Да кто есть смерть?

Наивно было бы полагать, что гриффиндорец — пусть и облачённый в довольно изысканную шкуру змея — когда-нибудь свернёт с поставленной цели, особенно если речь идёт о чём-то столь важном. Если милейший цветок несчастен, если туман скорби оплетает его нежные ветви, то он — точно, всенепременно точно — отыщет и вернёт ему былое счастье, пусть даже это потребует вечности. Кто-то мог бы сказать, что подобное поклонение излишне и даже больше смахивает на подхалимство, но Поттер определённо поспорил бы с таким слишком дерзким, на его взгляд, кем-то. Любовь не знает границ приличий — лишь требует самоотдачи. Обычная жизнь волшебника.... всецело устраивала тогда ещё несколько импульсивного во взглядах молодого человека — устраивала так, как может устраивать жизнь любого обычного человека, становящаяся почти ничем не примечательной с возрастом, особенно для такого привыкшего к неприятностям Гарри Поттера. Но стоит отметить, что неприятности всё-таки не спешили его оставлять. Даже достигнув отметки восьмидесяти лет — почтенного возраста для мира магов — он всё ещё выглядел поджарым юнцом едва за тридцать, из-за чего приходилось изучать множество маскирующих магических чар, дабы скрыть подобную аномалию от любопытных глаз. И он, конечно же, конечно же заверял себя, что это определённо не было связано с Дарами Смерти. Какая нелепая мысль! Просто.... просто хорошая наследственность, не более того. Как глупо вспоминать, сколь долго он себя убеждал. Когда же его время покинуть бренный мир наконец пришло — а пришло оно от весьма прозаичной простуды, переросшей в воспаление лёгких — он, впрочем, как и все ведьмы и волшебники, глупо полагал, что с благословения Леди Магии отправится на вечный покой или, в крайнем случае, не менее приятное перерождение с полным забвением прошлой жизни. Однако когда обещанного не произошло, а он увидел какого-то седовласого мужика — что удивительно, это не был Дамблдор! — вместо предполагаемой хладной леди в призрачных одеждах, Гарри порядком растерялся и перестал соображать, о чём вообще говорит. »Простите, но кто вы такой?« — вот что следовало бы спросить. Вместо этого он выпалил первое, что пришло в голову, и.... как выяснилось позже, это были весьма неудачно выбранные слова. В итоге, как он вскоре понял к своему ужасу и тайному восторгу, приключения его молодости не прошли даром.... дарами, если выразиться точнее. И он стал — смешно даже представить! — Повелителем Смерти. В начале своего не слишком радостного пребывания в этом странноватом загробном мире он особо не спешил вдаваться во все заморочки с душами, реестрами и бюрократией потустороннего мира, хотя и жаждал доказать, что способен завоевать и оправдать новый титул. Первые месяцы прошли в изучении новых обязанностей, знакомстве с жнецами, попытках разобраться в хитросплетениях посмертной иерархии. Гарри чувствовал себя школьником, которого внезапно назначили директором — слишком много ответственности, слишком мало опыта. Однако всё изменилось, когда он начал наблюдать за работой своего.... предшественника? Начальника? Создателя? Смотря, как это статное седовласое божество так самозабвенно отдаётся работе, а в особенности — уютным перерывам »на печенюшки« с другими жнецами, когда строгий кабинет наполнялся смехом и тёплыми разговорами.... он правда проникся. И с каждым днём он всё больше и больше понимал, что пепельный старикашка заслуженно окутан такими мрачными, подчас сказочными историями, ведь наяву такую красоту — внутреннюю и внешнюю — и правда не описать. Тогда-то и началось его падение в бездну чувств, из которой он больше не желал выбираться. И вот теперь — совсем не так, как он когда-либо мечтал, но именно так, как сложилась судьба — он может выразить все свои чувства, тихо трепещущие долгими столетиями где-то внутри, ярко расцветающие каждый раз, когда он смотрит в эти чудные глаза. И он обязательно — слово Поттера! — утащит его обратно в департамент, посадит на собственную статую в главном зале и скажет всем любоваться. Пусть весь мир жнецов увидит, что их создатель вернулся, что он здесь, рядом, и больше никуда не денется. Гарольд наклонился к самому уху Гробовщика, начиная совсем тихо шептать нежные слова утешения, обещания, признания в любви — всё то, что копилось душой веками. Смерть была слишком ошеломлена происходящим, чтобы возразить, да и что тут можно было