Ледниковый период

Очередной ноябрьский вечер традиционно был пронизан особым состоянием тоски, вязкости и до мурашек противного холода, от которого не имелось ни единого шанса спрятаться или укрыться. Молодой человек, чье чересчур бледное от неправильного питания и беспощадного режима лицо было спрятано за маской и объемным розовым капюшоном, чуть сгорбившись, одиноко сидел на крайней лавочке московского парка. Это был небольшой сквер на окраине города, в темноте и тусклости которого можно было без труда спрятаться от чужих любопытных глаз. Ледяной ветер стрельнул по рукам с новой неистовой силой, и Даня мгновенно спрятал ладони в карманы, еще сильнее склоняясь к коленям в порыве согреться. Где-то вдалеке послышались смех, крики и какая-то веселая музыка: повернув голову, он заметил парня и девушку, вприпрыжку шагающих по аллее и не видящих ничего вокруг. Они светились и сияли ярче любого работающего фонаря, а об огонь, который попеременно вспыхивал в их глазах, любой случайный свидетель мог ненароком обжечься. Эти молодость и счастье были почти пугающе, жгуче красивы, заманивая в свои сети каждого невольного наблюдателя. Даня неосознанно наклонил голову и опустил веки, не будучи в силах понять, пытается он спрятать свое лицо или же порядком истерзанное сердце. Любовь снова представала перед ним не сказкой или обволакивающим тело теплом: это был опьяняющий разум наркотик, будто специально путающий мысли, желания и мечты. Каждый раз размышляя о том, что продолжало тяготить его душу, он лишь в очередной раз понимал, что запутался и зашел в тупик. Евгения Медведева — великая спортсменка, сильная девушка и удивительный человек, о достоинствах которой миллионы людей по всему миру могли говорить часами, с недавних пор стала занимать непривычно огромное место в его голове. Она была упертой, трудолюбивой и одержимой достижением поставленной цели. В ней поразительным образом сочетались чуткость и вспыльчивость, упрямство и умение находить общий язык, атмосфера разрушительного торнадо и поляны лесных цветов. Но самым главным критерием, о котором он привык умалчивать в разговорах с друзьями и интервью, было то, что Женя была другой. Многие знакомые считали своей обязанностью указать, что они имели множество общих черт характера и поведения и были похожи больше, чем могли себе представить, но Даня был как никогда сильно убежден в совершенно противоположном. Он видел, как все чаще стали разниться их взгляды на жизнь, отношения и проблемы, как в диалогах бесконечно скользили натянутые улыбки и вежливые переводы тем. Женя была гораздо мудрее, и внутренние разум и сила никогда не позволяли ей довести их общение до ссор и недопониманий. Но вечно учащенное сердцебиение, верным спутником сопровождающее Даню каждый раз рядом с ней, вносило лишь болезненную, непонятную суету. Он не знал, было ли это то самое чувство, ради которого стоило отдаваться полностью и без остатка, за которое нужно было бороться вопреки всему. Женя была потрясающей, но, может, эта симпатия и желание быть вместе были лишь иллюзией и попыткой оправдать неподдельное и постоянное восхищение? Даня уже не мог представить своего дня без ее голоса, шутки или сообщения, но еще сложнее было думать о том, что это может прочно и серьезно войти в его жизнь. Она понимала его терзания и проблемы, готова была выслушать, помочь или поддержать, всегда подбирала правильные слова и находилась рядом в самое нужное время. Но это и есть удивительная Евгения Медведева — девушка, влюбившая в себя половину земного шара. Даня ощущал ни с чем не сравнимые покой и комфорт, катаясь по льду «Мегаспорта», но имел ли он право называть это влюбленностью или даже любовью? Подумав и постаравшись сделать первый правильный вывод, он решил дать явлению более подходящее имя — благодарность