А ночи здесь тихие

Первые неделя после, очередного отъезда Реборна, тянулись вязкой, бесконечной чередой одинаковых дней. Энрике с утра до вечера хлопотал вокруг меня, Патриция появлялась и исчезала, словно тень, а Седрик изредка приносил новости из внешнего мира, которые я жадно впитывала, пытаясь понять, в какой именно точке канона нахожусь. Но новостей было мало. Мир мафии жил своей скрытой жизнью, а я — своей, ограниченной стенами детской и сада. Леон, маленький хамелеон, подаренный Реборном, обычно дремал на подоконнике, сливаясь с занавесками, и казался просто частью интерьера. Я ещё не знала, насколько сильно он войдёт в мою жизнь. Поначалу я ждала, что Реборн вот-вот примет решение меня отдать. Слова, брошенные Энрике в первую ночь — «желающих удочерить найдётся предостаточно» — засели во мне ржавым гвоздём. Я готовилась к этому. Даже придумала план: если меня попытаются передать в какую-нибудь сомнительную семью, я использую всё своё скудное младенческое обаяние и способность чувствовать чужие эмоции, чтобы либо сбежать, либо сделать свою жизнь у новых опекунов невыносимой. Но шли месяцы, а Реборн возвращался в особняк лишь на несколько дней, уставший, пропахший порохом и чужим одеколоном. Он молча брал меня на руки, подкидывал к потолку, выслушивал моё возмущённое «ДЕ-БО!», усмехался краешком губ и снова исчезал. И ни разу не заговорил о том, чтобы меня куда-то перевезти. Леон в такие моменты оживал: перебирался поближе, внимательно наблюдал за хозяином, а когда Реборн уезжал, сворачивался клубком у меня на коленях, словно говоря: «Я пока побуду с тобой». Позже, когда я научилась ходить и могла самостоятельно бродить по коридорам, я случайно подслушала его разговор с Энрике. Это было поздним вечером, дверь в кабинет оказалась приоткрыта. Леон сидел у меня на плече, его прохладная чешуя привычно холодила шею. — Документы готовы, господин, — голос Энрике звучал ровно, но я уловила исходящую от него волну сожаления. — Семья Джильо подтвердила готовность принять девочку. Их дон — человек чести, она будет в безопасности. К тому же у них есть опыт воспитания детей с сильным Пламенем. Долгая пауза. Я замерла, боясь дышать. Леон, почувствовав моё напряжение, тихонько царапнул коготками по ткани платья. — Порви их, — наконец произнёс Реборн. Голос его был тихим и каким-то чужим. — И сожги. — Господин? — Я сказал — порви. Я сам воспитаю её. — Но вы же говорили... — Я знаю, что я говорил, Энрике. Я передумал. Эта пигалица остаётся здесь. Я почувствовала, как по телу разливается странное, щекотное тепло. Не моё — его. Сквозь всегдашнюю непроницаемую броню Реборна на мгновение пробилась эмоция, которую я никак не ожидала от хладнокровного убийцы. Страх. Страх потерять. Леон на моём плече чуть шевельнулся, и его окраска на секунду потеплела — словно он тоже уловил этот редкий всплеск чувств хозяина. Потом я узнаю, что предложений «пристроить меня в хорошие руки» было больше десятка. И каждый раз, когда Реборн возвращался с задания, он брал папку с очередным предложением, долго вертел её в руках, а потом откладывал в стол. «Ещё немного», — говорил он себе. «Пусть ещё немного побудет здесь». Он, сирота с детства, не знавший, что такое семья, впервые в жизни получил шанс узнать, каково это — когда кто-то ждёт тебя дома. И этот «кто-то» — маленькая, вредная, вечно сверкающая недовольным взглядом девчонка, которая при встрече орёт «ДЕ-БО» и швыряется погремушками. Он не хотел её терять. И именно поэтому он начал действовать.

