Да кто есть смерть?

Гробовщик непроизвольно вздрогнул и издал тихий стон, когда знакомая пара губ коснулась его шеи. Столь острые прикосновения не давали покоя существу, чей опыт в подобных делах заканчивался там же, где и начинался. Его аккуратно придавили спиной всё глубже в мягкую ткань гробовой обивки. Гарольд не мог оторвать взгляд от очаровательно покрасневшего лица своего возлюбленного. Он был столь прекрасен! Лучи солнца туманной Англии едва оттеняли черты лица сладостной Смерти, придавая им почти неземное сияние. Он ничего не мог поделать со всей нежностью, что зарождалась в груди при одном лишь взгляде на седовласого. Он наклонялся всё ближе, дабы уткнуться в шелковистую кожу шеи и поглубже вдохнуть чудный аромат печенья и сладкой мрачной радости. »Он пахнет божественно«, размышляет Гарольд, »как аконит, выцветающий в августе, как чёрные глубины диких чащоб, как едва распустившиеся почки на ветвях, как последний вздох человеческой жизни«. Проведя руками по ветхому балахону, он принялся поддевать его, дабы оставить лишь одну могильную рясу. Ласково окутывая руками тело Гробовщика, он осторожно стал приподнимать его ближе к себе. Принято полагать, что такой человек, как Повелитель Смерти, должен славиться своей выдержкой и самоконтролем. Однако в сей момент Гарри Поттер не мог поддерживать ни то, ни другое. Вероятно, он всё же не сумел выстоять в неравном бою между здравомыслием и собственной страстью. — Мне нужно, чтобы ты встал на колени, — с трудом выдохнул он. Ради всего святого, он предвкушает это с таким трепетом! Кто-то столь уважаемый, кто-то столь могущественный, кто-то такой.... Смерть. И будет стоять на коленях. Для него. И было бы чертовским преуменьшением сказать, что ему это просто нравится. В целом, сей план являлся, пожалуй, самой неразумной идеей за всё его существование. Но поглядите — план работает! Он с трудом находит застёжку своих брюк, дабы наконец освободить уже напряжённый член. Узрев внушительную, слегка пульсирующую длину Гарольда, внутренняя паника седовласого лишь возросла. — Н-не-, — взирая в тёмно-зелёные глаза, Гробовщик предпринимал тщетные попытки отсрочить неизбежное. Одна лишь эта мольба — не схожая с протестом, но именно мольба — лишила черноволосого последних крупиц терпения. Он нежно поймал трясущиеся руки Гробовщика, направляя их к своим бёдрам, после чего покрепче обхватил белёсые пряди одной рукой. Движения были исполнены нежности, закрадываясь на неестественность. — Так прекрасен..., — прошептал он, прижимая губы Смерти так, чтобы они идеально захватывали головку. Как же давно он мечтал об этом! Как долго грезил этим моментом в бесконечные ночи своего посмертного существования! »Знал бы кто-нибудь из жнецов о том, что же происходит, его наверняка сожгли бы на костре«, — мелькнула неуместная мысль. »А то и хуже — повторяли бы это до скончания времён....« Но эти мягкие волосы в его руках, тёплые губы, шрамы, покрывающиеся светлым румянцем, то, как взгляд Смерти становился расфокусированным от наслаждения.... Поттер задыхался, но продолжал держать седые пряди с трепетной нежностью. Он гордился тем, что сдерживает себя, не позволяет страсти полностью овладеть разумом — кончить, просто глядя на то, как само воплощение конца сосет член, было бы неуместно. — Не ломят ли у столь чахлого старика колени? — произнёс он. И гордился тем, что голос не дрожит при произнесении подобных слов. Гробовщику оставалось лишь тихо постанывать. Слёзы опаляли краснеющие щёки. Он пытался что-то сказать, однако выходило лишь сильнее задеть языком чувствительную головку, отчего Гарольд горячо застонал и просто не мог поверить в происходящее. »Образ Смерти«, — проносилось в его разуме, — »величественной, неприступной, царственной.... стоящей на коленях, сладко постанывающей....« — Мх! — Гробовщик издал удивлённый звук, когда его осторожно направили ещё глубже. Он застонал, и от этого хриплого тона у Гарольда пробежали мурашки по коже. Движения становились более настойчивыми, но по-прежнему исполненными почти религиозного благоговения. — Кто же знал, что сама Смерть в действительности такова.... правы были французы, — выдохнул Повелитель, наблюдая за реакцией возлюбленного. Он толкает еще глубже. И Гробовщик задыхается, резко сглатывая. — Кто же знал, что Смерть на самом деле такая распутная и не замечает подкрадывающихся, пока спит. Гарольд и не думал останавливаться. Слишком невероятным было ощущение тёплого рта, охватывающего его естество, слишком опьяняющими — бессмысленные попытки высвободиться из нежной, но твёрдой хватки. Слишком ясен силуэт нахального старика, тогда еще лучистого от пребывания рядом с жнецами, читающего им когда-то столь давно длинные нотации, а теперь лишь глупо выпрашивающего анекдоты у простых смертных. »Он должен был забывать скуку только в компании жнецов«, — с горечью думал Повелитель, — »он должен вернуться к ним, он.... Он забудет жизнь, он забудет смерть, забудет этих глупых людишек — но будет помнить обо мне....« Конечно, вымещать собственные обиды и страхи одиночества подобным образом было не вполне корректно. Однако за годы — нет, за века — границы здравого смысла имеют обыкновение слегка размываться. Гарольд больше не мог думать ни о чём, кроме этого чудесного ощущения близости, этого долгожданного духа и тела. Он больше не мог терпеть и со стоном сорвался, всё ещё бережно придерживая седые пряди, с опозданием осознавая, что их обладателю, вероятно, требуется дышать. Фокусируя затуманенный взгляд, он натолкнулся на пронзительные лимонно-зелёные глаза, смотрящие на него с какой-то неопределённой печалью. Долгая пауза повисла между ними, наполненная тяжёлым дыханием и невысказанными словами. — Я..., — начал Гробовщик надтреснутым голосом, прежде чем осознать, что кое-что препятствует ему говорить внятно. Он закрыл рот и громко сглотнул, отчего светлый кадык изящно вздымался. И Гарольд тоже сглотнул, чувствуя, как от этого зрелища у него пересохло во рту. — Я н-не понимаю.... за что, — продолжил он разбитым голосом. И Гарольд ощутил, как в нём внезапно просыпается оттенок давно подавляемой боли и злобы. — За что?! — голос его звучал яростно, в нём жили отголоски столетий одиночества. — Когда в последний раз ты появлялся перед кем-то из своих старых знакомых намеренно?! Ты просто решил стать отшельником и никогда о нас не вспоминать?! О.... о тех, кто тебя любил? Последние слова прозвучали едва слышно, но в тишине похоронного бюро они отдавались эхом веков невысказанной тоски. — Ха-х….