и уважние. — Дань, ты что ли? — громкий возглас где-то в двадцати метрах заставил уже порядком окоченевшего парня вскочить с ветхой лавочки и оглядеться. Высокая фигура в темном пальто быстрым шагом приближалась, радостно помахивая рукой. — Дядя Леша?! Вот это да! — пожав руку и на мгновение замерев в крепком объятии, парень сдернул с себя маску и капюшон, открывая ослепительную улыбку и сияющий взгляд. — Какими судьбами здесь? — Дела иногда заносят меня в самые неожиданные точки мира, — его светло-голубые глаза блеснули в свете мигнувшего фонаря. — А ты чего здесь мерзнешь один? Ждешь кого? — он довольно усмехнулся, поднимая брови на последнем вопросе. — Не знаю. Нет, — Даня проговорил это гораздо быстрее, чем ожидал, и смущенно закашлялся, приземляясь обратно на холодную лавку и подпирая голову правой рукой. — Не знаешь? — мужчина безрадостно, но искренне захохотал, толкая парня в плечо. — Это как? — Так, — он на мгновение вздернул левую бровь, потирая ладонью бедро. — Вдруг я просто еще не в курсе, что кого-то жду? А он возьмет и придет. Вот ты, например. Я же тебя не ждал, и не знал, что хочу ждать, но ты пришел, и я очень рад. Значит, может кто-то знал это за меня, а теперь я тоже знаю. Понимаешь? — он очаровательно улыбнулся, но глаза, обычно сияющие и веселые, больше не излучали привычных радости и тепла. — Ну и выдашь ты иногда, Данька, — хриплый смех на мгновение прекратился. — Лучше скажи, успел ли ты прочитать мое сообщение? — Да, но я ничего не понял, — выпалил Даня, нервно хихикая. Где-то вдалеке снова зазвучали счастливые голоса и звуки музыки из колонки, и парень едва заметно поморщился, укутываясь в мягкую кофту сильнее. — Значит, поймешь совсем скоро, — Алексей выдохнул громкую «Х», растирая ладони в толстых перчатках. Наступила минутная тишина, прежде чем он медленно произнес: — Знаешь, я недавно виделся с Этери Георгиевной, — Даня удивленно и заинтересованно вскинул брови, несколько раз подряд открывая и закрывая рот. — И она успела рассказать мне кое-что интересное. — А она не должна быть на другом континенте? — Как я уже упомянул, дела часто заводят меня в самые неожиданные точки света, — он сделал короткую паузу, наигранно вздыхая и поворачивая головой из стороны в сторону. — Что же ты молчишь? Неужели не интересно, о чем мы беседовали? — Подозреваю, что о фигурном катании, — Даня произнес это так, словно был поражен, что ему вообще приходится оговаривать столь очевидную истину. — Его в моей жизни стало чересчур много. — Твоя интуиция подвела тебя сегодня. Она, — он наклонился чуть ближе, переходя на низкий бархатный шепот, — говорила о вас. С Женей. К огромной радости Алексея реакция парня была именно такой, какую он жаждал увидеть: положение тела из сгорбившегося и усталого превратилось в натянутую струну, глаза загорелись недоумением, любопытством и целым букетом из чувств, считать которые было сложнее. Полностью развернувшись к дяде лицом, он выжидающе вскинул голову, безмолвно требуя продолжения. — Она сказала мне, что очень рада видеть Женю, сердце которой наконец наполнено юношеской влюбленностью, — серые глаза сверкнули радостью и каким-то скрытым внутренним превосходством. — Ну да, — парень снова прислонился к холодному дереву, — прямо так все и выдала. Дядя, мне не пять лет, чтобы я верил в такие сказки. Вот скажи, откуда ты ее знаешь? И сколько? Мужчина неожиданно резко закашлялся, отворачиваясь. — А я не рассказывал, что очень давно я владел небольшой конторкой по ремонту и заточке коньков? Много-о, — он намеренно вытянул последнюю «О», — лет назад. Ее тогда еще никто не знал. Даже я не имел понятия, кем будет эта высокая светловолосая женщина через десять-пятнадцать лет. — Дядя, больше всего на свете я ненавижу ложь. А ты врешь. И это нехорошо, — юноша сдвинул