В тебе есть хоть что-то настоящее?

Рассвет. Солнце начинает медленно выползать из-за серых многоэтажек и озарять все своим светом. Женщина, до этого мирно спящая в своей кровати, стоит на балконе перед открытым окном и докуривает уже Бог знает какую по счету сигарету. Она кривится от привкуса накопившейся горькой слюны, но не сплевывает. Ее всегда раздражали мужчины, харкающие, рыгающие, да и в принципе ведущие себя как свиньи. И она никогда не собиралась мириться с этим, а уж тем более становиться такой же, как они. Она ёжится от по-настоящему осеннего ветра. Такой ветер с легкостью пробирается под ткань теплого свитера, оставляя после себя дорожки из мурашек. Тонкая ткань ночного платья не согревает. Женщина тушит небольшой окурок о железную створку окна. Она подавляет в себе желание взять еще одну сигарету. Думает вернуться в кровать, укутаться в одеяло и проспать до самого утра, но не может. Неведомая сила будто удерживает ее на этом треклятом балконе, который ей уже порядком поднадоел. Неведомая сила удерживает, а навязчивый голос шепотком пробирается через уши к мозгу, затмевая разум и рациональность принятых решений. Пелена застилает глаза, меняя осмысленный взгляд. Тремор медленно, будто слизняк, окутывает все тело, заставляя конечности непроизвольно колебаться. А шепот все продолжает разливаться в голове. Он говорит и говорит, и остановить его не может ничего, кроме… Женщина, быстрым шагом, насколько ей позволяет ее состояние, доходит до кухни. Озверевшие глаза бегают по комнате в поисках чего-то, что может прекратить ее страдания. И они находят. Взгляд впивается в недавно заточенный мужем нож. Она хватает его, чуть не уронив и не воткнув себе в ногу. Впрочем, вряд ли это бы её сильно огорчило. Женщина встает напротив шкафчика кухонного гарнитура, улавливая свое отражение в плохо вымытом стекле. Она смотрит долго, ловит звериный взгляд, будто дразня того, кто поглядывает на нее в ответ. А после проводит ножом по руке. Несильно, словно проверяя, действительно ли он такой острый. Кровь начинает медленно литься и стекать по запястью. Улыбка расползается по всему лицу. Она наносит еще один порез. А потом еще… и еще. С каждым разом увеличивая силу нажатия, она ведет нож по рукам, запястьям, игнорируя пульсирующую боль, затыкающую ненавистный шёпот. Оружие переходит на ноги, и она режет их с особой силой, в отличие от рук. Проводя сталью по зажившим порезам, она в мыслях твердит: «Доволен?! Доволен?! Теперь-то заткнешься, сука!» Она вонзает нож прямо между мышцей и сухожилием. Голубые глаза наполняются слезами, но рот все так же растянут в зловещей улыбке. Не доставая оружия, она медленно шагает по паркету, заливая его собственной кровью. Её шаги сопровождаются мерзким хлюпаньем, которое эхом разносится в больной голове. Женщина заходит в комнату спящего сына. Ее мальчик, маленький, хороший мальчик. Хромая, она подходит к его кровати. Проводя окровавленными руками по юношескому лицу, она шепчет различные слова, сама не осознавая смысл сказанного. — Мам? Ты чего не спишь? — Раздается сонный голос. Парень медленно разлепляет глаза и смотрит на… — Ты не моя мама… — шепчет он, отползая от края кровати, не отрывая взгляда от пришедшей. — Конечно я твоя мама, Арсений, — женщина продолжает улыбаться, вглядываясь в побледневшее от ужаса лицо. — Мой маленький, хороший мальчик, мальчик-зайчик, — она начинает заливаться ужасающим смехом. Голос приобретает металлические нотки, бьющие по ушам и отлетающие от стен. Женщина, продолжая упиваться страхом собственного ребенка, тянется и достает из ноги нож. Подносит его к лицу парня, опираясь руками о постель, уже порядком залитой кровью. Проводит лезвием по уголкам губ, не надавливая, будто прицениваясь. Глаза горят ярким огоньком безумия, не давая подростку разглядеть былой осознанный материнский взгляд. Сердце безумно колотится, отдаваясь неприятной пульсацией где-то в солнечном сплетении. — Почему мой маленький мальчик не улыбается? Ну же, посмотри, как весело! Давай же вместе повеселимся!