***

— Сегодня мы начнём с тобой серьёзные занятия, — объявил Реборн однажды утром, когда мне исполнилось четыре года. Я сидела за столом в его кабинете, болтая ногами, и с подозрением смотрела на разложенные передо мной предметы: несколько старых книг в потёртых кожаных переплётах, небольшой кристалл мутно-фиолетового цвета и странный амулет на цепочке. Леон примостился на спинке моего стула, превратившись в точную копию деревянной резьбы, и только глаза-бусинки поблёскивали, выдавая его присутствие. — Я думала, мы будем играть в прятки, — протянула я, хотя внутренне вся подобралась. — В прятки ты играешь с Энрике. Со мной ты будешь учиться прятать кое-что другое, — он взял кристалл и поднёс к моей ладони. — Закрой глаза и попробуй почувствовать, что внутри тебя. Не эмоции. Глубже. То, что похоже на туман. Я послушно прикрыла веки. Поначалу ничего не происходило. Но потом, где-то на границе сознания, я ощутила лёгкое, едва уловимое колыхание. Словно в груди зашевелилось что-то дымчатое, прохладное, текучее. — Чувствую, — прошептала я. — Оно... скользкое. — Это Пламя Тумана. Одно из сильнейших, что я видел у ребёнка, — голос Реборна звучал непривычно серьёзно. — Если кто-то узнает о нём, тебя будут искать. Охотиться. Пытаться использовать или убить. Поэтому ты научишься прятать его так, чтобы даже опытные туманники не почувствовали. — Как ты? — я открыла глаза и посмотрела на него. Он помедлил. — Лучше, чем я. С этого дня начались наши тайные уроки. Реборн скупал по всему миру редкие манускрипты и артефакты, связанные с Пламенем Тумана. Он никогда не объяснял, откуда у него такие глубокие познания в этой области, но я подозревала, что дело не только в его природной гениальности. Скорее всего, он консультировался с кем-то из Аркобалено — с Вайпером или, может быть, с таинственным Лар Милч. Часами я сидела в позе лотоса, пытаясь «закутать» своё Пламя в слои иллюзий. Сначала ничего не выходило — я тонула в собственных эмоциях, и Пламя вырывалось наружу хаотичными всплесками. Однажды я случайно создала такую плотную иллюзию, что Энрике целый час искал меня по всему дому, хотя я сидела в гостиной прямо у него перед носом. Леон в тот момент сидел на моём плече, и я готова была поклясться, что в его глазах-бусинках промелькнуло нечто вроде одобрения. Реборн тогда долго смеялся, а потом заставил меня три часа медитировать в наказание. Хамелеон остался со мной на всё это время, свернувшись клубком на коленях и служа якорем, не дающим окончательно потеряться в собственных иллюзиях. Но постепенно туман начал подчиняться. Я училась прятать не только Пламя, но и саму себя — свои шаги, дыхание, даже тень. Реборн говорил, что это искусство называется «Скрытность Тумана», и что немногие в мире мафии владеют им в совершенстве. — Когда-нибудь это спасёт тебе жизнь, — сказал он однажды, наблюдая, как я растворяюсь в воздухе посреди его кабинета. Леон, оставшийся на спинке кресла, тревожно завертел головой, не сразу сообразив, куда я исчезла. Я тогда не придала его словам значения. Зря.

***

Параллельно с уроками Тумана шли и обычные тренировки. Патриция взяла на себя физическую подготовку и обращение с оружием. Сначала наши занятия напоминали цирк. Я не могла удержать даже лёгкий пистолет, а отдача сбивала меня с ног. Патриция, скрежеща зубами, начинала всё сначала. Она была требовательным, жёстким наставником, и поначалу я её недалюбливала. Её холодность, её вечно поджатые губы, её манера никогда не хвалить, даже если у меня что-то получалось. Леон на время тренировок с Патрицией обычно прятался в складках моей одежды или наблюдал с безопасного расстояния — он, как и я, не испытывал к этой женщине тёплых чувств. Но со временем я начала замечать трещины в её броне. Однажды, после особенно изнурительной тренировки, когда я, обессиленная, лежала на матах, она неожиданно присела рядом и протянула мне бутылку с водой. — Ты молодец, — сказала она тихо, глядя куда-то в стену. — Твой отец был бы горд. — Он и так мной гордится, — буркнула я, отпивая воду. Леон выбрался из-за ворота моей рубашки и с подозрением уставился на Патрицию. — Гордится. Но он никогда не скажет тебе этого прямо. Он не умеет. Я промолчала. Она была права. В тот вечер, когда Энрике укладывал меня спать, я спросила его про Патрицию. Почему она такая... закрытая? Почему она вообще здесь? Леон, как обычно, устроился у меня в изголовье, притворившись складкой подушки. Энрике долго молчал, а потом, вздохнув, рассказал. — Мисс Патриция — из семьи Гокудера. Вы, вероятно, ещё встретите других представителей этой семьи, когда вырастете. Её брат — глава рода, очень влиятельный человек. Они хотели, чтобы Патриция жила мирной жизнью, вдали от мафии. Но её Пламя Ярости проявилось слишком рано и слишком бурно. Она не могла его контролировать. Родители боялись, что она навредит себе или другим. Тогда её брат обратился к господину Реборну с просьбой взять её под опеку. — Почему именно к нему? — Потому что господин Реборн — один из немногих, кто способен обуздать чужое Пламя. И потому что... он не задаёт лишних вопросов. Патриция подписала контракт, по которому её смерть не будет на совести Реборна. Если с ней что-то случится на задании, её семья не станет мстить. Она сама выбрала этот путь. — Она любит его, да? — спросила я, сама не зная, зачем. Энрике снова вздохнул. — Госпожа Каталея, есть вещи, о которых лучше не говорить вслух. Но я и так всё видела. Каждый раз, когда Реборн возвращался в особняк, Пламя Патриции вспыхивало — не в прямом смысле, а на уровне эмоций, которые я научилась улавливать всё тоньше. Это была гремучая смесь из обожания, тоски и бессильной ярости. Она знала, что никогда не получит взаимности. Реборн относился к ней как к ценному инструменту — не больше. Он никогда не давал ей ни малейшего намёка, ни единого повода надеяться. И от этого её боль становилась только острее. Однажды я случайно застала их разговор. Реборн сидел за столом, Патриция стояла напротив, прямая как струна. Я спряталась за дверью, а Леон, как всегда, был со мной — на этот раз он притворился дверной ручкой, чтобы не привлекать внимания. — Ты можешь уйти, когда захочешь, — произнёс Реборн, не поднимая глаз от бумаг. — Я не держу тебя. — Я знаю. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Молчание. Я затаила дыхание. — Потому что я нужна ей, — наконец ответила Патриция. — Каталее нужен кто-то, кто научит её защищаться. Не только от врагов, но и от самой себя. Ты не всегда будешь рядом, Реборн. А я... я могу быть. Реборн поднял голову. Несколько секунд он смотрел на неё ничего не выражающим взглядом, а потом едва заметно кивнул. — Хорошо. Тогда завтра начнёшь учить её рукопашному бою. Свободна. Патриция вышла из кабинета. Я едва успела отпрянуть в тень. Её лицо было каменным, но я чувствовала, как внутри неё клокочет буря. Леон на моём плече тихонько фыркнул, словно разделяя моё скептическое отношение к услышанному. Я не обманывалась её словами. Она осталась не ради меня. Она осталась, потому что не могла уйти от него. Потому что даже роль няньки при его дочери была для неё предпочтительнее, чем пустота вдали от Реборна. Я была лишь предлогом, удобным оправданием, чтобы продолжать цепляться за призрачную близость. И меня это вполне устраивало. Патриция была полезным инструментом — опытным бойцом, терпеливым (насколько позволял её скверный характер) наставником, живым щитом, который в случае опасности примет удар на себя. Я не питала к ней ни ненависти, ни жалости. Она сделала свой выбор, я — свой. Мы использовали друг друга. Я получала знания и защиту, она — иллюзию смысла своего существования рядом с моим отцом. Когда-нибудь её убьют. Я знала это так же чётко, как и она сама. И когда этот день настанет, мне будет больно — но не по ней. Мне будет больно оттого, что рухнет ещё одна стена моей маленькой крепости, что придётся снова приспосабливаться, выживать, искать новые опоры. Её смерть станет очередной платой за мою безопасность, и я сочту эту цену приемлемой. Я буду благодарна ей за службу, но не более. А пока — пусть учит меня убивать. У неё это неплохо получается.

