Да кто есть смерть?

Гарольд полагал, что подобное проявление накопившегося недовольства отрезвит Гробовщика, заставив наконец задуматься о последствиях своих прошлых поступков. Однако, вглядываясь в туманные, почти безжизненные глаза, которые вот-вот готовы были пролить слёзы, он понял, что глубоко ошибался. Нежный.... такой бесконечно нежный.... Как он мог хотя бы на мгновение предположить, что милейшая белая лилия могла по собственной прихоти оставить их всех? Но даже если предположить подобное — как же так вышло, что это всё-таки случилось? Что заставило саму Смерть бежать от тех, кого она создала? Как же тогда так получилось, что его присутствия больше нигде не ощущается в мире жнецов на протяжении целых столетий? Как же тогда так вышло, что о нём уже не помнят и.... не хотят вспоминать? Давно, когда ещё никто и не думал о том, что всех жнецов настигнет траур, стелющийся за их мрачными судьбами чёрным покрывалом, когда ещё никто не придал должного значения его уходу, время начало проходить. А вместе с ним в сердца жнецов стало приходить глубокое, разъедающее душу отчаяние. Они не могли найти абсолютно ни одной зацепки, ни малейшего следа. Они потеряли свою смерть, лишились неотъемлемой части своего сущего, той путеводной звезды, что направляла их в вечной работе. Первые месяцы они метались как обезумевшие, обыскивая каждый уголок мироздания. Они взывали к нему в пустоту, надеясь, что он откликнется, что объяснит, что произошло. Но тишина была единственным ответом. Как же жестоко потешалась над ними судьба! Помешанные на контроле по самой своей природе, не способные существовать с такими тёплыми, такими яркими, трепещущими воспоминаниями о своём создателе, лишившись главного лица своего мира, они начали забывать.... забывать во благо, дабы скорби грешной избежать. Проще было притвориться, что никого такого и не существовало, чем жить с постоянной раной в сердце. Гарольд же приходил в неистовую ярость от собственного бессилия. Он просто не мог, не в силах был забыть свою любовь, своё счастье, свою отдушину.... и свой конец. Новый титул Повелителя был ему не в радость — как он только мог хотя бы на миг подумать о том, что способен заменить Смерть? А тем более — стать выше него? Не может! Никогда бы! »Он ведь так любил нас«, — с болью думал Гарольд, вглядываясь в осунувшееся лицо. »Он ведь так заботился о своих творениях.... так почему? Почему он ушёл?« Эти мучительные вопросы, все эти глупые, терзающие душу вопросы, рождающиеся в его голове, не давали покоя на протяжении столетий. Когда он только пришёл сюда сегодня, думал, что его колкая гвоздика вышвырнет его немедленно, не дав и слова сказать. Но этого не случилось. Этого не произошло даже под конец их.... близости. И вот теперь он смотрит, как хрупкие лепестки готовы рассыпаться и чахнуть прямо у него на глазах. Нет, не мог Смерть их оставить по собственной прихоти. Так почему? Почему это ужасное событие всё-таки произошло? Гарольд наклонился, нежно снимая губами солёные росинки с седых ресниц. Ах, эти глаза.... Даже глаза теперь выглядят как у обычных жнецов. Где же те глубокие, завораживающие изумрудные омуты, затягивающие душу любого хотя бы немного живого существа? Где те яркие сумрачные искры, проскальзывающие мелкими всполохами в глубине зрачков, дарующие надежду на следующую жизнь всем, кто смотрел в них в последние мгновения? Лишь пустая ярко-зелёная оболочка с желтоватым кольцом — красива, но столь искусственна. »Почему?« — безмолвно взывал он. Он должен — просто обязан — вернуть его к жизни. Он сделает всё, что угодно, ради этого. Что угодно, лишь бы вернуть ему то, что было утрачено. Аккуратно поднимая сухие, почти безжизненные ладони, нежно растирая их своими пальцами, пытаясь вернуть в них тепло, он всё-таки заговорил снова: — Почему ты оставил нас? — голос его звучал тихо и слабо, но раз уж его божество в данный момент не отличается силой, то почему и он не может позволить себе слабость? Его Смерть, его настоящий владыка — кого бы там кто ни обманывал. Вся эта цветущая концом жизни сила сейчас дрожит перед ним, хрупкая и напуганная. »Как жнецы — как я сам — могли позволить этому случиться?« — Я.... я не думал, что вас это затронет, — прошептал Гробовщик, и в голосе его слышались нотки давней боли. — Я что-то натворил даже тогда, когда ушёл? И-хих.... я надеялся, что, оставив вас, жнецы смогут почувствовать себя лучше, будучи необременёнными.... таким, как я. Ледяная игла пронзила самую сердцевину. Они.... Они заставили его чувствовать себя бременем? Обузой для тех, кого он создал и любил? »Ни на что не годные, слепые смертники«, — с яростью подумал он. Поттер только что осознал ужасную истину: все они — просто отвратительные эгоисты. Все они — просто себялюбивая кучка недостойных существ, думающих только о себе, о своих правилах, порядках и благополучии. Никто из них даже не задумывался о том, как обычно чувствует себя тот, кто стоит выше всех. Никто не подумал спросить, нужна ли ему поддержка, понимание, простое человеческое тепло. Они приняли его заботу как должное, а когда им стало казаться, что эта забота их ограничивает — просто.... отвернулись. Молчание затягивалось, тяжёлое и гнетущее, а Гарольд с ужасом наблюдал, как сидящий напротив становится всё более и более расстроенным, словно увядающий цветок. — Сме.... — Нет! — голос седовласого почти сорвался от отчаяния. — Н-не называй меня так! Я хотел сделать лучше.... лучше для всех вас.... — О, моя милая, милая Смерть, — прошептал Гарольд с бесконечной нежностью. Названный отвернул лицо в сторону, слегка пристыженный таким обращением, и лёгкий румянец окрасил бледные щёки. »И когда у него появилось столько эмоций?« — с удивлением подумал Повелитель. Гробовщику определённо не хватало прежних качеств. Теперь нахождение рядом с ним больше не наполняло лёгким священным страхом и чувством странного эфемерного присутствия чужих, незнакомых душ — тем ощущением, какое бывает у старых семейных склепов, когда цветущие анемоны вплетают в свой аромат запахи принесённых цветов, которые гниют у надгробий, отдавая красоту тлеющим останкам. Но несмотря на это, он всё ещё оставался тем единственным, кому Гарольд будет поклоняться до конца времён. И он вернёт ему тепло, вернёт ему синюю радость глаз, вернёт ему всё, чего тот лишился по их — по его — вине. Резкое прикосновение холодной руки к подбородку вывело его из мучительных размышлений. — Прошу прощения, если всё ещё доставляю проблемы, — произнёс Гробовщик едва слышно. О нет, нет, нет, нет! »Чёртов старикашка!« — с отчаянием подумал Гарольд. »Как же ты не понимаешь, что не сделал ничего — ни единой мелочи — ужасного для жнецов? Ни одна душа не была недовольна тобой, о нежный, нежный цветок!« Как же ему хотелось кричать!