***

Попов подрывается с постели. Сердце бешено и неприятно стучит, сдавливая легкие и не давая вздохнуть полной грудью. Холодный пот проступил на коже, а губы предательски задрожали. Арсений бегает глазами по углам комнаты. Прислушивается. В ответ слышит лишь ничего — квартира окутана звенящей тишиной. Не слышно ни шагов, сопровождающихся неприятным хлюпаньем, ни безумного металлического смеха. Парень передергивает плечами, стараясь отогнать мерзкие ощущения. «Это все сон. Просто сон», — твердит внутренний отголосок где-то на грани сознания. Парень делает глубокий вдох, втягивая воздух через нос. Выдыхает и чувствует, что сердце, до этого чуть ли не выпрыгивающее из грудной клетки, успокаивается. Потерев глаза рукой, Арс тянется к прикроватной тумбочке. Выдергивает шнур, заряжающий телефон и включает его. На экране появляется время. Четвертый час утра. Попов поворачивает голову к окну, и его взору предстает непроглядная темень. Осень невероятно быстро поменяла распорядок дней и ночей, сделав так, чтобы последние длились дольше. — Крыша поехала, — фыркает себе под нос парень, откидываясь на подушку. Арсений смотрит в потолок, постепенно утопая в собственных мыслях. В голове выстраивается четкий образ матери с закрытыми глазами и вспоротыми до мяса запястьями. Мама перестала пить свои таблетки, прописанные лечащим психиатром, уверяя сына и мужа, что без них чувствует себя намного лучше. Хочешь не хочешь, а матери ты веришь. Думаешь, может действительно стало лучше, да и так называемых «приступов» не случалось долгое время. Впрочем, две недели все и правда было хорошо. Мама с папой начали больше смеяться и проводить времени вместе. Гуляли в парке, иногда даже звали сына с собой. Но Попов, в силу тогдашнего своего отвратительного состояния, вежливо отказывался, аргументируя тем, что впереди ЕГЭ, а пробники он даже и не открывал. Очень хочется врезать самому себе за столь откровенную и наглую ложь. Была возможность провести время с родителями, провести время с мамой, и не такой мамой, сидящей со стеклянными глазами, которая пытается выдавить хотя бы подобие улыбки, чтобы не огорчать ребенка. Но ребенок ее, за семнадцать лет своей жизни, огорчился настолько, что и представить будет трудно. Думаю, стоит сказать о том, что юношеский максимализм не обошел парня стороной, наградив его безудержными эмоциями и любовью к драматизму. Очень большой любовью к драматизму. Но не стоит забывать, что смотреть сквозь пелену эмоций он все-таки научился. Не всегда выходит, не буду врать, но когда дело касается состояния близких ему людей, эмоции приобретают совсем иную позицию, и на их место приходит рациональность. Попов бесчисленное количество раз пытался размышлять о том, как это работает и почему, когда до тошнотворности надоевшее состояние апатии резко и категорично набрасывается на него, то рациональности в действиях и решениях не наблюдается, будто ее отроду не было. Арсений не психолог, и разобраться во всем самому действительно трудно. Тем более, он не психиатр, чтобы ставить себе диагнозы, а доверять делать это гуглу — ну явно бред полнейший. Попов точно не считал себя ипохондриком. — «Мама-мама-мама-мама», — подсказывает внутренний голос, возвращая мысли парня в исходное русло. Арсений немного думал о том, что в какой-то степени обижен на безответственное отношение матери к собственному ментальному здоровью. А если быть точнее, нездоровью. Ко всему прочему, от этого самого «нездоровья» зависела целостность семьи. Все три раза, как отец увозил мать в лечебницу, он брал дополнительные смены и уезжал на заработки, оставляя сына под присмотром добродушной соседки. Тётю Валю парень любил дай Бог, в какой-то степени она заменила ему многих недостающих людей. Попов иногда думает, что живет в каком-то очень несмешном анекдоте. Арсений пытается откинуть мысли, связанные с матерью, куда подальше, в голове перебирая другую пищу для рассуждений. Как назло, в мыслях, кроме мамы, крутится лишь один вопрос, копаться в котором Попов уже устал. Влюбиться в собственного лучшего друга. Арсений очень и очень много размышлял о своей «неправильной», как все время твердят люди гомофобы, любви. И по сути же должно быть все равно на общество, на осуждение, но, как бы прискорбно ни было, как раз-таки то самое общество имеет большее влияние на принятие человеком самого себя. — «Почему моя жизнь походит на сюжет второсортного сериала для подростков?» — думается Попову, а отголосок, вновь проявившийся на корке сознания, заливисто смеется. Странное ощущение: вроде это и ты, и вроде все, что происходит, под твоим контролем, но этот отголосок, словно не подчиняющийся закономерности сознания человека, каждый раз удивляет все больше. Попов отгоняет гнетущие мысли. Переворачивается набок, берет телефон в руки и почему-то открывает диалог с Антоном. Который, кстати, закончился на довольно позитивной ноте. Шастун отправил сообщение, что переименовал Арса в «Валяшку» из-за ситуации, произошедшей днем. Шутка до отвратительности тупая, но от Шастуна почему-то звучит очень смешно. Вспоминая сложный день, Попов думает о том, насколько он преобразился за счет Тохи, провожающего его до дома и шутящего про все, что попадалось ему на глаза. Парень чувствует, как по телу разливается приятное ощущение чего-то родного, а на лице появляется легкая улыбка. Внезапно серая иконка рядом с фотографией друга стала зелёной. Попов трет глаза, думая, что все это ему чудится, но иконка по-прежнему горит зеленым. Арсений решается написать парню, давая себе мысленную пометку пиздануть Шастуна за то, что не спит в такое позднее время.

