Да кто есть смерть?

— Да какого чёрта?! — сказать, что Гарольд был зол, значило бы совершить самое большое преуменьшение в жизни любого, кто имел несчастье пережить гневные возгласы одного крайне недовольного Повелителя Смерти. Да, видимо, ему всё-таки кто-то определённо и постоянно желает неприятностей! Ну не может — просто не может! — быть такого, чтобы все подобные злоключения сваливались именно на его чёрную макушку. Быть может, культ приспешников сатаны открыл специальный отдел на полставки? Отдел, чья единственная работа заключается в том, чтобы строить козни Гарольду Поттеру — иначе он просто не может себе объяснить, почему чёртов седовласый старикашка снова ушёл из департамента жнецов, оставив лишь издевательскую записку! А тем временем этот самый седовласый старикашка преспокойно потчевал своего дьявольского гостя травяными листиками в кипятке — что Гарольд и обнаружил, влетев прямо в окно задней комнаты похоронного бюро. »Мда, надо быть чуточку аккуратнее«, — подумал бы он, если бы не присутствие этого демонического отродья! Ну почему он нечаянно не переехал его оконной рамой? Тогда бы его прекрасная лилия не могла обвинять Повелителя в убийстве лучших друзей! Лучший друг — то бишь демон в количестве одной штуки — лишь злобно посверкивал своими невозможными алыми глазами из-под края весьма большой кружки с ароматным чаем. В его взгляде читалось всё что угодно, только не дружелюбие к незваному гостю. Должно сказать, в чём-то — к превеликому счастью или большому сожалению — Себастьян Михаэлис уж очень походил на одного небезызвестного мрачного жнеца. Он и Уильям Т. Спирс с одинаковой жгучей неприязнью относились к Гарольду Поттеру — прости Смерть — к Повелителю Смерти. И вот этот многоуважаемый, многотитульный, людской выскочка врывается на первое за многие десятки лет спокойное чаепитие.... Себастьян медленно поднялся с места, осторожно опуская двумя руками ароматную ёмкость на стол, и с лёгкой, опасной грацией хищника приблизился к Гарольду, слегка нависая сверху. Движения демона были текучими. Он деликатно приподнял зеленоглазого за подбородок, словно оценивая качество товара, очерчивая пальцами твёрдые кости с профессиональной отстранённостью. И резко развернул его к выходу, решительно захлопывая кухонную дверь перед самым носом »Повелителя«. Неважно, что во время этого элегантного выпроваживания он чуть не свернул шею всемогущему властителю магического мира — это совершенно не его проблема. Единственная задача Себастьяна сейчас — вернуться к восхитительным угощениям и продолжить обмениваться пикантными сплетнями о тёмных секретах семьи Фантомхайв. Столь странное положение дел на первый взгляд вовсе не являлось таковым, если вникнуть в хитросплетения мистической иерархии. Да, весьма удивительно наблюдать, как тот, кого некогда перехитрила сама Смерть, может запросто совладать с её »Повелителем«. Однако.... Гробовщик был сравним с ловкими острыми ножницами, безжалостно секущими ленты жизни. Но, к сожалению, подобное могущество сохраняется лишь до тех пор, пока эти лезвия, ржавые от накопившейся крови и усталости веков, не встревают в придорожный булыжник — тот самый, что давит и ломает своим упрямством и неожиданной нежностью. Себастьян же, будучи дьявольски искусным как в прежние времена, так и превосходным дворецким в нынешние, с изящностью истинного мастера оборачивал неугодный придорожный камешек в бархат. Негоже его престарелому другу спонсору отменного печенья иметь хозяина или столь.... навязчивого ухажёра. . . . . Гарольд злился. Гарольд был просто в неописуемом бешенстве. Чёртов демон не ставил его ни в грош! Что самое неприятное — он ничего не может с этим поделать. Вернее сказать так: поделать-то он, конечно, может, но если с этим алоглазым субъектом что-то случится — а что-то определённо может случиться — его нежнейшая лилия поднимет последнего Поттера на вилы. И последнего Поттера попросту не останется. Возможен, впрочем, и другой исход событий — но тогда его начнут преследовать уже другие жнецы, пока главный мрачный предаётся печали где-то в своём гробу. Гарольд даже не знает, что хуже. Поэтому сегодня он вынужден лишь ждать в тени, когда эта проклятая лавочка наконец закроет приём для неприятных ему субъектов. Терпение — добродетель, которой Поттеры никогда не отличались, но ради любви можно и постараться. Хотя терпение было на исходе.... . . . . Часы пробили полночь, когда последний посетитель наконец покинул похоронное бюро. Гробовщик проводил демона до дверей, обещая в