно дрочит, потирая головку о влажный, ждущий его проход. Сколько миллионов нервных клеток ему стоит только не нажать посильнее, не проникнуть в жадную глубину желаемого всеми фибрами души и тела омеги… Шумно выдыхает через зубы, орошая спермой до одури красивую задницу, и как умалишенный растирает вязкую субстанцию по всей блестящей промежности, чтобы, сука, никогда, никогда не исчез его запах с этого эльфа. Выдохшись, упирается лбом между трогательно выпирающих лопаток и прикрывает глаза, вслушиваясь в мерное дыхание своего наваждения. — Доволен? — хрипловато усмехается альфа, убирая платиновые пряди на одну сторону, чтобы наконец взглянуть в светлые глаза. — Угу, — практически мурчит искуситель, глядя на него с совершенно сытым видом. — Но ты же сделаешь так… ещё? Байрон не может сдержать чутка истеричного смеха и снова опускает голову на голую спину. — Сделаешь же? — уже с прорезающимися капризными нотками всё выпрашивает омега. — Сделаю.