Пурпурный город

      — Тебе надо уехать.       Ренджун перевернулся на бок, уложил голову на подушку. Он не мог отвести взгляда от наливающегося пурпурным отпечатка собственных зубов на чужой шее. Джено не ждал ответа. Он вытянул руку, мягко коснулся щеки, отводя в сторону выбившуюся из косы длинную, чёрную прядь волос. Джено всегда смотрел так, что Ренджун чувствовал себя как тогда, в первый раз — он на сцене, а Джено в партере, и глядит, словно впервые видит упавшую с неба, сияющую звезду.       — Уехать? — выдохнул едва слышно Ренджун. Сердце в груди качалось. Оно было словно пёрышко, подхваченное порывом ветра — безмятежное, лёгкое и бесполезное.       — Да, принцесса, — пробормотал Джено. — Завтра с утра. Джисон поедет с тобой.       Он сел, отвернулся, принимаясь надевать штаны. Спина его была вся исцарапана, блестела тонким слоем пота в рассеянном свете лампы. Запах сладострастия и крови всё ещё витал в комнате, и Ренджун поджал колени к груди, натягивая одеяло повыше. Глаза слипались, и он из-под полуприкрытых ресниц лениво глядел, как одежды на дженовом теле становится всё больше. Тёмные брюки, рубашка. Пара серебряных колец на пальцах — одно на безымянном, витое и изящное, с чёрным агатом, близнец того, что лежало на тумбочке у ренджуновой головы. Ренджун тоже предпочитал снимать украшения, когда оказывался в постели: никогда не знаешь, где пальцы могут оказаться, когда станет совсем жарко. Правда нередко он забывал надевать кольцо потом. Джено это злило, хотя он старался не показывать.       — Не знаю, во сколько вернусь. У нас неспокойно. Не бери в голову, спи. Я люблю тебя, — Джено прижался к его лбу в целомудренном поцелуе, и Ренджун промычал что-то бессвязное онемевшим от пережитого удовольствия ртом.       За окном начиналась метель, и небо, подсвеченное тускло светом фонарей, было мутным и серым. Где-то там, на переферии слуха, хлопнула дверь, и комната погрузилась в тишину и темноту. Покой в них растворялся по капле, но сон был сильнее тревоги, и Ренджун нахмурился, проваливаясь в бессознательное всё глубже.       К утру метель даже не думала кончиться. Ренджун шагнул на расчищенную дорожку внутреннего двора, кутаясь в пальто. Щёки обожгло ледяным ветром, он лизнул обтянутые хлопковыми чулками лодыжки и попытался пробраться под полы ципао. Зимой Ренджуну всегда хотелось тишины. Он любил проводить дни в саду, устроившись в стеклянной отапливаемой беседке с книжкой, укрыв ноги вышитым покрывалом, привезенным из Пекина. Это был отрез алого шелка, отделанного на старинный манер и подбитого лисьим мехом — первый подарок Джено, courting gift, полученный на второй день их знакомства. По-английски Джено говорил с забавным акцентом, и поначалу Ренджун не торопился разубеждать его в том, что вырос билингвом и знает корейский.       Сейчас двор был пустым, словно погруженным в сон. Остановившись на пороге, Ренджун оглянулся, нашёл взглядом свою любимую беседку. В темноте она выглядела тоскливо, как потухший китайский фонарик.       «Я не вернусь сюда больше», — отчего-то подумал Ренджун. Внутри всё было сонно и пусто, пока ещё совсем спокойно.       — Хён, пойдем, ладно? Мистер Ли будет сердиться, если мы опоздаем на поезд, — Джисон, одетый в куртку и закутанный в шарф по самый нос, тронул робко за руку, и Ренджун заторможенно кивнул.       Спросонья Джисон был похож на тощего воробья: нахохлившийся, неуклюжий и милый. Если бы не едва заметные очертания кобуры, выглядывающей из-под куртки, он мог бы сойти за студента, спешащего на ранний автобус. Ренджун позволил Джисону тащить свой полупустой чемодан. По пути они сменили две машины, плутая по запутанным улицам города: Джено всегда был излишне беспокойным и бдительным там, под твёрдой скорлупой своей личности. Сейчас же всё лишь ухудшилось, он возвращался под утро, пахнущий алкоголем, кровью и чем-то химическим, едким, шурша и спотыкаясь от усталости скидывал вещи прямо на пол, осторожно ложился на постель и цеплял ладонь своей. Ренджун просыпался в такие моменты, но недостаточно для того, чтобы сформулировать осмысленную фразу. Он сжимал чужие пальцы, и Джено касался губами родимого пятнышка на его кисти.       — Спи, — шептал он. — Ещё очень рано.       В вагоне была куча народа. Предъявив бумажные билеты — купе, четыре штуки, чтобы никто не подсел на промежуточных остановках, — Джисон загрузил свою драгоценную ношу в поезд, сунул багаж под нижнюю полку и помог снять пальто. Ренджун выправил косу, и золотой колокольчик на ленте, вплетенной в неё, мелодично зазвенел, и Джисон расплылся в мечтательной улыбке.       — Красивое ципао. Это новое, из Китая?       Ренджун кивнул:       — Джено подарил мне его на китайский новый год. Шёлк окрашен плодами чжицзы по старой технологии, — Джисон приоткрыл рот, увлеченно слушая, и Ренджун улыбнулся, глядя на него. — Раньше золотистый могли носить только члены королевской семьи, но теперь даже я могу надеть его.       — В нём ты и правда как принцесса, — пробормотал он, и тут же покраснел, стушевался: прозвище это было слишком интимным для того, чтобы быть использованным кем-то кроме Джено, но Джисон был милым, и потому Ренджун только рассмеялся, пожал плечами.       Джисон Ренджуну нравился: они подолгу могли болтать, сидя у камина в холле, когда была джисонова смена. Ренджун пил из бокала вино, Джисон апельсиновый сок, и Ренджуну всегда при виде чужих блестящих глаз и тёмной, пушистой головы думалось, что Джисону не место здесь, с ним рядом. Это было не для него — заснеженные улицы, огнестрельное оружие и тренировки до изнеможения. Апельсиновый сок, энциклопедии по звёздам, мистические истории на реддите, студенческие тетради — вот, чем должен был заниматься Джисон. А теперь они уезжали куда-то далеко, и никто не знал, что будет дальше. Уж лучше разговоры про платья — Ренджун откинулся на сидении, погладил ладонью искристый, искусно расшитый материал. По подолу вились травы, порхали разноцветные изящные птицы, и края были подшиты нежным кроличьим отбеленным мехом. Смотреть на это прекрасное ципао было словно смотреть на само солнце — ослепительно, невыносимо и желанно. Ренджун закрыл глаза и вздохнул.       — Джено надеется, что так мне будет легче забыть о сцене.       — И это помогает?       Вопрос был искренним и простым, как и весь Джисон. Пожалуй, потому Ренджун всё же ответил:       — Нет.       Он достал из кармана бумажный пакет сахарных рождественских пряников, испеченных вчера в порыве скуки. Небо начинало светлеть, но метель всё так же неотступно швыряла в окно горстями снега, и рассвет разглядеть было невозможно.       — Ты завтракал?       — Нет, хён, — неловко улыбнулся Джисон. Он всегда быстро улавливал смену чужого настроения, и это приводило его в смятение. — Но я не хочу. Всё в порядке.       Печенье они поделили, иначе есть Джисон отказывался. Есть хрустящее, сухое тесто на голодный желудок было почти мучительно, но Ренджун рассеянно жевал, теребя в ладони концы ленты для волос, заставляя колокольчик навязчиво звенеть. Закончив с едой, он улёгся на полку и закрыл глаза.       — Ты можешь поспать, хён, — пробормотал успокоительно Джисон, моргая заспанными глазами-пуговками. — Всё будет хорошо. Я буду охранять тебя.       Он расстегнул кобуру, и Ренджун кивнул, отвернулся к стене. В горле стоял комок, и сердце билось медленно, горячо и тяжело, а кончики пальцев начинали неметь. Заснуть снова не получилось. Ренджун пошевелился, приподнимаясь, когда поезд остановился, выглянул в окно. Пригородная станция была заснеженной и мирной, залитой розовым светом, но Джисон всё равно задернул шторку, закрывая вид. Виноватая улыбка играла на его лице, и Ренджун постарался скрыть своё разочарование, но так и не сумел. С утра он всегда был слегка не в духе, а сейчас и вовсе ощущал себя измождённым, проведя ночь в смутном беспокойстве. Что-то словно должно было случиться. Что-то плохое — на подобных эмоциях он старался не зацикливаться, ведь с тех пор, как Джено оказался рядом, чувства эти никуда не уходили, то приглушаясь, то становясь отчётливыми и громкими.       