следующий четверг испечь что-нибудь особенное — возможно, торт уже в виде целой преисподней с сахарными чертенятами. Себастьян удалился с довольным видом, оставив за собой лишь слабый запах серы и дорогого одеколона. И тут же из тени материализовался Гарольд. Гробовщик даже не удивился — он чувствовал его присутствие всё это время. — Я думал, ты прожжёшь дыру в стене одним только взглядом. — Этот демон.... — начал было Гарольд сквозь стиснутые зубы. — Этот демон — мой старый друг, — спокойно перебил его Гробовщик. — И ты не имеешь права.... Слова застряли у него в горле, когда Гарольд внезапно шагнул вперёд, прижимая его к стене между высокими полками с гробами. Гробовщик задушенно выдохнул, ощутив придавившее его сильное тело. Гарольд крепко прижимался к его спине. — Наконец-то ты его спровадил, — томное бормотание раздалось прямо у самого уха. Сладости в бархатистом голосе хватало, чтобы колени Смерти предательски ослабли. — Гарольд, — попытался возразить седовласый, — ты не можешь просто.... Но протест растворился в тихом стоне, когда он ощутил прикосновение острых зубов к мочке уха, мягкого языка, исследующего чувствительную кожу. — Не могу? — хрипло прошептал Гарольд. — Чего я не могу? Не могу ревновать? Не могу желать тебя для себя? Не могу терпеть мысли, что ты предпочитаешь чью-то ещё компанию? Руки Повелителя обвили хрупкую шею, осторожно поворачивая седовласого лицом к себе. — Недавно Драко дал мне совет, — продолжал Гарольд, не отводя взгляда. — О том, что нужно дать тебе свободу выбора. О том, что настоящая любовь не принуждает.... Он склонился ближе, и его губы едва касались губ Смерти. — Но когда я вижу тебя.... когда ты улыбаешься не мне.... я понимаю, что не настолько благороден, как хотел бы быть. Поцелуй был мягким — противоположность тому настоянию, с каким Гарольд ворвался в бюро. В нём таились не только страсть, но и мольба. Гробовщик почувствовал, как последние остатки здравомыслия покидают его, растворяясь под натиском этих сладостных губ. Руки сами собой потянулись к широким плечам, цепляясь за ткань мантии. — Глупый мальчик, — прошептал он в промежутке между поцелуями. — Неужели ты думаешь, что кто-то может заменить.... — Не знаю, — честно признался Гарольд. — Я не знаю ничего, когда речь идёт о тебе. Я теряю рассудок, забываю о гордости, превращаясь в зверя.... — В очаровательного ревнивого зверя, — поправил Гробовщик с тёплой улыбкой. — Ты находишь это очаровательным? — Я нахожу это.... трогательным. Никто никогда не ревновал меня к демонам за чашкой чая. Гарольд рассмеялся — звук вышел немного истеричным. — Только ты можешь найти романтику в моём помешательстве. — Не самое ужасное помешательство из всех вариантов.... Гарольд на секунду прервавшийся, тут же продолжил оставлять поцелуи на изгибе шеи, расцветающие алыми розами на пепельно-белой коже. Непривычные чувства прожигали грудь, оседая приятными терпкими следами. Внезапное ощущение тёплой заполненности заставило Гробовщика распахнуть глаза. Мелкие росинки блескали меж ресниц. Он осторожно положил трясущиеся руки на столешницу, удобнее захватывая край, чувствуя, как подолы его одежд с лёгкостью поднимают. Он положил тонкую кисть на живот, пытаясь унять дыхание. Ох, он был просто прелестным! Весь раскрасневшийся лёгким румянцем, слегка взлохмаченный от страсти, а эти жаждущие, желанные, слегка приоткрытые мягкие губы.... Эти большие тёмно-зелёные глаза, становившиеся словно стеклянными от наслаждения — они слезились, плакали, молча прося большего. И Гарольд готов был исполнить любое их безмолвное повеление. — Ты так хорошо принимаешь меня, дорогой, — нежно хвалил он, — но всё ещё так восхитительно узок.... Кажется, Гробовщик покраснел только сильнее и попытался подавить предательский стон, когда Гарольд углубил их близость. Это был его конец, его сладостное искушение, его неодолимое желание, становившееся всё более невыносимым. Он откинулся на сильную грудь Повелителя, доверяясь ему полностью. Зелёные глаза смотрели в зелёные. Одни, искрящиеся мягкой и тёплой заботой, смотрели глубоко за серые ресницы. Гарольд был абсолютно беспомощен перед столь поистине волшебным созданием в своих руках. — Прелестный..., — начал было он. Прежде чем он успел закончить похвалу, Гробовщик прижался наконец до края. Гарольд начал двигаться, входя и выходя до тех пор, пока не оставался виден лишь самый кончик, а затем снова погружался глубже в манящее тепло. Всё ещё слишком медленно для разгорающейся страсти, но он намеренно игнорировал неумолимое