Да кто есть смерть?

Гробовщик пребывал в полнейшей растерянности. Он совершенно не мог понять, что же такого — такого неверного, такого непростительного — он совершил, чтобы заслужить подобное.... внимание. Подобную страсть. Подобные обвинения. Слова разъярённого Гарольда всё ещё звенели в воздухе похоронного бюро, наполненном запахом ладана и увядших цветов. Сквозь туман смущения и остаточного наслаждения седовласый услышал каждое обвинение и непроизвольно задумался о прошлом, которое так долго старался забыть. »Когда в последний раз ты появлялся перед кем-то из своих старых знакомых намеренно?« Слова резали острее косы. Он всегда с искренней уверенностью полагал, что всем мрачным жнецам будет намного легче вдали от него — вдали от контролирующей саму их жизнь, саму их природу силы. В случае чего Гарольд, как новый Повелитель, смог бы навести порядок лучше его, древнего и уставшего. »Я был им обузой«, — думал он тогда, века назад. »Они заслуживают свободы от моего хладного присутствия«. Так что он ушёл. Тихо скрылся, словно это была ещё одна небольшая прогулка по миру смертных, которой обычно не придавали серьёзного значения. Ушёл, дабы не тревожить никого своим присутствием, не навевать мысли о неизбежном конце. Стал отшельником, »мерзким отступником«, как называли его новые мрачные, которые не чувствовали, не знали, кем он на самом деле был. Он полагал тогда, что принял правильное решение. Жнецам вряд ли требовалось его присутствие — древнее, напоминающее о смертности всего сущего. Непрошенные жгучие мысли о конечности бытия, воплощением которых, как Гробовщик сам считал, он являлся, не должны были мешать их работе, их относительной беззаботности. Он ярко верил в то, что если о нём никто не вспоминает, не ищет — это является знаком того, что все действительно рады позабыть присутствие самой Смерти среди них. Ему было невдомёк, что найти его в старом магазинчике было в принципе сложнейшей задачей, ибо никакой книги, привязанной к его имени, попросту не существовало. Он стёр себя из всех записей так тщательно, словно он никогда и не существовал. Конечно, в тихие вечерние часы, когда образы мёртвых готовы к погребению, новые клиенты его не посещают, а блёклые тучи над Лондоном закрывают закат, он невольно предавался воспоминаниям минувших веков с счастливой, но такой жгуче болезненной душу грустью. Он помнил смех жнецов в коридорах его старого офиса. Помнил, как они приходили к нему с отчётами, с вопросами, с жалобами на особо вредных покойников. Помнил тепло, которое разливалось в груди, когда они называли его не »сэр« или »Ваше величество«, а просто по имени.... если у него вообще когда-то было имя, не связанное с его функцией. Помнил, как Гарольд тогда ещё маленький, потерянный, недавно ставший Повелителем, приходил к нему за советом. Как доверчиво смотрел зелёными глазами, как благодарно улыбался.... И каждый раз он останавливал себя, каждый раз заверял, что и для него, и для всех прочих такое течение дел носит наиболее благоприятный характер. »Им лучше без меня«, — повторял он как мантру. »Им лучше с Гарольдом. Он молод, он понимает их лучше. Он не напоминает им о том, что все мы — лишь временные явления в этом мире«. Всё же отпустить старое оказалось не совсем просто, а в его случае — не совсем удобно. Слишком много было связано с прошлым, слишком глубоко пустили корни привычки и чувства. Он так и не привык к использованию имён по отношению к себе — ведь было столько путаницы, столько попыток определить, кто же он такой на самом деле. Так что простое »Гробовщик« по его скромному мнению идеально подходило его могильной натуре, его новой роли в этом мире. И »жизнь« — если можно было назвать жизнью существование бессмертного существа — была довольно неплохой. Он мог наблюдать за чудными проделками судьбы, а возможно, и сам немного участвовать в них, направляя их в нужное русло. Он определённо чувствовал, что приносил пользу людям. И мёртвым, которых провожал в последний путь с должным почтением, и живым, которым помогал пережить горе утраты. Однако порой — особенно в длинные зимние ночи — печаль пробиралась под его неприступный тёмный балахон, забираясь в самые дальние уголки его естества, напоминая о том, что он оставил позади. И после очередной погребальной церемонии, чтобы отогнать эту щемящую тоску, у него возникла идея. В тот памятный день из дверей