брови в болезненном жесте обиды и недоверия, отсаживаясь на полметра назад. — Что ты такое говоришь? Разве я когда-нибудь тебя обманывал? — Теперь не знаю, — светлые глаза опасно сверкнули в холодном свете уличных фонарей. — Женя показывала мне фотографии. Ее натуральный цвет — темный. Она перекрасилась всего несколько лет назад. — Ох, — только и смог выдавить из себя мужчина, неосознанно касаясь воротника пальто. — Зачем ты поднял эту тему? Какое тебе дело до Жени? До меня с ней? — он выплевывал фразы отрывисто, быстро, будто они само по себе вырывались из рта. — Я знаю, что она тебе нравится. И хотел просто… — Ах, значит знаешь? Прекрасно. Даже я сам этого не знаю, а ты уже знаешь. Почему все вокруг считают нужным указать мне, что они знают гораздо больше, в том числе когда это касается моих чувств? Почему это вдруг резко стало нормальным — указывать глупому Дане, что говорить, делать, куда идти и с кем разговаривать, какие книги читать и сериалы смотреть, с кем снимать видео, с кем встречаться? Откуда взялась эта огромная куча «знающих», и откуда, черт возьми, они вытащили эти знания? — он захлебывался и задыхался, желая выговориться и выплеснуть все наболевшее, и на слабый жест дяди лишь мотнул головой, продолжая: — Да, я ребенок, по неизбежному течению времени оказавшийся тут, среди взрослых, среди трудностей и проблем, среди ситуаций, многие из которых мне непонятны. Но одна из немногих истин, которую у меня все-таки получилось понять — никто не может указывать другому, как смотреть на этот мир и себя. Сейчас ты повернешь голову влево и увидишь толпу шумных беснующихся детей, мешающих серьезным людям решать свои важные таинственные дела. Я же увижу компанию лучших друзей, у которых есть счастливое детство. И я не возьмусь с тобой спорить, потому что я — это я, а ты — это ты. Я никогда не хотел лезть к тебе или кому-либо в душу, и не потому что меня научили уважать возраст, опыт и положение, а потому что я научился уважать людей, их право на выбор, на чувства и способы воспринимать этот мир. Я не жил твою жизнь, но и ты не жил мою. Ты не сможешь проснуться утром с моими глазами, ты не был ни единого дня в моем теле. Так как ты смеешь выплевывать это жалкое «знаю»? Ни черта ты не знаешь! — было не совсем ясно, подавился он слезами, порывами холодного ветра или всем вместе. Переведя дух и мельком взглянув на поникшего мужчину рядом с собой, он медленно зашептал: — Сказать, почему я так быстро сблизился с Женей? Почему она не такая, как все вы? Она никогда не упрекала меня, никогда не указывала на мою глупость, никогда не осуждала за чувства. Она могла высказать свое мнение, поддержать или рассказать похожую историю из собственной жизни. Женя дала мне возможность побыть тем, кем я желал, не встречая сопротивления и указов всезнаек. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — мужчина беспомощно поднял глаза наверх, испуганно встречая почти безумное сияние на лице напротив. — А я надеялся, что ты хотел спросить, чего хочу я. Как же вы любите решать выдуманные собой же задачки в своей голове и искренне разочаровываться, когда других не устроило их решение. Неужели так трудно спросить об условии? О, но вы же все знаете. Разумеется, — той язвительности, с которой было выброшено последнее слово, хватило бы на добрую половину Москвы. — И, если это необходимо произнести вслух: нет, она мне не нравится. Я уважаю ее и благодарен за каждый урок, который она так или иначе мне преподносит. Женя, нет, Евгения — определенно один из самых удивительных людей в этом мире. И еще она любит. Так сильно и искренне, что это невозможно скрыть или утаить. Я не уверен, кто именно является объектом ее обожания, но я рад, что это помогает ей быть той самой Женей Медведевой, которая вдохновляла и вдохновляет. И