Да кто есть смерть?

Должно признать, Гробовщику искренне нравилось столь пылкое внимание со стороны Гарольда — внимание, которого он был лишён на протяжении многих веков одиночества. И не столь важно, каким образом началось подобное тесное общение, сколько значим факт простого наличия такой — можно сказать, чрезмерной — любви в его размеренном существовании. Ох, Гробовщику было искренне лестно подобное обожание — как, впрочем, и любому другому практически вечно одинокому существу, познавшему горечь забвения. Увы, высказывать собственные чувства он не то чтобы умел — слишком долго провёл в изоляции, слишком много лет молчал о том, что творилось в глубинах его древней души. Приятно сознавать, что ты глубоко важен кому-то в этом мире, ещё приятнее знать, что некто настолько сильно тобой дорожит, что готов преследовать тебя сквозь века. Конечно, подобные чувства он испытывал и по отношению к обычным жнецам — они тоже были ему дороги. Однако Гарольд особо выделялся на общем фоне интенсивностью своей привязанности, почти религиозным благоговением. Нежность, рождающаяся в сердце Смерти — что было, очевидно, явлением для него не столь привычным — согревала душу непривычным теплом. Когда эти мягкие, умелые губы, ловкие пальцы и разгорячённое страстью тело касались его, даря поистине слишком яркие ощущения чувствительной коже, он, право же, забывал даже те немногие слова благодарности, которые недавно с трудом составил из разрозненных кусочков своей природной неловкости. Кто бы мог подумать, что древнее, статное существо может оказаться столь несведущим в делах сердечных признаний! Столетия, проведённые в роли безмолвного наблюдателя, не научили его языку любви. Ему лишь оставалось в звенящей тишине сдерживать невольные стоны, передавая глазами слишком много невысказанного, передавая телом больше, чем можно было выразить словами. Немое признание в чувствах, которые он не умел облечь в слова. Как и сейчас он не мог выразить словами те грязные по своей чистоте касания слегка огрубевших от работы рук, которые дарили слишком.... слишком многое! Слишком яркое, слишком всепоглощающее наслаждение для существа, привыкшего к холодному одиночеству. — Не думаешь ли ты, что я зачастил с подобными.... встречами? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Поттер, не прекращая своих искусных ласк. — Ах, не жду ответа, ведь вижу. Красноречиво. Не прекращая нежных касаний, Поттер продолжал методично расшатывать уже по-настоящему мертвенное самообладание Гробовщика. Быть может, Смерть со временем и привыкнет к подобным изысканным пыткам, но увы — менее яркими ощущения, которые дарит умелое, любящее тело, отнюдь не станут. Что-то горячее и влажное прошлось по внутренней стороне бедра, и Смерть с тихим удивлением понял, что это был чувственный язык возлюбленного. Минутное замешательство было прервано собственным непроизвольным стоном в тот момент, когда Поттер нежно обхватил его молочно-белую голень и слегка сжал, словно оценивая хрупкость. Сам Гарольд в это время медленно поднимался всё выше по телу возлюбленного, начиная мягко поглаживать поперечный шрам на груди — один из многих следов, оставленных веками и обстоятельствами на этом прекрасном теле. Кожу слегка прикусывают, заставляя по странной иронии судьбы прелестные изъяны краснеть и оживать под прикосновениями. Каждый шрам рассказывал свою историю, и Гарольд читал эти истории губами и пальцами. Горячие ладони осторожно очерчивают бледные полосы старых ран, ведут мягко, но уверенно, не оставляя места робости. Желание, но и глубокое почтение к тому, кого он держал в объятиях. Гробовщик попытался слегка приструнить разыгравшегося изумрудноглазого, однако Гарольд лишь поймал его трепещущую ладонь и нежно обхватил тёплыми губами его когда-то, слишком давно, раненый мизинец, вызывая мурашки на хладной коже. Кто же знал, что когда-то зарубцевавшаяся ткань станет его собственным предателем, при этом даря столько неожиданного удовольствия будто онемевшему от веков одиночества телу. Гарольд бы ехидно заметил в ответ на подобные размышления, что шрамы украшают настоящего мужчину. Особенно они украшают времяпрепровождение одного влюблённого черноволосого джентльмена, открывая новые, неизведанные пути доставления наслаждения дорогой его сердцу лилии. Обманчиво аккуратные касания плавно сменялись щекочущими поглаживаниями тыльной стороной ногтей, хотя и это