это — наш обет

Лань Ванцзи никогда раньше не получал вызова от отца. Он несколько мгновений ошеломлённо смотрит на ученика, который передаёт сообщение, прежде чем соображает, что должен как-то отреагировать, и слегка кивает. Что-то внутри него переворачивается от этого осознания. Его всегда воспитывали дядя и брат. Они были теми, кто звал его, когда это было нужно. Теперь он почти уверен, что Цинхэн-цзюнь хочет поговорить о пересадке золотого ядра, на которую тот согласился ради спасения Лань Сичэня. Лань Ванцзи высказал своё мнение, поддержав мастерство и надёжность Вэнь Цин, несмотря на её фамилию, а затем замолчал. Вэнь Цин была честна насчёт рисков и экспериментального характера процедуры. Они долго обсуждали возможные исходы, осознавая, что каждое мгновение промедления приближает Лань Сичэня к смерти. Лань Ванцзи удерживался от желания предложить себя вместо донора, повторяя про себя обещание, данное Вэй Усяню. Но эта концентрация почти заставила его пропустить тихое заявление отца: тот решил пожертвовать своим ядром. Это заявление вызвало бурный спор. Лань Цижэнь категорически возражал, но Цинхэн-цзюнь не принимал возражений, твёрдо заявив своё право главы ордена. Впервые Лань Ванцзи увидел своего дядю настолько разгневанным — и одновременно подавленным. Сейчас Лань Ванцзи хочет уйти и медитировать у холодного источника, но источник покрыт сажей, и никто пока не успел его очистить. Все силы направлены на лечение раненых и восстановление Облачных Глубин. Неожиданно и совершенно нелогично ему хочется, чтобы рядом был Вэй Усянь. Тот всегда знает, как подобрать слова, которые либо успокоят, либо развеселят. Он проходит мимо дома своей матери. Фиолетовые горечавки, растущие у дома, уцелели, потому что это место находится вдали от основной части Облачных Глубин. Лань Ванцзи благодарен за это. Он наблюдает, как цветы колышутся в мягком ночном бризе, вспоминая, как его мать танцевала под их шёпот, качая его на руках. Огонь мог бы легко добраться сюда, и он сомневается, что кто-то нашёл бы в себе силы восстановить это место. Многие предпочли бы, чтобы оно просто сгорело. В доме горят свечи, и сердце Лань Ванцзи сжимается. Когда-то этот свет означал, что он мог увидеть мать. Но теперь это невозможно. Когда он заходит внутрь, Цинхэн-цзюнь сидит за столом, его нога забинтована и лежит на подставке. Кто-то явно помог ему дойти сюда. Возможно, это был Лань Цижэнь, хотя дядя не любил этот дом и всё, что он символизировал. Цинхэн-цзюнь держит в руках листок, но читает его рассеянно. Он тут же поднимает взгляд, когда Лань Ванцзи заходит. — Ты ужинал? — спрашивает он, и Лань Ванцзи моргает, не сразу понимая вопрос, но затем кивает. — Хорошо. Ты выглядишь бледным. Хотя сейчас трудное время. — Я ел, — отвечает Лань Ванцзи, но замолкает, не понимая, что на самом деле от него хотят. Он чувствует себя неловко, стоя там и ожидая, пока отец заговорит, но Цинхэн-цзюнь, похоже, не разделяет этого чувства. Он откладывает книгу, не отмечая страницу, и пристально смотрит на сына. — Я построил это место для твоей матери, — начинает он, проводя рукой по поверхности стола. — Хотел, чтобы ей было здесь безопасно и удобно. Но, по правде говоря, оно всегда было тюрьмой. Бывали дни, когда она разрушала всё, что могла. А мне приходилось всё восстанавливать снова и снова. Лань Ванцзи не может связать образ своей любящей матери с человеком, который в ярости крушит дом. Но он может представить себе, как человек в отчаянии, заточённый в четырёх стенах, теряет контроль. Он не знает, что сказать, поэтому молчит. — Твоя мать звала тебя "Чжань-чжань", когда ты был маленьким, — продолжает Цинхэн-цзюнь, его голос становится мягче. — Она сидела у окна, часами вглядываясь вдаль, надеясь хотя бы услышать тебя, хотя этот дом слишком далеко для такого. Цинхэн-цзюнь улыбается, но эта улыбка полна боли. Лань Ванцзи