С того дня, когда Ренджуна пытались похитить, он стал настороженно реагировать на всё новое. Джено пришёл почти вовремя, словно рыцарь на белом коне. Вынес мозги из беретты грубо держащему его мужчине, и всё прекрасное ципао Ренджуна оказалось безвозвратно испорчено. Он уставился на нежный шёлк, и будто снова увидел его в уродливых бурых пятнах. Тошнота подкатила к горлу удушливой волной, кислотой обожгла корень языка. Джено больше никогда не оставлял его в одиночестве, и на концертах за кулисами вечно дежурили его люди. Всем было плевать, состоит ли Ренджун в отношениях с ним, принимает ли он ухаживания. У несговорчивого Ли Джено появилось слабое, мягкое место — изящная дань, благоухающая театральным гримом и духами — и одного этого было достаточно для того, чтобы все те люди, которые желали ему зла, пришли за Ренджуном.       Не то, чтобы Джено ему не нравился: он был милым и нежным, и целовал так, что в голове пустело, и бабочки щекотали в груди. Но если бы Ренджун мог выбирать, он бы выбрал никогда не знать, кто такой Ли Джено. Но он знал, и не оставалось ничего иного, кроме как оставить театр, позволить увезти себя, словно трофей, в туманную Корею, где он будет под круглосуточной охраной из-за того, что теперь всем стало известно о том, что Ли Джено, глава мафии Инчхона, был заинтересован в нём.       Может, Ренджун был слаб. А может, ему просто очень хотелось жить.       Звуки, издаваемые животом Джисона, стали ужасающими спустя час поездки. Ренджун слышал их даже сквозь музыку в своих наушниках.       — Давай позавтракаем.       Джисон, сидящий скрючившись, словно креветка, поднял на него розовое от смущения лицо, готовясь убеждать в том, что нет, он вовсе не голоден.       — Я хочу что-то горячее, — чужой желудок взвыл, будто почуял, что разговор зашёл о еде. — Давай, Джисонни. За пять минут ничего не случится.       Джисон нахмурился. Долг в нём боролся с голодом:       — Мистер Ли сказал мне не спускать с тебя глаз. Он отправил только меня с тобой, хён, чтобы никто не узнал. Но что, если за нами следят? Мистер Ли подозревает, что у нас завелась крыса. Это может быть кто-то из сеульских, они недовольны условиями поставки… Прости, зря я это говорю, — оборвал он себя, нервно теребя рукав худи, и Ренджун слабо улыбнулся.       — Ничего, я понимаю. Как сильно бы я ни пытался быть в стороне, это невозможно, — Джисон следил за ним большими, внимательными глазами, и Ренджун потрепал его по волосам. — А теперь давай, принеси нам лапши. Умираю, как хочу есть.       Дверь купе медленно открылась, и Ренджун, увлеченный чтением, обернулся на звук. Улыбка его потухла, когда вместо джисоновой долговязой, обманчиво неуклюжей фигуры, в проёме показался незнакомец. Это был молодой мужчина в чёрной, претенциозной на грани безвкусицы меховой шубе и спортивных штанах. Глаза его скрывались под надвинутой низко кепкой. Сердце дёрнулось в груди, будто силясь сбежать. Ренджун побледнел, сглотнул судорожно и вежливо, тихо уронил:       — Я могу вам помочь?       Мужчина захлопнул за собой дверь, опустился на сиденье рядом, бесцеремонно оккупируя личное пространство, сдёрнул с головы кепку и окинул Ренджуна пристальным, оценивающим взглядом. Сквозь обманчиво мягкие черты чужого лица проступала жесткость, словно тёмная косточка в светящемся спелостью абрикосе. Ледяные мурашки пробежались по телу. Ренджун закусил губу, отвечая на взгляд открыто и твёрдо, хотя коленки тряслись, и мужчина улыбнулся широко, по-кошачьи насмешливо.       — О, вы не представляете, насколько, — мурлыкнул он, и подцепил вдруг — дзынь — пальцем колокольчик на ренджуновой ленте. — Вам пора, принцесса. Одевайтесь. Мы выходим на следующей остановке. И, кстати, я На Джемин.       Конечно, это был не первый раз, когда Ренджуна похищали — но сейчас словно всё было лишь хуже, интенсивнее и страшнее. Голова кружилась. Он будто снова ощутил запах бензина, мучительно крепкую хватку рук на себе, металлический запах чужой и своей крови. Ренджун тогда смог вырубить двоих, изрезал пальцы, едва не сломал рёбра и разбил губу. На следующий день должна была состояться премьера нового спектакля, но Ренджуну пришлось всё отменить. Он едва мог ходить, и полдня проплакал, глядя на своё отражение в зеркале. Джено покрыл его лицо поцелуями, привёз личного доктора, но только после того, как убил каждого, кто коснулся его.       — Я никому не позволю забрать тебя, — сказал он. — И сделаю всё, чтобы ты был со мной счастлив.       И, может, потому Ренджун сдался. По крайней мере, Джено хотя и превращал его жизнь в ад, мог подарить ему рай.       Сейчас, видимо, была очередь ада.       — Джисон жив?       С тем, что Ренджун умрёт скорее рано, чем поздно, он уже смирился — почти, — ведь иначе рядом с Ли Джено было нельзя. Но вот Джисон заслуживал жизни, он был наивным и милым.       — Ваш сопровождающий? — хмыкнул Джемин, галантно придерживая поданное пальто. — Мальчишка без сознания. Оклемается. В его возрасте подобное несложно.       Ренджун кивнул, просовывая немеющие руки в рукава. Может, попробовать скрутить похитителя, а потом бежать в другой вагон? Джемин был выше на полголовы и шире в плечах, но у Ренджуна за плечами были годы традиционных восточных единоборств, отточенные за время учёбы в Национальной академии традиционного театрального искусства и сотни выступлений — это было больше искусство, чем способ атаки, но всё могло получиться. Он напрягся невольно, и собственное едва слышное дыхание застучало в ушах. Джемин уложил тяжёлую ладонь на плечо, склонился ниже, позволяя своему дыханию скользнуть по чувствительной коже шеи:       — Без глупостей, ладно? А то я не смогу обещать, что мышонок-телохранитель останется целым, когда Ли его найдёт.       Они убили бы Джисона, если уже не сделали этого. Силы будто разом оставили Ренджуна, он слабо кивнул. То ли от голода, то ли от стылого страха он делался пустым и равнодушным к себе.       — Не трогайте его, — потребовал он, поворачиваясь к похитителю. — Я пойду.       В коридоре вагона было пусто, но Ренджун не мог не заметить боковым зрением стоящего в тамбуре человека. Он был слишком нарочито расслабленным для того, чтобы выглядеть, как обычный пассажир — мужчина поднял голову, и Джемин кивнул ему, подтолкнул Ренджуна, и тот запнулся, но всё равно пошёл. Тошнота накатывала на него мучительными волнами, от которых перед глазами всё темнело. Поезд дёрнулся, медленно останавливаясь, и Ренджун врезался в другого похитителя, и тот охнул, придержал его за плечо.       — Поосторожнее с нашей принцессой, Марк, — фыркнул Джемин, нажимая на кнопку открытия дверей. — Смотри, а то помнешь это жёлтое платье.       Гнев уколол Ренджуна остро, он закусил губу до боли, силясь подавить белые вспышки перед глазами. Снег ослепил его, выдавил морозом дыхание. Перрон был пустым, белоснежным, будто погребальные пелены. Изящно Ренджун соскочил со ступеньки на хрустящий, утоптанный снег, и Марк ухватил его предостерегающе за руку. Брови его сконфуженно взлетели вверх и глаза заметались между ним и Джемином. Тот смотрел тяжело и насмешливо, и гнев в Ренджуне перелился через край, застлал глаза.       — Ублюдок, — выплюнул Ренджун. — Думаешь, это сойдёт вам с рук?       — Думаю, что вы слишком болтливы для комнатной игрушки.       В чужом голосе был холод и сталь, словно обнаженный клинок. Он впился куда-то под рёбра, и Ренджун усилием воли заставил себя сохранить лицо. Злить Джемина было плохой идеей, но у него имелась гордость. Он был артист, а не китайская шлюха в шёлковом ципао. Впрочем, для Джемина эти вещи, очевидно, являлись синонимами. Он улыбнулся ядовито, склонил голову:       — Не соблаговолите ли вы пройти в карету? — процедил, подталкивая в спину. — Нам предстоит долгий путь, принцесса. Вам придется запастись терпением.       В неприметном внедорожнике, припаркованном в сотне метров от станции, их ждал ещё один парень: он поспешно выбросил сигарету, когда увидел приближающуюся процессию. Пошатнувшись, Ренджун упал на сидение, и Джемин захлопнул дверь, позволяя замку в ней тут же закрыться. Рядом сел Марк. Он продолжал бросать любопытные взгляды, они щипались, будто комариные укусы. Ренджун уставился в окно, глотая слёзы беспомощности. Машина вырулила на дорогу, помчалась сквозь густые заросли. Лес был заснеженным и праздничным, он вспыхнул потрясающим, ослепительным пожаром под прорезавшимся сквозь тучи солнцем. Машина вдруг замерла, сворачивая на обочину, и Ренджун вздрогнул. Сердце подскочило, и ладони похолодели.       «Они убьют меня. Они убьют меня прямо здесь».       Бежать. Нужно было бежать отсюда, спасаться — стоило замку щёлкнуть, открываясь, Ренджун сделал шаг наружу, и ноги тут же увязли в снегу. Он беспомощно взмахнул руками, упал на колени. Холод обжёг ладони. Дыхание было сорванным, оглушительным, словно барабаная дробь. Жёсткие пальцы сжались на предплечье, Джемин потянул на себя, заставляя подняться на негнущихся ногах.       — Раздевайтесь.       — Что? — Ренджун дёрнул на себя плененную конечность, от ярости и волнения едва двигая языком.       — Раздевайтесь, принцесса, — повторил Джемин. — Не упрямьтесь. Это необходимость, вы должны понимать.       Ренджун не понимал ничего. Они собирались закопать его, и потому одежда мешала? Изнасиловать? Оставить здесь голым, чтобы он замёрз насмерть?       — Боже, да что с вами не так, — раздражённо закатил глаза Джемин.       Он принялся расстёгивать чужое пальто, откинул его в сторону и взялся за пуговицы ципао.       — Не прикасайтесь ко мне! — вскрикнул Ренджун, дергаясь так резко, что едва не упал снова.       От страха и холода его било крупной дрожью. Он зажмурился, шатаясь, заледеневшими пальцами расстёгивая платье, и тот незнакомый парень, водитель, вдруг подошёл к нему, опустился на колени, чтобы снять ботинки.       — Донхёк, обувь в последнюю очередь, — заметил Джемин, стоящий рядом со скрещенными на груди руками. — Иначе принцессе придется стоять босиком. Лучше принеси одеяло.       Голова кружилась всё сильнее, и Ренджун едва держался на ногах. Он позволил ципао раскрыться, скользнуть вниз, остался в одном белье, длинной тонкой сорочке и чулках. Неужели они и правда собирались заставить его пройти через это унижение? Раздеть до гола на морозе перед тем, как приступить к своим грязным планам?.. Ренджун оглянулся. Здесь не было ни одной живой души кроме них, одно бескрайнее белое поле, сугробы вдоль дороги и утопающие в снегу деревья. Бежать было бессмысленно. Его тут же догнали бы, и после явно были бы не так вежливы, как сейчас.       — Кольцо, — Джемин требовательно протянул ладонь.       Ренджун послушно снял украшение с безымянного пальца, чтобы отдать ему, но Джемин вдруг ухватил его за запястье, потянул на себя, заставляя податься ближе, едва не врезаясь ему в грудь. Он уронил серебряный изящный перстень на жёлтый шелк, а потом потянул узел на ленте в волосах.       — Её тоже.       Пальцы его ловко расплели косу, и волосы рассыпались по плечам водопадом, в призрачном своём тепле позволили спрятать на мгновение заледеневшие щёки. Джемин замер, облизнул губы. Лицо его было абсолютно нечитаемым, и Ренджун вскрикнул, когда оказался подхваченным на руки, усаженным, словно кукла, в тепло машины, где Марк поймал его в стёганое одеяло.       — Вот так, возьмите грелку, — пробормотал он, вкладывая Ренджуну в ладони мешочек. — Хёк, сделай печку пожарче.       Внедорожник тронулся, и Ренджун упёрся лбом в стекло. Там, на белоснежном саване леса лежало солнечным пятном его драгоценное платье. Кусочек потерянного дома, последнее тёплое воспоминание. Жалкий, надорванный всхлип распорол воздух, и Ренджун зажмурился, сжал зубы крепко, чтобы больше ни один унизительный звук не прорвался наружу. Джемин поймал его взгляд в боковом зеркале.       — Я подарю вам новое, принцесса. Не надо расстраиваться. Марк, повязку.       Ренджун даже не стал сопротивляться, когда Марк вытащил из кармана плотную повязку для сна, чтобы завязать ему глаза, бережно пригладив распущенные волосы.       — Идите к чёрту, — глухо пробормотал он.       Джемин усмехнулся и покрутил колёсико радио, позволяя негромкой музыке разбавить гнетущую, тяжёлую тишину:       — Нам далеко ехать, — сообщил он. — Поспите пока. Вам пригодятся силы для того, чтобы закатывать истерики.