меня, между прочим, тоже! — А если бы ты узнал, что эта любовь не имеет ни будущего, ни разума, ни счастливого финала? Что она в конце концов обязательно причинит боль? Что бы ты тогда сказал и подумал? — Узнал? Дядя, ты никогда не услышишь моих слов. Я не могу знать. Это невозможно узнать. Мы не Боги, чтобы рассуждать о финале. А боль… Разве любовь причиняет боль? — Я не хочу напоминать тебе, как ты выглядел после расставания с Юлей, — мужчина удивленно заметил, как Даня безрадостно засмеялся. — Ты сам только что ответил на свой вопрос. Боль бывает от расставания. От предательства. От потери. Но любовь — она окрыляет. Я был счастлив, когда она была рядом. И я бы не согласился переиграть все иначе, заранее зная исход. Любовь создана для того, чтобы мы хоть иногда вспоминали о самом лучшем, самом человеческом внутри себя. Зачем люди так старательно пытаются сделать из нее монстра, разрушающего все вокруг? Юноша наконец замолчал, в бессилии уронив голову на колени, сотрясаясь в рыданиях. Приходя в этот темный и никому неизвестный парк, он желал найти ответы на тяжелые, давно не покидающие его мысли вопросы, но даже в своих самых смелых фантазиях Даня не мог представить, что эта странная исповедь произойдет именно таким неожиданным образом. Он услышал тяжелое дыхание рядом с собой и обреченно подумал, что безумно устал. Хотелось сбежать, спрятаться под огромным одеялом, включить бессмысленную, первую попавшуюся ерунду и целиком и полностью отключить мозг. Высокий мужчина в черном пальто к своему огромному удивлению ощутил, как впервые за много лет бессильно и нервно задрожали его колени. Вцепившись в жесткие кости до боли и побеления рук, он глубоко задышал, пытаясь осмыслить этот полный страдания разговор. Он любил угрожать и говорить недоброжелателям, что всесилен. Но сейчас, сидя на ветхой скамейке рядом с вымотанным и совсем юным племянником, Алексей в первый раз в жизни подумал, что его владения и могущество абсолютно ничего не значат, и, более того, не делали этого ни единой секунды. Он вспоминал старательно забытые картинки из прошлого, счастливую молодость, двух сыновей, так неожиданно и трагично покинувшую семью жену. Даня был очень похож на нее, гораздо сильнее, чем их кровные дети, и Алексей почувствовал, как на нижних ресницах на мгновение возникла блестящая соленая влага. Мария часто просила его быть терпимее и уважительнее к другим, всегда говорила, что не следует осуждать людей за то, что они не способны выбрать и поменять. Она потратила много лет, пытаясь вложить эти взгляды в головы их детей, но они с гораздо большим интересом желали быть рядом с саркастичным, харизматичным и искрящемся деньгами отцом, мечтая когда-нибудь повторить его путь. Все богатства, на которые они так долго засматривались, принадлежали хрупкому человеку на холодной лавочке парка. Человеку, который имел силу и огромное сердце, который смог остаться неприступным и совершенно чистым, которого не испортили роскошь и слава. Мария была бы горда, если бы смогла дожить до знакомства с этим чудным, но таким добрым и по-своему мудрым мальчишкой. Алексей приложил тяжелую руку ко лбу, пытаясь понять, что же он натворил? Как посмел сделать шаг против той, которую клялся любить? И знает ли он хоть что-то об этой удивительной и сложной вещи — любви? Повернув голову и взглянув на сгорбившегося, согнувшегося пополам и совсем не похожего на себя парня, Алексей решил, что вот тот, кто знает об этом гораздо больше, чем он. Их разница в возрасте достигала почти тридцати лет, но в этот вечер он понял, что эти цифры не более, чем простая иллюзия. Вспоминая открытый и любящий взгляд Марии, перепуганные и искаженные страхом и яростью карие глаза Этери в ресторане Лас-Вегаса, Алексей ощущал неотвратимую глубину бездны, в которую так неосторожно