ощущает, как горечь этого воспоминания отдаётся в его сердце. — Я сделал много ошибок в своей жизни. Но это решение — не одна из них. Лань Ванцзи молча кивает. Он всё ещё не знает, что сказать. Отец не выглядит так, будто ждёт ответа. Его взгляд устремлён внутрь, словно он борется с собственными воспоминаниями. — Мой сын, — вдруг произносит Цинхэн-цзюнь, его взгляд затуманен воспоминаниями, а голос заставляет Лань Ванцзи вздрогнуть. — Что ты знаешь о своей матери? Или обо мне?.. впрочем, это не имеет значения. Мой брат не стал бы лгать тебе. Но как он мог знать то, о чём никогда не спрашивал, что мы никогда не рассказывали? Я не прошу прощения или понимания. Лишь хочу, чтобы ты выслушал решения, которые привели нас сюда. — Я выслушаю, — тихо говорит Лань Ванцзи, хотя внутри всё сжимается. Он колеблется, но добавляет: — Эта... операция совершенно новая. Риски... — Я осознаю риски, — перебивает Цинхэн-цзюнь, его рука на столе сжимается в кулак. — Ванцзи. Я был отцом, которого едва можно назвать присутствующим. И есть те, кто сказал бы о моём поведении вещи куда более жестокие — и я бы их не винил. Я никогда не думал, что совершу столько ошибок. Поставить свою жизнь на кон ради сына — это даже не начало искупления. Это самое малое, что я могу сделать. Правильным поступком было бы возразить, попытаться отговорить, но Лань Ванцзи не может заставить себя произнести слова, которые пришли ему в голову. Он слишком часто говорил себе, что, если станет отцом, никогда не поступит так, как поступил Цинхэн-цзюнь. Никогда не оставит своих детей. Он всегда стремился к милосердию, к пониманию. Но сейчас он чувствует: если бы перед ним стоял этот выбор, он никогда бы не повторил действия отца. Он смотрит на человека, который всю жизнь держался в стороне, вдали от своих сыновей, и всё же надеется, что тот осознаёт, на что соглашается, какие риски это несёт. Небольшая, уродливая часть его души соглашается: это честный обмен — отец, который был отдалён, за брата, который всегда был рядом. Но другая часть отказывается принять такую жестокость. — Ты можешь умереть, — тихо произносит Лань Ванцзи, его голос звучит почти надрывно. — Могу, — сдержанно отвечает Цинхэн-цзюнь, его лицо остаётся спокойным, но в глазах мелькает понимание. — И несмотря на всю славу Гусу Лань в медицине, мы ничего не сможем сделать, чтобы вернуть золотое ядро, если оно будет разрушено. Даже если мы сможем сохранить жизнь Сичэня и вернуть ему здоровье, он больше никогда не сможет заклинать. Ни один из этих путей не кажется справедливым. Лань Ванцзи закрывает глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Как бы он ни хотел, чтобы брат и дядя серьёзнее отнеслись к предупреждениям Вэй Усяня, уже поздно сожалеть об этом. Но эта боль настолько острая, что её нужно озвучить, иначе она его поглотит. Только проговорив её, он может подавить всплеск сожаления. Он открывает глаза, снова встречаясь взглядом с отцом. Тот, кажется, ждал. — Ванцзи. Что ты хочешь знать? — спрашивает Цинхэн-цзюнь, его голос мягкий, но в нём чувствуется готовность. Лань Ванцзи долго думает над этим вопросом. Он опускается на подушку напротив отца, поджав ноги под себя. Лань Цижэнь говорил о его родителях крайне редко, а когда говорил, обязательно упоминал какой-нибудь из правил Гусу Лань. Истории о них он не рассказывал, вместо этого выражал своё презрение к тому, как всё закончилось. Сейчас Лань Ванцзи не уверен, готов ли он узнать больше. Но возможность перед ним, и она может больше никогда не представиться. — Как ты встретил мою мать? — наконец спрашивает он, его голос звучит осторожно, как будто он боится произнести эти слова. Цинхэн-цзюнь улыбается. Это мягкая, горькая улыбка, и она отзывается болью в сердце Лань Ванцзи. Его отец начинает говорить низким голосом, почти шёпотом. Он рассказывает о дне, когда впервые увидел самую красивую женщину в мире.