возразить? Слова лились как бальзам на израненную душу. Несмотря на то что Гробовщик был невероятно умным и хитрым — а Гарольд знал это не понаслышке, наблюдая за его работой — на самом деле он определённо был идиотом в вопросах собственной ценности. Иначе как объяснить то настолько глупое решение, что посетило его столетия назад? И Гарольд.... полюбил именно его. В самом деле! Наверное, плохой идеей было влюбляться в Смерть в принципе — да ещё и в такую сложную, многогранную — но Поттер так не считал. Нет, это было лучшее, что случалось с ним за все годы существования. Как, наверное, все уже догадались, он полюбил его отнюдь не из-за экстравагантной внешности или высокого статуса. Хотя, как он думал поначалу, эти белоснежные пряди очень выделяют владельца из толпы — что на удивление оказалось совсем не так. Смерть, несмотря на свою кажущуюся заметность, удивительно легко сливалась с тенями деревьев в парке департамента, так что обычному посетителю казались лишь ветер и шелестящая листва. Вокруг него всегда царило какое-то удивительное весёлое спокойствие — ах, какая же чарующая аура! И та прекрасная улыбка — немного безумная, немного печальная, но заставляющая Гарольда постоянно о ней вспоминать, искать её в толпе, ждать её как подарка. Покоряла доброта — та самая, которая заставляла Смерть часами выслушивать жалобы жнецов, терпеливо объяснять новичкам тонкости работы, утешать тех, кто не справлялся с особо тяжёлыми случаями. Гарольд видел, как светлеют лица подчинённых после разговора с начальником, как они уходят более уверенными и спокойными. Именно за это — за умение нести свет в самых тёмных местах — он его любил. Но даже сейчас Гробовщика подобные нежности сильно смущали. Он отводил взгляд, поджимая свои бледные губы, словно не веря в то, что происходит, что кто-то может испытывать к нему подобные чувства. Гарольд не мог простить себе такое нетерпение, но дьявол его подери.... Он наклонился, чуть приподнимая к себе светлый подбородок, и мягко поцеловал шелковистые губы. Мрачный истерически усмехнулся — звук, полный недоверия. »Никто никогда не целовал меня просто так«, — читалось в его глазах. »Никто никогда не хотел меня ради меня самого«. Хотя особого опыта у Смерти в подобных делах и не наблюдалось, всё это с лихвой компенсировал Гарольд. Всё-таки многие десятилетия в браке — пусть и неудачном, пусть и больше по расчёту, чем по любви — дают какие-то, хоть и сомнительные, но всё же преимущества. Поцелуй для Гробовщика был определённо чем-то необычным — новым, пугающим и одновременно желанным. Но затем Гарольд становился всё более настойчивым, горячий язык мягко начинал приоткрывать его губы, пока сильные жилистые руки нежно оглаживали лицо и волосы. Гарольд, видимо, не собирался останавливаться, продолжая ласкать уста Смерти с тем терпением и вниманием, которого тот был лишён веками. Когда седовласый издал тихий, почти беззвучный стон и бессознательно впился длинными ногтями в предплечья Повелителя, тот низко застонал в ответ, немного дёрнув бёдрами и прижавшись к бёдрам Гробовщика. Тихое хныканье, вырвавшееся из груди Смерти, было музыкой для ушей влюблённого. Правая рука с лёгкой подачи хозяина медленно искала застёжки на могильной рясе, осторожно освобождая молочно-белую кожу, благоговейно очерчивая каждый шрам — отметины веков и сражений, каждую вену, просвечивающую сквозь тонкую кожу, каждую родинку на теле, мягко спускаясь к неожиданно тонкой талии. »Он выглядит божественно«, — с благоговением думал Гарольд, не в силах насытиться открывающимся зрелищем. Когда другая рука легонько нащупала мягкий розовый бутончик на груди, раздалось негромкое предупреждение: — Увы, я.... я довольно чувствительный, — на вдохе произнёс Гробовщик, словно извиняясь за собственные реакции. — Я заметил, — тихо промолвил в ответ прямо в ушко Поттер, аккуратно посасывая мочку под конец, что заставило тело Смерти покрыться мурашками и выгнуться дугой. Гарольд больше не удерживал себя от желания снять похоронную рясу с слегка тёплого тела, обнажая всё его величественное великолепие. Каждый дюйм кожи был создан веками и временем. Нежно-розовые соски так и напрашивались на прикосновения — он наклонился к одному губами, аккуратно лаская второй рукой. Стон, сорвавшийся с покрасневших губ блаженствующего мужчины, был наградой за терпение. Гарольд продолжил своё важное дело, переключившись на другой