позднее превращалось в лёгкие, дразнящие царапанья кончиками пальцев по чувствительной коже. — Нх! — безмолвные попытки что-то сказать Гарольду не увенчались успехом, тем не менее нарастающее удовольствие скрашивало момент неловкости. Гарольд подался вперёд, жадно впиваясь губами в нежную шею, слегка покусывая тонкую кожу, настойчиво надавливая языком на старые швы, словно пытаясь снова открыть давно затянувшиеся раны, почувствовать металлический привкус крови — дорогую жизнь того, кто лежал в руках. Гробовщик невольно запрокидывал голову назад, цепляясь тонкими, длинными пальцами за спутанные чёрные волосы и слегка вздрагивая от каждого прикосновения. Это было приятно. Откровенно. »Изъяны не должны приносить столь возвышающие чувства«, — смутно думал он. »Но....« — Ты такой невероятно красивый, — напевает низкий, сладкий голос, полный искреннего обожания. — Каждый твой шрам — это поэзия, написанная временем на мраморном теле. Поттер любил — любил всем своим существом, всей глубиной души, накопившей чувства за века ожидания. И мог лишь догадываться, предполагать и смиренно признавать, что ровным счётом ничего не знает об истории этих чудеснейших линий, блекло-серебристой сеткой украшающих белоснежную кожу возлюбленного. Каждый шрам хранил тайну, каждая отметина рассказывала о битвах, пережитых болях, моментах, когда даже Смерть оказывалась уязвимой. И Гарольд целовал эти безмолвные свидетельства веков с благоговением паломника, касающегося святыни. — Как насчёт этого? — шептал он, прикасаясь губами к особенно заметному шраму на плече. — Не думал, что ты способен так страстно желать меня, откликаться на каждое прикосновение.... Смерть томно выдохнул, когда мягкие губы сместились выше, касаясь всё более тонкой, почти прозрачной кожи в районе ключиц. Сильные руки грубоватыми, но нежными движениями оглаживали выступающие рёбра, благоговейно пересчитывая каждое поштучно, словно чётки. Пальцы случайно задели белёсые соски, отчего Гробовщик лишь сдавленно охнул, выгибаясь навстречу ласке. Тело, забывшее о подобных наслаждениях, отзывалось на каждое прикосновение с почти болезненной остротой. Руки продолжали оглаживать узкие бёдра, иногда сжимая чуть сильнее и оставляя едва заметные розоватые отметины, свидетельства страсти. Седовласый придушенно выгибался под этими ласками, а его чёрные ногти инстинктивно обхватывали сильные плечи, расчерчивая загорелую спину белыми штрихами, которые тотчас же окрашивались в нежно-розовый цвет. Затруднённое дыхание было слишком громким в тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием свечей и тихими звуками наслаждения. Глаза седовласого, скрытые полуопущенными веками, смотрели словно в самую душу. Мерцающий свет свечей словно стелется под умелыми руками, могильный холод, присущий его природе, обдаёт пальцы Гарольда, когда тот касается несвежих рубцов. Контраст между жаром страсти и природной прохладой Смерти создавал особое, почти мистическое неуловимое ощущение. Гарольд же, словно живым огнём, выжигает тонкую дорожку поцелуев, а Гробовщик тает воском под этой текучей, всепоглощающей любовью. Кончики мозолистых от работы пальцев всё продолжают очерчивать гибкое тело, изучая каждый изгиб, каждую линию. — Хочу смотреть на тебя вечно, — шепчет Гарольд срывающимся от волнения голосом. — Хочу любоваться тобой.... запомнить каждую черточку, каждое движение.... Гарольд всё так же, слегка отчаянно от долгих прелюдий, продолжает вести языком по чувствительной коже, покусывать, слегка задерживаться на сереющих от времени шрамах. Он целует костлявые плечи с нежностью, пока Гробовщик полностью растворяется в ласкающих его руках, забывая о времени, о долге, обо всём, кроме этих удивительных ощущений. Древнее существо, повелевавшее судьбами столетий, сейчас было беззащитно, доверившееся заботливым рукам. »Он даже и не мог подумать о столь изысканных способах получения удовольствия«, — мелькала последняя связная мысль в угасающем сознании. — »Кто бы мог предположить, что тело, знавшее лишь холод веков, способно на такой жар....« . . . . Где-то далеко тикали часы, отмеряя мгновения этой удивительной близости. Где-то в департаменте жнецов продолжалась обычная работа. Где-то Драко Малфой записывал в дневник очередные наблюдения о природе человеческих эмоций. Где-то граф Фантомхайв пытался понять, что происходит с его дворецким. Здесь же была нежность. И тепло.