Арсений Попов.

Шаст, ты какого хуя не спишь?

Антон Шастун. Могу задать тебе встречный вопрос

Арсений Попов.

Кошмар приснился. Твоя причина?

Антон Шастун. А у меня кот на пол наблевал Арсений смеётся, представляя недовольное лицо друга, и поражается гениальностью и чувству времени его домашнего питомца. Антон Шастун. Что за кошмар-то хоть?

Арсений Попов.

Да там, поебота какая-то

Антон Шастун. Прекрасно съебываешься от ответа ;) Улыбка на лице парня становится еще шире. Он со стопроцентной уверенностью может сказать, что именно эта его черта бесит Антона больше всего. И с какой бы стороны тот ни пытался подобраться и вытянуть правду из друга, Арсений ловко переводил тему так, что первое время никто даже и не замечал этого. Телефон звякнул новым сообщением. Попов тихо матернулся, выключая звук на гаджете. Да, именно на гаджете. "Гад же ты", Арсений. Не хватало еще отца разбудить. Антон Шастун. Тогда, если мы оба не спим, не хочешь погулять?

Арсений Попов.

Ебнулся? Че, прямо сейчас, Шаст?

Антон Шастун. А че нет-то? Погнали, я тебе крышу заебенную покажу

Арсений Попов.

Ага, боюсь спросить, ключи у тебя откуда от крыши этой?

Антон Шастун. Ну дык, когда с Позом гуляли, у консьержки спиздили, сгоняли дубликат сделали

Арсений Попов.