***

Годы шли. Я росла, тренировалась, училась прятать Пламя так глубоко, что даже такой опытный боец как Патриция иногда не могла его почувствовать. Леон всегда был рядом: когда я часами сидела над книгами, он устраивался на столе, превратившись в пресс-папье; когда я отрабатывала удары в зале, он висел на люстре, напоминая причудливое украшение; когда я снова и снова пыталась удержать невидимость, он служил единственным зрителем моих успехов и неудач. Мы стали странной, искажённой, но семьёй. Энрике — вечно заботливый дедушка. Седрик — добродушный старший брат, который учил меня взламывать замки и читать следы. Патриция — полезный инструмент, который никогда не улыбался, но исправно выполнял свою работу. Леон — молчаливый страж, чьё присутствие стало таким же привычным, как биение сердца. И Реборн... Реборн был Реборном. Он никогда не говорил «я тебя люблю». Он говорил: «Опять промазала, бестолочь. Повтори упражнение». Но по ночам, когда мне снились кошмары — падающий самолёт, глаза того ребёнка, страх, сжимающий горло, — он сидел на краю моей кровати и молча гладил по голове, думая, что я сплю. Его Пламя в такие моменты становилось тёплым, почти убаюкивающим. А когда он уходил, его место занимал Леон: сворачивался клубком на подушке, принимал форму тёплой грелки и тихонько вибрировал, прогоняя остатки дурных снов. Я знала, что Реборн боится. Боится, что его мир однажды ворвётся в нашу тихую жизнь и разрушит всё. Поэтому он и прятал меня, не показывал никому за пределами особняка, скупал артефакты, усиливал мою маскировку. Он надеялся, что сможет защитить меня от всего мира. Но мир мафии всегда находит тех, кто пытается от него спрятаться. Мой восьмой день рождения должен был стать особенным. Энрике испёк торт — огромный, украшенный свечами и шоколадной стружкой. Седрик притащил откуда-то целую коробку фейерверков. Даже Патриция, вопреки обыкновению, подарила мне не очередной нож, а книгу — старинный сборник легенд о Пламени. Я ждала его весь вечер, сидя у окна. Торт остыл. Свечи так и не зажгли. Энрике несколько раз звонил, но абонент был недоступен. — Наверное, задание затянулось, — мягко сказал он, уводя меня спать. — Господин Реборн обязательно приедет завтра. Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. Перед уходом Реборн впервые за долгое время забрал Леона с собой — сказал, что хамелеон понадобится ему для какого-то важного дела. В ту ночь я засыпала в пустой постели, без привычного зелёного огонька в изголовье. Это было непривычно тихо и неуютно. Я ещё не знала, что пройдёт много времени, прежде чем я снова увижу этот успокаивающий изумрудный свет. Но он не приехал, ни завтра, ни через неделю.