сосок, медленно изучая руками весь торс и грудь Гробовщика, словно запоминая каждую деталь. Упомянутый пытался сдержать звуки наслаждения, хватаясь руками за чёрные спутанные пряди, и смотрел полуприкрытыми глазами на своего якобы Повелителя — хотя в этот момент было совершенно очевидно, кто кем правит. Гарольд плавно переместил руку ближе к бедру, по пути благоговейно очерчивая каждое рёбрышко, после чего скользнул за чёрную ткань оставшейся одежды, охватывая мягкую — кто бы мог представить, насколько мягкую! — задницу. Преимущества волшебников определённо не заканчивались на одних лишь бытовых заклинаниях, хотя то, что Гарольд использовал сейчас, с натяжкой можно было назвать бытовым. От этого полезность магии не уменьшалась ни на йоту. Невербально, соматически смазав себе пальцы, он начал слегка надавливать на мягкое, девственно тугое колечко мышц. Услышав какой-то задушенный звук, он обернулся к Гробовщику, который прикрыл лицо руками и снова отвернулся, пытаясь скрыть смущение. »Он даже не помнит, каково это — быть желанным«. Он медленно подготавливал его одним пальцем, нашёптывая успокаивающие слова, пока не решил добавить второй. Подобное действие заставило Смерть снова издать чудесные для слуха звуки, а Поттера — обратить внимание на его возбуждённый член. — Ах, неужели так скоро? — он сам не понял, чего ожидал от древнего существа, но лёгкая шутливая издёвка сорвалась раньше, чем он смог подумать. Поэтому он остарожно добавил третий палец. Седовласый беззвучно откинул голову на окантовку гроба — ирония места не ускользала ни от кого из них — а Гарольд и не думал заканчивать. Пытаясь отдышаться, Гробовщик смотрел на него пронзительными глазами. Зелёная синева. Они были не того ужасного, ужасно обычного оттенка рядовых шинигами! Нет, в них мелькнули искорки того самого волшебного сияния, что Гарольд помнил и любил. — Моя милая, милая Смерть, — прошептал он с бесконечной нежностью. — Ты так хорошо стараешься.... так прекрасно откликаешься на мои прикосновения.... Гарольд расстегнул штаны, снова обнажая свой твёрдый, изнывающий от желания член. Наколдовав ещё немного смазки, он расположился у мягкой розовой дырочки, осторожно направляя головку, чтобы заполнить этот чудесный, влажный вход. Гарольд глубоко застонал и бережно обхватил нежные бёдра, входя медленно, давая время привыкнуть. Гробовщик приоткрыл рот, но тут же прикрыл его рукой, пытаясь удержать очаровательный стон, готовый слететь с губ. Он попытался расслабиться, когда ему дали время привыкнуть к новым ощущениям, и когда стало немного легче, Гарольд осторожно углубился, заполняя плотную теплоту полностью. — Как же приятно.... — простонал Поттер, очень медленно и аккуратно покачивая бёдрами. — Я действительно не понимаю, как ты до сих пор сумел сохранить себя таким.... нетронутым.... Седовласый же пытался относительно нормально устроиться, понимая, что всё равно не поспеет за темпом, который задаёт более опытный партнёр. — Не закрывайся, драгоценный, — мягко сказал Гарольд, убирая руки от лица возлюбленного и целуя пальцы. — Позволь мне видеть тебя.... всего.... Темп Поттера оставался размеренным и нежным, но это не мешало ему отправлять Смерть в блаженство. Почти каждый раз он попадал в то самое сладкое место, отчего Гробовщик становился всё менее и менее тихим, всё более откровенным в своём наслаждении. Наконец движения потеряли былую точность, становясь более страстными и неуправляемыми. Гробовщик, кажется, исполосовал ногтями спину Гарольда. Седовласый чувствовал, как дымка удовольствия и сладкая истома окутывают его тело волнами тепла. Гарольд мягко обернул руки вокруг его плеч, притягивая ближе, не желая отпускать даже на мгновение. — Не представляешь, как я люблю тебя, — прошептал он, смотря на хрупкие, утончённые черты. — Сколько веков я мечтал о том, чтобы сказать тебе это.... чтобы показать.... Чего он точно не ожидал, так это того, что следующими словами из уст Смерти, произнесёнными с лёгкой улыбкой и неожиданной властностью, будут: — Теперь я разрешаю тебе лишь начать ухаживания за мной, мой дорогой Повелитель. В словах слышались отголоски прежнего величия. Он воспримет это как намёк на возвращение того божественного существа, которое так любил и боготворил Гарольд. И в глазах — да, в глазах снова мелькнуло то самое сияние, та самая глубина, что манила и завораживала. »Моя Смерть вернется ко мне....«