похоронного бюро вышел весьма удивлённый мужчина лет сорока, который не заплатил ни фунта за погребение своей супруги. А Гробовщик ещё долго тихо смеялся от первого за долгие годы анекдота, что услышал от этого простого человека. Когда-то давно жнецы тоже рассказывали ему смешные истории.... Приходили вечерами, усаживались в его кабинете и делились забавными случаями из своей работы. Тогда его офис не казался таким холодным. Странный звенящий смех без видимых причин уже мало удивлял частых посетителей Гробовщика. Они привыкли к эксцентричности старика, который иногда не брал денег, иногда рассказывал утешительные истории, а иногда просто стоял и улыбался, глядя в никуда. Время текло своим чередом, он наслаждался тихими моментами своей работы, находил утешение в простых человеческих радостях и печалях. И вот однажды — совершенно обычным днём, таким же обычным в его обители, как и все прочие — он увидел жнеца, стоящего рядом с постоянными посетителями его магазина. Сердце — если оно у него ещё имелось — пропустило удар. Это был молодой жнец, один из тех, кого он не знал лично, кто пришёл уже после его ухода. Элегантный, уверенный в себе, с той особой грацией, что отличала всех детей смерти. И того, что вместе с графским цепным демоном привяжется ещё и жнец, он явно не ожидал. Ох! Как же он тогда испугался — не за себя, но за хрупкое равновесие, которое так тщательно выстраивал годами. Он думал, что этот элегантный юнец хотя бы задаст ему пару вопросов, если не сразу сообщит в диспетчерскую о местонахождении пропавшего начальника. Но его не узнали. Молодой жнец прошёл мимо, даже не взглянув на него второй раз. Для него Гробовщик был лишь ещё одним странным стариком, торгующим гробами и ритуальными принадлежностями. Вероятно, он должен был быть счастлив — ведь жнецы живут в порядке и без него, не так ли? Они нашли новые ритмы, новые способы справляться с работой. Он должен быть счастлив. Он получает смех и благодарность в качестве платы за свои услуги. Он должен быть счастлив — он даже развлекает себя псевдовоскрешением умерших, играет в Бога, хотя сам является чем-то большим. Он должен быть счастлив. Он игнорирует чувство пустоты, что расползается в груди холодными щупальцами каждый раз, когда он остаётся наедине с собой. Он должен быть счастлив.... Он полагал, что тихо завершив свой внезапный порыв касательно странного воскрешения людей — проект, который, как все думали, закончился полным фиаско — он сможет продолжить существовать как прежде. »Хотя к чёрту фиаско!« — с неожиданной яростью подумал он. »Я разрубил чертов корабль пополам, впервые за сотни лет обнажив косу! Моей целью было скрасить себе дни, и я этого определённо достиг!« Воспоминание о том дне, когда он впервые за века позволил себе быть — не скромным гробовщиком, но самой Смертью, которой страшились — грело душу. Пусть ненадолго, пусть в компании лишь немногих свидетелей, но он вспомнил, каково это — ощущать собственную силу, собственную значимость. Он полагал, что подобные выходки не вызовут никаких проблем, но, видимо, просчитался. Возможно, кто-то всё же обратил внимание. Возможно, он оставил след, по которому можно было его найти. И вот к чему это привело. До него всё-таки добрался Гарольд.... Сомнения начали терзать его с новой силой, каждое подобно удару плети по обнажённой душе. Вероятно, он что-то упустил, что-то оставил после себя, и это принесло проблемы жнецам.... Вероятно, он помешал их работе при очередном погребении, вмешавшись в то, что больше не было его заботой.... Вероятно, он зря сам отправил душу спрыгнувшей с моста девушки, думая, что её не скоро найдут жнецы, и тем самым нарушил установленный порядок.... Вероятно, ему не стоило выбирать профессию, столь близкую к кладбищам — ведь кому-то это могло показаться издевательством, насмешкой над собственной природой.... Вероятно, ему следовало убрать абсолютно все упоминания о себе, стереть последние следы, и тогда бы.... тогда бы все жнецы были бы в полном порядке.... Тогда бы он не доставлял проблем тем, кого когда-то.... любил? Можно ли было назвать любовью ту тёплую привязанность, что он испытывал к своим подчинённым? Ту заботу, что заставила его уйти, чтобы не быть им обузой? »Но если это так«, — мелькнула предательская мысль, — »то почему Гарольд говорит об этом так? Почему в его голосе была боль, а не облегчение?« Мысль пугала.