желание ускориться, наслаждаясь медленным, размеренным темпом. Тихие влажные вздохи разливались сладчайшей музыкой для ушей Гарольда. Он делал всё правильно. Он продолжал открывать седовласого до самого предела, внимательно слушая разбитые звуки наслаждения. Гробовщик уткнулся лицом в столешницу, раскрываясь всё больше под его ласками. Этого было слишком много и всё же недостаточно одновременно. — Г-гарольд, — на вдохе выговорили срывающимся голосом. Черноволосый уткнулся губами в изгиб дрожащей шеи, замирая лишь на мгновение. Так невероятно хорошо.... Он осторожно приподнял свой белый цветок над столом, ещё больше лишая опоры, заставляя цепляться только за себя, только за его сильные руки. Затем вдвоем опустился на близстоящий деревянный стул, стараясь не тревожить седовласого насколько это было возможно. Он смотрел на длинное гибкое тело снизу вверх, в очередной раз оценивая невероятную красоту своего возлюбленного. Раздался протяжный стон от изменения позиции. Гарольд снова чуть подхватил гробовщика, бережно поддерживая, опуская на свои колени. Белые, молочные ноги обхватывали сильные твёрдые бёдра по обеим сторонам. Их владелец сидел, тяжело вздыхая, тонкие руки пытались обхватить плечи черноволосого, искали, за что можно наконец надёжно ухватиться. Гарольд упивался этими доверительными прикосновениями. Гробовщик теперь ещё сильнее ощущал прижимающееся к нему тело. Сам же Гарольд только и хотел остаться на месте навечно, погрузившись в мягкие охватывающие его стенки, желал вечно вдыхать терпкий аромат седых волос. Он был бы не прочь остаться здесь и воплотить все свои желания, но понимал — Смерть станет слишком утомлённой. Он сделал бы всё, чего хотела вечная невеста, сделал бы что угодно ради неё. Он так безнадёжно любил.... — Пожалуйста..., — прошептал Гробовщик. — Да, моя дорогая Смерть, — шепчет Поттер срывающимся от чувств голосом, — всё, что пожелаешь.... Гробовщик смущается, не зная, как выразить свои сокровенные помыслы, но этого и не требовалось. Гарольд их понимал. Он кладёт руки на мягкие бёдра, понимая, что дойти до конца в таком состоянии дрожащее тело вероятно не сможет. Он продолжает размеренные движения, бережно поддерживая. Стоны, издаваемые седовласым, были поистине наслаждением. Если жнецы увидят их сейчас, они подумают, что он грязный, неправильный и отвратительный. Скажут, что он недостоин, не заслуживает касаться этой прекрасной могильной розы. Да, их повелитель был грешен. Грешен, как и все они в отношении к Смерти. Но как это может быть грехом, если он получает наслаждение, неподвластное ни одному ангелу на небесах? Аконитовый чай, мертвящий героев, старые книги с пожелтевшими листами — таков был аромат его чуткого сердца. Сердца дрожащего. Сердца прелестного. Гарольд не мог оторвать взгляд от цветка, украшающего его колени. Долгие и глубокие движения сотрясали нежное тело. Руки Поттера лежали на хрупкой талии, пальцы медленно растирали бледную кожу, даря тепло и ласку. Седовласый издал влажный звук, плавно переходящий в сладкий протяжный стон. Его бёдра начали трястись сильнее, впрочем, как и всё тело от нарастающего напряжения. Гарольд сместил левую руку вниз, нежно оглаживая мягкие изгибы покрытого старыми шрамами тела. Затем он провёл большим пальцем вдоль напряжённой плоти, и этого оказалось достаточно, чтобы довести лилию до самого края блаженства. Гробовщик вскрикнул, откидывая голову назад, плотно сжимая Повелителя внутри себя. Поттер крепко прижал его к своей груди, давая наконец отдышаться. — Такой прелестный, такой невероятно прелестный, — нежно шептали ему на ухо слова восхищения. Гарольд целовал точёную челюсть, осторожно покусывал жилистую шею, обводя языком линию старого шрама, пытаясь своими губами стереть след боли. Гробовщик задыхался от подобных нежных ласк. Наконец черноволосый достиг собственной кульминации, оставляя последний трепетный поцелуй на выступающей ключице. Удовольствие, чувство, которое принесла ему собственная разрядка, на долгие секунды заглушило всё остальное. Ошеломляюще. Гробовщик рассмеялся тихим, довольным смехом. Теперь он чувствовал себя приятно измученным и вдруг таким.... пустым без присутствия любимого внутри. Его крепко прижали к влажной от пота груди, заключая в тёплые, защищающие объятия. Поттер положил свою тёмную голову на белоснежное плечо. В наступившей тишине слышалось лишь синхронное дыхание и тиканье старых часов на стене. Где-то вдалеке ухала сова, напоминая о том, что мир за стенами похоронного бюро идет дорогой. Чудесно.