Кусочек разноцветной мозаики.

мабель оставляет на тумбочке пирог во время моего сна. я чуть не срываюсь в благодарственные слезы. блядь

блядь

мне нельзя

***

тёмная лужица на отблескивающем полу многозначительно мне кивает. и смеётся.

***

да да да мне нужно понять м н е н у ж н о э т о п о н я т ь. наступают подобные моменты, в которых просто необходимо найти суть, суть этих перемещений — такой момент сейчас, на ладошке мерцает, кружится звездочками я не столь останавливаю кровь — скорее просто по наитию прикусываю палец. у меня нет времени на подумать — нужно все узнать — сейчас или никогда. вопрос доверия, главная страница жизни. призраки и не уходили. не думали. были рядом. блажь. вперёд.

***

пять секунд спустя — огромный невесомый шаг для всего — для собственного — моего — мира. неизвестное количество пройденных минут из её времени. Медея снова шагает вперёд, по местности, уже не знакомой мне, ничуть не похожей на бесконечно расстрелянные луги, навевавших мне потерянные отголоски прежнего дома. трава хрустела. недолепленный Богом, поредевший чьим-то велением лес-степь-пустота, оборванный, заголодавшийся, одинокий волк. потеплевшая, сгоревшая в неправедном огне атлантида.

***

я встаю и иду за ней. я — перекошенная, переброшенная годами-циклами земля под ногами, я — небо — бескрайнее, властное, громовое, серо-ртутное — кричащее на нас с заката о чём-то, о чëм-то, о чем-то важном, самым строгим голосом самого несправедливого родителя. я — это воздух. присмыкание в нём, предстоящая ночь, сумерки, блажь и опасный дух авантюризма. я — это мерные шаги. сосуд, сотканный для того, чтобы чувствовать. мир, кожу, оставшиеся следы, обиды, трупы за спиной. я встаю. и я иду за ней. долго, с придыханием, ни о чем не думая и никуда не спеша. подо-мной щекочет ступни роса — напряжение сбивает бой — а потом снова отматывает, подобно часам. и снова сбивает, чтобы это вскоре просто перестало иметь значение.

***

долго первая сложившаяся мысль в голове. долго идём. а сколько — уже не знаю. уже не важно. снова меркнет что-то в голове, я проваливаюсь и засыпаю. не помню ниче-

***

просвет. как через ткань в портье лавочки, думаю — вспоминаю отрывки. девушка идёт вперёд — и я за ней. скоро, наверное, начнётся что-то. эра, смысл или дождь. дождь смоет существование, он всегда так делает. издалека слышится тусклое ворчание неба. оно говорит что-то важное, наверное. я, как всегда, не вслушиваюсь.

***

огонь. я просыпаюсь. снова. и просыпаюсь — мне безумно холодно — как человек перед своей смертью отчаянно мечтающий об одном — о тепле. одинокое, странное и обветшалое нечто. вглядываюсь в огни. ничего не вижу. конечно. просто сижу в полной тишине, под пламенный хрустящий треск. вдруг поняв себя сосудом, сделанным для того, чтобы чувствовать. с ужасом ощутив, что там нет ничего. ничего. пустая грань — пустое стекло, ветшавшее каждый день наперёд. любая капля изнутри течет; просто не задерживается в сердце и капает по огранкам-разломам из меня вниз. вот тот смысл фразы «сломанные люди»? вот такая она — жизнь? безнадега. около костра такое слово подходило чуть-ли не вплотную. потемнело. небо молчит — заснуло, быть может. или же перестало существовать. я отрываю голову вверх, от пожарища, и не вижу в нём ничего. только маленькие затаившиеся точки-звездочки. я знаю, муляж. около нас видна трава, окружающие блики огней, пустота. вверх (небеса) слились в одно с низом (недоделком) в целое мрачное пространство. Медея сидела напротив, стеклянными глазами смотря в центральную точку костра, не видя её. чуть покачивалась — на ветру, от надзорщиков деревьев, от искр, от меня. Медея думала. раскапывала пески вглубь, внутрь, долго, неразборчиво и абсолютно бесполезно. такое множество непонятного нам — а имеет ли оно смысл вообще, расскажи, Медея? есть ли резон об этом отчаянно матерится, плакать, любить, вслушиваться? нет. его нет. но ты уже попался. выход не предусмотрен, не предувиден, не предугадан. поэтому плачь, матерись и слушай. быть может, услышишь (нет). я встаю и прохожу кострище кругами — пытаюсь выбраться из глухой, тупой темноты. но остаюсь в освещенной огранке. почему? зачем? кто держит меня? от каждого движения под ногами хрустят камни, листва, травы — как разбитое стекло, плачущее разогнаными ночами — но я продолжаю наматывать и наматывать, пока ноги не сотрутся в хлам. от каждого моего шага дёргаются плечи сидящей. как же грустно — больно, дико — нам обеим — одиночество-болезнь, что разъедает своим временем — не лечит — таких людей, как мы, легко отличить. сгустки не сформировавшейся надежды. сгустки ничего. перед костром подобные подходили чуть-ли не вплотную. Медея боится. ей страшно. она жуёт свою губу, в недостатке пищи, поддержки, старается сидеть прямо, естественно, верно — всё равно сжимается в маленький сдувшийся обветшалый шарик. её взгляд лучится крепкой, ржавой, кипяченной (остывшей) усталостью. и в ней нет ничего прекрасного. она закрывает глаза, но не молится. молитвы ей просто не подходят к лицу. Медея страшно боится. предстоящего пути, разметок, строк, опровержений, дементоров, но больше всех меня. она слышит шаги, она слышит вокруг себя везде меня. я подхожу ближе, скрипя, кряхтя брёвнами под ногами, она дрожит. кладу свои грязные руки на белое лицо. чувствую тепло, импульсы средь пальцев. они проходят внутрь, но и это не суть. меня пробивает вместе с ней, мы становимся одним целым, впитываем друг друга в собственную кожу. мы вместе чувствуем, огранки пустого сосуда наполняются через край. мы наконец понимаем луну. мы не знаем, что нам сказало небо. мы понимаем, что где-то существуем. мы не знаем собеседника. не в лицо. не в душу. не в намерениях. Медея боится страшно людей, которые сливаются в тени, поэтому спрашивает: — кто ты? а кто я?

