А ночи здесь тихие

      Я сидела на заднем сиденье такси, судорожно сжимая телефон. Времени катастрофически не хватало, и мне пришлось снова просить водителя прибавить скорость. Не то чтобы это сильно помогало — город будто нарочно вставлял нам палки в колёса бесконечными светофорами. Радовало лишь одно: онлайн-регистрацию я прошла заранее, и это давало крохотную фору.       У аэропорта я вылетела из машины, едва успев расплатиться, и на всех парах понеслась к стойкам регистрации. Очередь оказалась на удивление короткой. Заняв место, я наконец смогла перевести дух. Когда подошла моя очередь, я получила посадочный талон и почти бегом устремилась к зоне досмотра. Пройдя все необходимые процедуры — сняв обувь, выложив ноутбук, выслушав монотонное «следующий», — я оказалась в накопителе, а затем и в кресле самолёта.       Напряжение последних часов отступило. Я надела наушники, откинулась на спинку и провалилась в вязкую, расслабленную дремоту. Примерно через час меня разбудили осторожные толчки в плечо: принесли обед. Я рассеянно взяла пластиковый контейнер и принялась за еду. Самолёт легонько тряхнуло — обычное дело, я не обратила внимания. Затем тряхнуло снова, уже сильнее, так что вода в стаканчике пошла мелкой рябью.       Стюардесса, всё так же профессионально улыбаясь, попросила сохранять спокойствие, но в её голосе послышалась едва уловимая нотка напряжения. А потом самолёт провалился в воздушную яму.       Тело на мгновение взмыло над креслом, и ремень безопасности с чудовищной силой впился в живот, выбивая из лёгких остатки воздуха. Боль была настолько резкой и неожиданной, что слёзы брызнули сами собой, застилая глаза мутной пеленой. Салон наполнился гулом — криками, мольбами, плачем. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь зона турбулентности, но внутренности сжимались от первобытного ужаса. Последнее, что запечатлелось в сознании перед тем, как накатила темнота, — глаза ребёнка с соседнего ряда, распахнутые в беззвучном крике.

***

      Очнулась я в полной дезориентации. Тьма была кромешной, плотной, давящей со всех сторон. Но хуже темноты оказалось ощущение влажности — липкой, обволакивающей всё тело, вызывающей брезгливую дрожь. Разум отчаянно отмахивался от догадок, казавшихся бредовыми. Однако с каждым днём моё убежище становилось всё теснее, и аргументы в пользу того, что я — формирующийся младенец в утробе, делались неопровержимыми. Со временем я начала различать приглушённые шумы — неровный стук сердца где-то над головой, далёкие голоса, а затем впервые смогла разомкнуть веки, хотя видела лишь мутные разводы света.       Я думала, что готова к тому, что последует дальше. Но когда отошли воды и тело сковало невидимыми тисками, меня накрыл самый чистый, животный страх за всю мою жизнь. Мирозданию не было дела до моих метаний. Против воли меня начало выталкивать через родовые пути. Давление было невыносимым — меня сжимало, сплющивало, ломало на части, и этот кошмар длился целую вечность. А потом резкая вспышка холода, чужие руки, и первый, обжигающий лёгкие вдох, который тут же вырвался наружу истошным криком боли.       Меня подхватили, начали очищать от слизи, грубо растирая кожу. Я затихла лишь тогда, когда в рот сунули бутылочку с тёплой смесью. Пережитое эмоциональное и физическое потрясение накрыло меня свинцовой волной, и я провалилась в блаженное беспамятство сна. Прошло несколько недель. Зрение понемногу обретало резкость, и я начала различать лица.       Рядом постоянно находился человек, ухаживавший за мной, но женщины, которую можно было бы назвать матерью этого тела, видно не было. Ко мне регулярно заходили люди в белых халатах — они делали уколы, брали кровь, причём без малейшей нежности, положенной младенцу. Я чувствовала лишь холод металла и мимолётное жжение в вене.       Вскоре я стала улавливать на себе странные взгляды, природу которых не могла точно интерпретировать. С каждой неделей сознание прояснялось, мысли текли всё плавнее, и я научилась дольше оставаться в бодрствовании, подслушивая обрывки разговоров. Однажды, во время очередной непонятной процедуры, состоялся диалог, от которого у меня внутри всё похолодело: — Нужно добавить ей железосодержащие сиропы. Скоро проявятся симптомы анемии, а кровь нам придётся брать ещё очень долго. — Почему мы работаем не в основной лаборатории? — недовольно отозвался второй голос, доносившийся откуда-то вне поля моего зрения. — Появился крот. В мире мафии поползли слухи, что у сильнейшего киллера родился ребёнок, — сухо пояснил первый, защёлкивая пробирку. — Не стоит волноваться. Скоро мы вернёмся в лабораторию семьи Эстранео и протестируем на ней новые разработки. Теперь становилось ясно, с каким интересом на меня поглядывали все эти хмурые типы. Их садистские намерения сдерживал только мой нежный возраст. Я не знала, как именно мне поможет умение двигаться, но желание выбраться из манежа любой ценой стало навязчивой идеей. Мои серые, однообразные будни нарушило внезапное появление женщины. Она бесцеремонно подхватила меня на руки и принялась вертеть, разглядывая ледяным, оценивающим взглядом. — Она не похожа на меня, — произнесла она небрежно. — И от сильнейшего ей досталось лишь пара черт. — Чем сильнее Пламя, тем заметнее меняются глаза и волосы, — пояснил мой смотритель тоном университетского лектора. — Тогда почему у него чёрные волосы? — в голосе женщины прорезалась заинтересованность. — Его сила не врождённая, а результат долгих тренировок. Какое счастье, что этот ребёнок пошёл в отца. В противном случае она была бы бесполезна. Женщина стиснула зубы, и её глаза наполнились такой концентрированной ненавистью, что мне стало не по себе. Небрежно швырнув меня обратно в манеж, она быстрым шагом покинула комнату. Это был первый и последний раз, когда я видела эту женщину.