Погнали, ладно

Антон Шастун. Я знал, друг мой, что ты согласишься. Велик возьми, я пригоню минут через 10 Попов пишет короткое «Ок» и начинает выбираться из постели. Общение с Шастом точно должно поднять настроение и отвлечь от мыслей о матери. Арсений быстро натягивает первый попавшийся свитер и джинсы. На цыпочках пройдя в ванную, одиннадцатиклассник решает умыться. Он тянется к стакану с зубными щетками, но рука застывает в паре сантиметров, ведь взгляд Арса натыкается на оставленное отцом бритвенное лезвие. Соприкасаясь с жесткой тканью одежды, недавно зажившие порезы стали тянуть неприятным зудом. Попов с особым усилием трет лицо ладонями в попытке отогнать непосильное желание. Однако, Арсений чувствует, что ему безумно не хватает желанной эмоциональной разрядки. Парень минуту гипнотизирует лезвие взглядом, а после, сдавшись под натиском собственного состояния, берет его в руки. Крутит, удерживая кончиками пальцев. Стягивает джинсы, оголяя бедра, сплошь покрытые розоватыми шрамами. Попов ведет лезвием по коже, оставляя новые кровоточащие порезы поверх старых, почти заживших. Душа словно требовала от парня моральной сатисфакции. Нахлынувшая волна боли меняется на приятное чувство удовлетворения. Накопленные эмоции перестают иметь смысл, Арсений ощущает, как тепло разливается по всему телу, снимая напряжение, в котором он находился днями. Проведя лезвием последний раз, Попов оглядывает проделанную работу. Порезы неглубокие, но кровоточащие. Парень открывает навесной шкафчик перед ним и достает бинт и перекись, которые сам же туда когда-то положил. Учитывая ситуацию с матерью, отец не имел ничего против. Арсений смачивает бинт перекисью, кладет на новые ранки, а сверху, с помощью перевязочного материала, создает подобие бандажа. Парень аккуратно натягивает джинсы обратно, дабы не сместить повязку и внезапно вспоминает о том, зачем он вообще пришел в ванну. Арс убирает медицинские принадлежности обратно. Он быстро чистит зубы, ополаскивает лицо холодной водой, и мельком посмотрев в зеркало, возвращается в свою комнату. Попов забирает телефон с кровати и видит на нем пропущенный вызов от Шаста. Посмотрев на время, парень понимает, что за своими действиями не заметил то, как быстро оно пролетело. Выходя в прихожую, он быстро проверяет ключи и зажигалку в кармане ветровки, висящей на крючке возле двери. Они оказываются на месте, и удовлетворенный парень начинает тихо обуваться. Велосипед находится в подъезде, так что достать его не станет особой проблемой, главное не разбудить всех обитателей многоэтажки. Выключив свет, Попов выходит на подъездную лестничную площадку, спускается на этаж ниже и начинает отцеплять велосипед, прикрепленный к решетке небольшого окна. Отцепив, парень спускается дальше и выходит из здания. — О-о-о-о, кто же вышел, — увидев друга, протягивает Антон. — Ты так долго собирался, я уже решил, что наебал меня, — он улыбается и привстает с велосипеда, поставленного на подножку. Шастун, как всегда, чуть ли не светится. — Да я ключи долго искал просто, — отмазывается Попов. — Ой, иди сюда, придурок, — Антон хватает друга за локоть и обнимает, прижимая к себе. — Я после вчерашнего боюсь тебя без присмотра оставлять. Сердце парня забилось с удвоенной силой, а щеки покрылись легким румянцем. Слова застряли где-то посередине горла, так и не успев прозвучать из уст Арсения. Парень, явно не ожидавший в данный момент такого порыва со стороны друга, просто смущенно обнимает того в ответ, утопая в его длинной куртке. Попов ощущает, как Антон дышит ему в макушку. Глупая улыбка расплывается по лицу парня. Отголосок, из раза в раз являющийся Арсению словно молотком, бьет по сознанию в попытке вправить мозги на место. Он буквально кричит Попову, что он придурок, и одиннадцатиклассник, кажется, даже понял, в чем дело. Недавно нанесенные порезы стали ныть, доставляя дискомфорт. Парню становится совестно от собственных действий. И как это бывает, каждый раз обещает самому себе перестать. — Ну что, Валяшка, погнали? — спустя время спрашивает Антон, отстраняясь от парня и улыбаясь