***

человек, слившийся в тень.

теперь мне страшно и меня колотит (треск безымянного костра). — никто, — я сглатываю нервные окончания в себя — никто. так глупо, глупо, но что ей ответить? изумрудные омуты, не иначе — тлеют, и девушка не отстраняется, но горбится вниз — самые смелые опасения подтвердились, теперь терпи, не смей плакать и бояться.

(ты всё-таки тут, как жаль). (мне жаль тоже, прости).

— ты собираешься убить меня? — Медея склонила голову и смотрит вниз. я слышу лишь ее дыхание. — нет. — руки холодеют, их трясёт, но отвечаю я сразу — как завороженная. её глаза сжирает тьма они как лед странный чёрный лёд страшнострашнострашно — тогда зачем ты идешь за мной? придавившая нас тишина оглушает. я отворачиваюсь, мне тошно. нужно ей что-то сказать, нужно сказать, что я за неё, нужно сказать, что всё хорошо, нужно и я молчу. потом рассказываю. долго, нудно и муторно — каждое слово — резь, и я сгибаюсь пополам под натиском воспоминаний. меня тошнит. мне нужно рассказать. так будет честно. ей. я говорю ей про свой дом. о том, как родилась с переплетениями на потолке в привидениях, о том, как рисовала на холсте ненавистный мне мираж, о том, что умирать больно. о том, что секретное — всегда твоё, а чёрные полосы были секретны. доверять им не надо было, нельзя, но я сглупила — глупить надо иногда, но это и не прощается. что за спиной могут расплываться даже тени, нужно держать всё на востро, но не всегда получается. рассказываю, как видела Мед. в этом нежданном масляном пейзаже, такую невесомую, красивую и зловещую — как хотела её разбить — слишком уж неизвестности испугалась. потом меня разорвали. на куски. доверять точно не надо было. я вспоминаю боль — и вдруг меня режет, режет, как в первый раз. кромсает. отчетливо. медленно. действительно, в первый. дереализация успела меня спасти и даже со мной посмеялась, но не сейчас. не сейчас. не сейчас. но я говорю, рассказываю, не позволяя себе остановиться. возвращаюсь, поломавшись, назад — в свой день рождения — в четырнадцать лет, когда ты даже не думаешь о смерти, как о беде, и, конечно же, совсем не ожидаешь её когтей у себя на шее. вспоминаю перерождение, как люди могут оставаться сильными, если захотят, что есть только одна семья. наверное, мне двадцать один. смутно проскальзываю простыни, болезнь. манку. сделанные шаги. боль. каток. оленя. асфальт. мандариновые дольки. дольки? конфеты. пытаюсь опустить неважности. неважности… неважности. книга. говорю о книге. о том, как строишь ветхий домик из воспоминаний, а потом он рушится в тотчас. и полы в доме у мед деревянные. деревянные доски. я пытаюсь поймать языком все всхлипывания на губах и проглотить, проглотить, подавится. её лицо передо мной расплывается.

***

Мед молчит. задумчиво водит пальцем, смотрит то на горизонт, то возвращается к пламени костра. кивает. всё поняла. что поняла? кто я, Мед? скажи что-нибудь, скажи. — как, — запинается, чуть роняя голову — как зовут тебя? и это всё. повисает физически ощутимая пауза, наполненная неловкостью. — джоан. — голос мой сиплый, холодный, совершенно непохожий на обычный. — так. ещё увидимся, джоан. — улыбка её тусклая, холодная, как туманный рассвет — ведь я не думаю, что они снова исчезнут. пытаюсь плакать и душу это всё в себе — только не сейчас. никогда. желательно никогда. лицо передо мной расплывается. я просыпаюсь.

***

тёмная лужица успела затвердеть и громко откашляться. она не смеётся. она издевается. и молчит.

***

и они не исчезли. совсем нет. но призраки теперь не смотрели на меня.

***

разочарование моё ра-зо-ча-ро-ва-ни-е как вкусно порою перекатывать это слово на языке, обжигаться и плакать от обжигания, перекрывая пятьдесят оттенков плохого (себя). на де ж да на-де-ж-да не знаю, как грусть, но надежда со вкусом смородинового пирога. я оттираю от себя его душистый запах еще целую неделю, пытаясь не вспоминать серые омуты глаз, теряюсь в шоколадном шампуне. спокойствие приходит ко мне с жёлтыми листьями, холодами и удивительно ясным осознанием всего.

***

всё же осень — это кошмарно. атмосферно, молчаливо-грустно и кошмарно. потом я ещё долго смотрела на вереницы уличных, запотевших от дождя, безликих фонарей. потом я ещё долго ходила к ней, и мы разговаривали — тоже долго. сменялись заставки: сосны, трава, леса и поля — пустошь за пустошью — мерный шаг остался, а мы всё шли, как прежде — вдвоём. чужие, подразумевающие родных. и мы говорили: долго. о нашем прошлом. о ролях. о том, кто мы такие. и как можно вытащить человека из гнета тени. и как можно сделать узнаваемыми фонари.

***

чёрные сеточки на руках пропали, смылись вместе с водою на следующий же день. почему?