шагнул. Своим извечным порывом сделать все так, как он хочет, ему почти удалось разрушить жизни сразу троих невинных людей. Нет, он никогда не был ангелом или святым благодетелем, но и чудовищем без души Алексей себя не считал. Даня был прав: он не имел возможность взглянуть на этот мир чужими глазами, а, значит, не ему судить о мотивах и сути другой любви. — Моя жена была бы счастлива иметь такого племянника, как ты, — он произнес это почти неслышно, пустым взглядом следя за падающими снежинками. — Она умерла четыре года назад. Аневризма. Мой самый большой страх, ставший явью, — Данины рыдания прекратились, и он слегка удивленно повернул голову в сторону собеседника. — Мне было так больно, что я готов был отгрызть себе все десять пальцев на обеих руках. Я полностью поседел за четыре недели, сбросил около двадцати килограмм и стал похож на ходячий труп. Я не видел и не хотел видеть, куда идти дальше. Но я, — он прервался, набирая в грудь воздуха, — тоже бы ни за что не переиграл свою жизнь. Я любил ее и люблю до сих пор, и нет и не было больше никого в этом свете, кто способен был быть такой, как она. Я счастлив, что могу помнить о том, как мы жили, о нашей семье и… любви, — его голос из тихого снова стал слегка хриплым и бархатистым, пока уголки губ едва заметно подскочили в улыбке. — Она бы никогда не простила меня за то, что я сделал. Спасибо, что уберег меня от ошибки, о которой я бы жалел до конца своих дней. — О чем ты? Что ты сделал? — глаза парня на секунду зажглись тревогой и непониманием. — Это неважно. Это… это будет исправлено. Я вызову тебе такси. Езжай домой сейчас же. Ты продрог до самых костей, — он снова начал говорить отрывисто и резко, явно желая перевести неудобную тему. Начиная готовиться к неудобным вопросам, он пораженно замер, услышав осторожное: — Хорошо. Я тебе верю. — Веришь? Я обманул тебя пятнадцать минут назад! — Что ж, мы все совершаем ошибки. Я тебя простил. — Тяжело тебе будет с таким подходом к людям, Даня. Мир гораздо более злой, чем ты думаешь, — мужчина в неверии рассматривал покрасневшее заплаканное лицо. Сколько было в этом парне того, чему ему стоило бы научиться? — Может, если каждый будет думать, как я, мир рано или поздно станет добрее. Я никуда не тороплюсь, — он вдруг резко поднялся на ноги, потягиваясь и потирая глаза руками. — И, кстати, отмени такси. Если ты забыл, у меня есть машина. Я был, — он споткнулся на середине слова, обдумывая продолжение, — рад поговорить. И хорошо, что ты, вроде как, тоже. Не знаю, чего ты устроил или задумал, но у меня уже нет сил докапываться, — с синих губ наконец-то сорвался веселый смешок. — Я очень хочу спать и есть. Пиши, звони, когда хочешь, — Даня махнул рукой и вымученно улыбнулся. Не сказав больше ни слова и не дожидаясь ответа, он медленно поплелся к дальнему выходу, на ходу доставая почти разряженный телефон. Тишина московского вечера стала почти оглушительной, когда мужчина осознал, что остался единственной живой душой в этом парке. Сунув руку во внутренний карман пальто, он достал злополучные фотографии и медленно, смакуя каждый момент, разорвал их на маленькие кусочки и выкинул в ближайшую урну. Расстегнув сияющий кожаный дипломат, он одним точным движением вытащил небольшую синюю флешку. Посмотрев на нее пару минут и вновь провернув сегодняшний вечер в своей голове, Алексей решительно встал и, бросив ее на асфальт, двумя размашистыми ударами туфли разбил ее вдребезги. Огромная черная туча, нависшая над его головой, мгновенно исчезла, и он почти почувствовал руку жены, одобрительно сомкнувшуюся на напряженном плече. «Amor omnibus idem» — именно так много лет назад Мария подписала подарки на рождество. «Да будет так», — облегченно подумал он, закрывая за собой дверь машины и кивая давно ожидающему таксисту.