ему. — Погнали, Шаст. Хотя, «Граф» мне нравилось больше, — отвечает Арсений, улыбаясь парню в ответ. Вот так всегда, его друг словно несёт тепло в его жизнь, в жизнь других людей, заряжая окружающих позитивом. — Ну будешь Граф Валяшкович. Я тебя даже в телефон так запишу, — лыбится Шастун. Толкнув подножку велосипеда назад, оба подростка запрыгивают на своих железных коней. Арсений едет за Антоном, стараясь не отставать. Он сохраняет между ними небольшую дистанцию, дабы иметь возможность разговаривать. — А че там с Люком? — спрашивает Попов, объезжая лежавший на тротуаре небольшой валун. — Да шерсти своей нажрался, а потом полночи сидел и блевал возле меня. Буэ. — Бедный Люк. — Бедный Люк, бедный люк, — копируя манеру речи друга бухтит Шастун. — А Антон не бедный? Антон полночи убирал эту блевоту, а потом сам чуть не наблевал. — Антон тоже бедный, но ты же не кот. — Арсений смеется. Даже не поворачивая головы, он знает, что Шастун сейчас дует губы и хмурит свои брови, недовольный его ответом. Говорить во время езды неудобно, поэтому парни замолкают. Тишина не наполнена чувством неловкости. Арсению хорошо с Антоном — Антону хорошо с Арсением. И подтверждать это словами или заполнять молчание лишними разговорами смысла не видит ни один из них. Они наслаждаются по-настоящему утренним ветром, дующим им в лица и развевающим взъерошенные после сна волосы. Спящий город доставляет обоим парням неописуемое наслаждение. На улице можно заметить лишь несколько человек, явно слишком рано выходящих на работу, и пару-тройку машин, так или иначе нарушающих всеобщую и словно негласную городскую эхемифию. В данный момент Попов чувствовал необычайную легкость. Словно внезапно поступило предложение отречься от собственных проблем, скинуть всю ответственность, и не оглядываясь, рвануть с любимым под ручку в закат. Откинув все сомнения и обязанности, сбросить вечно преследующее чувство тревоги и забыться в объятиях родного человека. Оградиться от травмирующей реальности и злых, лицемерных людей. И если бы такое предложение действительно бы поступило, он согласился, не раздумывая. Спустя какое-то время, Шастун, завернув за угол небольшого здания, резко остановился, чуть не становясь причиной небольшого ДТП. Арсений, не успевший среагировать на внезапную остановку друга, пролетел еще метра два, едва не зацепившись рулем за огромную куртку Антона. Успев вовремя зажать тормозную ручку велосипеда, Попов не врезался в стоящую во дворе машину. — Ты, блять, — начинает парень, и отдышавшись, продолжает, — Предупреждай нахуй в следующий раз, — он недовольно пыхтит и подъезжает к другу. Антон смотрит, выпучив глаза, выражая всем своим видом явное недоумение. Неловко чешет затылок, но не произносит ни слова. — Я боюсь за целостность твоих мозгов, если ты так и на машине ездить будешь. — Арсений щелкает друга по носу, становясь рядом с ним. — Ну да, ну да, — смеется Шастун и кивает головой в сторону, указывая на стоящий подле них железный заборчик. — Велики сюда прикрепим, спиздить не должны. Парень отцепляет висящий на раме замок, и прокрутив на нем четырехзначный код, отцепляет одну часть. Антон заводит ее за забор и несколько раз обматывает вокруг прутьев для большей надежности. Попов делает в точности то же самое, закрепляя транспорт. Работа сделана, и развернувшись на сто восемьдесят градусов, Шастун шагает к подъездной двери, заранее вспоминая код от парадной. Арсений трусит за ним, впечатленный количеством этажей в высотке. — Сколько здесь этажей? — спросил парень, как только друг открыл дверь. — Пятнадцать или около того, я не считал, — честно признается он и пропускает Арсения первым. Антон заходит следом, аккуратно закрывая железную дверь. Резко схватив друга за плечи, он разворачивает его к себе. Попов успевает только тихо пискнуть, как к его губам подносится палец. — Шаст, ты че? — шепчет он, смотря другу в глаза. — Тш-ш-ш, консьержка нас не должна услышать, — он молча кивает на проход на лестницу. — В такое время она пока в квартире, но точно не спит. — Понял, — только и говорит Попов. Стараясь ступать как можно тише, они оба поднялись на третий этаж, откуда было принято решение вызвать лифт. Ждали парни его в полной тишине и в нежелании разбудить жильцов многоэтажки. Они поняли, что лифт приехал, лишь благодаря незамысловатой песне, исходящей от дверей напротив. — Тут, оказывается, двадцать этажей, — с искренним удивлением в голосе произносит Попов, как только двери лифта перед ними закрылись. — Говорил же, пятнадцать или около того, — повторяет свою фразу Шастун, и засунув руки в карманы, откидывается на стену лифта. — Гавалил же, пятнацать или около того, — внезапно передразнивает его подросток. — Ебать ты ребенок, — усмехнувшись, тихо заявляет Антон, наблюдая за тем, как вытягивается лицо напротив после его фразы. Конечно, это все шутки и простое желание Арсения поребячиться. Несмотря на то, что Попов на год был старше своего друга, в данный момент он чётко ощущал себя наивным десятилетним ребенком. Впрочем, все иногда хотят почувствовать себя таковыми, даже не пытайтесь скрыть. А находясь рядом с Антоном, хотелось дурачиться и веселиться, по меньшей мере, всегда. Человек сам по сути еще был ребенком, и от этого с ним было легко, можно даже сказать, солнечно. И когда погода за окном была пасмурной, а она таковой была довольно часто, рядом с Шастуном все ощущалось совсем иначе. Интересно, догадывался ли сам Антон о своих забавных чарах? Песенка, проигравшая в лифте, оповестила подростков о прибытии на последний этаж. Антон оттолкнулся от стены плечами, все так же держа руки в карманах и призывая Попова к действию, слегка подтолкнул его локтем, направляя к выходу. Возможно, некоторые посчитали бы этот жест обидным или даже в какой-то степени неуважительным. Есть же такие люди, в штыки воспринимающие многие жесты. Но в их дружбе никто так не считал и считать не собирался. В их компании все трое знали о любви Попова к размышлениям и витанию в облаках в самые различные моменты. И именно поэтому этот жест являлся просто призывом к возвращению в реалии. Арсений хвостиком плетется за другом: ему жуть как не терпится увидеть сие чудо архитектуры, ибо каждая крыша, на которую его водил Антон, всегда чем-то отличалась от предыдущих. Антон шуршит ключами в попытке отпереть дверь, ведущую на крышу. Попов опускается на лестницу и наблюдает за другом. Сосредоточенный Шастун выглядит просто потрясающе, особенно его глупая привычка высовывать от усердия кончик языка. Проходит минут семь, и только с третьей попытки непослушная дверь поддается, и Антон, навалившийся на неподатливое железо, буквально вваливается на территорию крыши. Арсений складывается пополам от смеха, хватаясь руками за живот. Шастун обиженно отряхивает корпус, на который он как раз-таки упал, а после проделывает по-детски простодушный жест — показывает Арсу язык. — Ну и кто из нас ребенок? — припоминая реплику Антона, спрашивает Попов. — Больно, вообще-то, — бурчит парень, кидая на друга хмурый взгляд, но все-таки принимает протянутую руку. — Ну что, мне жопу тебе поцеловать? — Попов явно задает риторический вопрос, сохраняя абсолютное спокойствие на лице. — Поцелуй, раз так хочешь, — подыгрывает Антон, растягивая фирменную улыбку. — Я просто не целуюсь до секса, — подытоживает Попов, и развернувшись от Шастуна, забирается на возвышенность, по-турецки прижимая ноги к себе. Ситуация кажется по-настоящему сюрреалистичной. Антон еще минуту стоит в непонятках, устремив взгляд в затылок Попова. Несильный ветерок ерошит темные волосы, создавая Арсению очень милый растрепанный вид. Шастун фырчит от абсурдности их шутки и подходит ближе к другу. Забирается на ту же возвышенность и закидывает свои длинные ноги на скрещенные ноги Попова. Арсению нравится такое взаимодействие между ними, никакой неловкости и глупых недошуток в стиле «я гей, что ли?» Сидится очень тепло и до безумия по-родному, наверное. Из-за многоэтажек начинает виднеться ярко-оранжевый рассвет. Чтобы лучше рассмотреть природную картину, Антон разворачивается и спиной укладывается на друга. Нет никаких недовольств, им обоим очень комфортно и до безумия спокойно. Пейзаж действительно завораживает, рассвет словно своими лучами затягивает, не оставляя попыток оторвать взгляд. Арсений решает запустить свои длинные пальцы, — что называется, музыкальные, — в волосы друга. Попов медленно перебирает вечно растрепанные пряди, порой сжимая и оттягивая назад. Антон, полулежащий на его его ногах, чуть ли не мурлычет под касаниями друга. А друга ли? Сознание подкидывает фразу, которая ставит Шастуна в тупик. Но тот откидывает навязчивые мысли, мысленно записывая разобраться с ними потом. — Человеческий котеныш, — внезапно произносит Попов, озвучивая собственные мысли. — Со стороны, наверное, мы выглядим, как парочка, — чувствуя острую необходимость ответить, произносит Шастун, вдруг понимая, что руки из его волос куда-то делись. — «Странная реакция», — думается Антону. Парень недовольно фырчит, но привстает и разворачивается к другу лицом. Попов отвернут от него так, что Шастун может рассматривать только его профиль. Арсений выглядит явно очень задумчиво. И черт побери, что творится там, в его графской головушке? Антон не знает, что сказать, чтобы обратить на себя внимание Попова, которого так резко захотелось в данный момент. В голове подростка еще со вчерашнего дня крутится вопрос, который бы вряд ли понравился его другу, но он решает не пропустить этот шанс и тихо произносит: — Арс, а почему ты, — начинает Антон и Арсений медленно поворачивает голову к нему. — Почему ты не ешь нормально, скажи мне? — этот вопрос вмиг развеял неловкое напряжение, сменив его на супер неловкое. — Но я… — хочет ответить парень. — Нет, ты, нахуй, вообще никак не можешь сейчас сказать, что ты нормально питаешься, и это был единичный случай. Я же не тупой все-таки. Люди, которые едят, не худеют настолько, что их выпирающие ребра можно почувствовать сквозь несколько слоев одежды. Попов застыл в искреннем удивлении и ступоре. Именно этого вопроса он и боялся. Парень в принципе боялся разговора, который будет завязан вокруг его физического, и не только, состояния. Арсений начинает нервно теребить край своего свитера. Парень смотрит на Шастуна округлившимися глазами, пока в его неспокойной голове проходит ураган из мыслей, не дающий ему и слова сказать. Попов в душе не ебет, как выкручиваться из данной ситуации. Молчание затянулось, и любое оправдание, которое сейчас прозвучит от Арсения, будет действительно звучать, как оправдание. — Сука, — на выдохе произносит парень, тем самым заставляя Антона удивиться. — Что, сейчас снова выкрутишься, как обычно это делаешь, и я не узнаю правды? — с горькой обидой в голосе произносит Шастун, всматриваясь в голубые глаза напротив. — Тош, — Арсению по-прежнему нечего сказать, а отголосок, являющийся в самый неподходящий момент, ебашит по корке сознания кувалдой, призывая Попова к действию. — Я противен самому себе. Противен настолько, что голодание, это как способ самоистязания, что ли. — Но как же, Арс? — теперь в ступоре находится Антон. Сложно сказать, чего он в принципе ожидал услышать от друга, но его слова действительно потрясли подростка. — Это сложно. Это правда сложно, и честно сказать, я пытался разбираться во всем этом. Откуда могло пойти, из-за чего и какого хуя, но не смог. Я не психолог, ты не психолог, разобраться в этом трудно просто пиздец. — Арс, блять, — говорит Шастун и замолкает, пытается подобрать слова. — Арс, ты, нахуй, самый прекрасный парень, которого я видел за свою жизнь. Ты, блять, в зеркало смотришься вообще? Воплощение Аполлона нахуй. Не смей, слышишь, не смей так издеваться над собственным организмом. Ты понимаешь, твое тело, твой организм — это буквально то, благодаря чему ты живешь. И как сказал один умный человек, ты должен кормить его вкусной едой, а не обижать. Ведь если твой организм захочет, он сам тебя так обидит, мало, нахуй, не покажется. Арсений смотрит на друга и хлопает глазами. Он не то что удивлен, он осознает, что все, что сказал его друг, самая, нахуй, что ни на есть, банальная правда. Правда, на которую Попов сам взглянуть не додумался, или не захотел, если уж быть точнее. Парень еще пару минут смотрит на друга, думает что-то ответить, но сейчас он способен только открывать и закрывать рот, словно рыба. — Арс, я, конечно, вообще не мастер в таких разговорах. Просто давай договоримся, что если у тебя в голове вновь возникнет идея морить себя голодом, ты пишешь нам. И мы тогда, уже мы вчетвером, начинаем решать эту проблему. Ты не должен один выбираться из этого дерьма. Я надеюсь, что ты меня услышал, — подытоживает Антон, и схватив друга за щиколотку и предплечья, пододвинул ближе к себе, частично укрывая его своей курткой. — Поз не знает, — единственное, что смог промолвить Попов, на это раз нервно сжимая толстовку Шастуна. — А Серый? — удивляется Антон. — Он узнал частично, только из-за того, что, когда брал мой телефон позвонить, забрел в заметки, — недовольно пыхтит парень, прижимая к себе колени. — Ага, заметки, — словно для себя, вслух подмечает Антон. — Ну вот, сдал себя с потрохами, — пытается пошутить Попов, вызывая улыбку и у себя, и у собеседника. — Ты собираешься посвятить Поза хоть в какую-то часть своего состояния? — Это было бы очень некрасиво с моей стороны, учитывая, что и Серый что-то знает, и ты что-то знаешь. — Вот ты говоришь, что я даже в какой-то степени верю тебе. — Эй! — недовольно кривится Арсений и поднимает голову со своих колен. — Я не пиздабол, так-то. Я просто скрытный. — Верю, верю, — сразу поднимает руки в знаке капитуляции. Попов собирается еще что-то добавить, но решает, что все и так сказано. Парень мысленно хвалит себя за то, что не придумал какую-либо отмазку, и рассказал другу часть правды. Эта часть, конечно, всего лишь малюсенький кончик айсберга, выглядывающий из-под воды, и все остальное, таящееся в сердце Арса, друзьям предстоит узнать. Но сама мысль о том, что подросток переборол себя и не напиздел, греет душу. Хотя, по сути, это целиком и полностью заслуга Антона, так умело задавшего этот вопрос. Тишину, в которой парни сидели около пяти минут, нарушил Шастун, копошащийся во внутреннем кармане верхней одежды. Вынув из него даже не начатую пачку сигарет, парень вопросительно посмотрел на Арсения, показывая на пачку, мол «будешь?». — Блять, да какого хуя? — шипит парень, зажимая сигарету между губ. — Я даже не знаю, притвориться, что я не понял, в чем дело, или просто дать тебе зажигалку? — проговаривает Попов, вытаскивая огниво из кармана тонкой ветровки. Шастун радостно принимает ее из рук парня, и зажегши сигарету, всовывает ее в рот Попова. А сам достает новую, для себя. — Бля, пиздато, — заявляет Арсений, как следует затянувшись. — Полностью солидарен с вами, Граф, — театрально проговаривает Антон, откидывая голову назад. — Я еще со вчера хотел курить. В толчке, пока еще не отключился, надеялся хоть одну сигарету найти, но судьба показала мне жопу, — философски произнес Попов, рассмешив друга тем, каким серьезным тоном он это сказал. Судьба — сука. Но Арсений настолько привык к тому, что его жизнь похожа на лотерею пиздеца, что просто смирился, проживая день ото дня, словно робот. Но сейчас, сейчас все было совсем иначе. Ему было хорошо рядом с Антоном, было хорошо после того, как еще одна тайна потеряла свой смысл и влияние в жизни Попова. Ему бы очень хотелось заявить, что он перестанет истязаться над собой, но в данный момент единственное, что он может заявить, так это то, что он постарается. А если не получится, то обратится к друзьям. Арсений чувствует, что крепость, которую он тщательно отстраивал ровно с первой попытки матери самоубиться, постепенно трескается. Пока все стены будут сломлены, пройдет немало времени. Путь будет тягостным и тошнотворным, но пока подросток попытается хотя бы отчасти вновь довериться своим друзьям и взглянуть на этот мир глазами ребенка, детство которого закончилось слишком рано. А пока птички поют, солнце встает, и люди, словно сонные мухи, начинают постепенно вылезать из своих домов. Пока город начинает просыпаться и постепенно наполняться звуками жизни, пока Арсений сидит на этой крыше с дорогим ему человеком, жизнь действительно приобретает краски, отталкивая тошнотворное состояние апатии.