Да кто есть смерть?

Если же страстная похоть воистину является тяжким грехом, сковывающим проклятием бессмертную душу, то распространяется ли подобное божественное осуждение на жнецов — существ, бывших некогда простыми смертными людьми? И существует ли у жнецов своя особая индульгенция, дарующая отпущение? Быть может, ответ кроется в том неоспоримом факте, что когда-то каждый из них плёл себе смертную жизнь — сколько бы давно это ни происходило, сколько бы веков ни минуло с тех пор. И какой бы заурядной, ничем не примечательной эта жизнь ни казалась в ретроспективе, всех неумолимо приводила к одному неизбежному концу. Обрезанная плёнка, где ножницы держал в руках их собственный хозяин. О, даже если нещадные грехи властвуют не только над живущими, по-истине настоящими в своих костяных оболочках, покрытых бренной плотью людьми, Гарольд был совершенно уверен в одном: каждая частичка его несвятого удовольствия принадлежит исключительно ему, отягощая грехами в двойном, а то и тройном размере. Не объяснить того, как его лилия при всей раскрепощённой испорченности самого Поттера остаётся столь нежной, девственно-чистой, словно ещё никто и никогда не касался этих дивных цветов, завораживающих одним только видом своего неземного. Гробовщик ни в коем случае не согласился бы с подобными весьма спорными суждениями о собственной »чистоте«, увы, возразить что-либо вразумительное, когда черноволосый столь упорно и методично занимает собой его сжимающееся, пульсирующее я, представлялось делом довольно затруднительным. Резкий, почти звериный укус задней стороны шеи слегка отрезвляет затуманенное наслаждением сознание. Поттер снова жадно целует глубокий шрам, настойчиво надавливая языком на давно зарубцевавшиеся следы былых ран, слегка прикусывает бледную, почти прозрачную кожу, словно желая оставить на ней новые отметины своей страсти. — Хх.... Г-гарри.... — срывается с дрожащих губ. — Как давно меня так называли? — шепчет он в ответ, прижимаясь ближе. — Такой нежный, так превосходно меня принимаешь.... Громкое, прерывистое дыхание, влажные звуки, мягкие укусы.... Услада текла, разливалась по судорожно всхлипывающему телу. — Т-так приятно! — подобные слова заставляли эго черноволосого раздуваться, как паруса под ветром, пока сам он медленно вёл ладонями вдоль изящной линии позвонков, ощущая, как под его прикосновениями вздрагивает кость. Плечи Гробовщика слабо и мелко подрагивали в крепких объятиях Гарольда, руки подгибались, становясь словно деревянными — по крайней мере, по ощущениям самого седовласого, ведь с понятием подобной телесной истомы он определённо не был знаком в своём долгом существовании. Немалого усердия стоили и попытки не слишком откровенно ластиться к движениям псевдоповелителя, сохранить хотя бы видимость достоинства. Тяжёлый, напряжённый член настойчиво прижимался к чувствительной ложбинке, заставляя Смерть всё больше терять всякую решимость сопротивляться и глухо, почти беззвучно постанывать от нарастающего наслаждения. Гарольд медленно проводит языком по дрожащей спине, чувствует солоноватый привкус кожи, ведёт выше, попутно обхватывая белёсые бёдра мозолистыми руками, сжимая их с такой нежностью, словно держит самое драгоценное сокровище в мире. Гарольд, Гарольд, Гарольд, Гарольд. Откуда ты набрался такому знатному бахвальству в любовных делах. Как нравится.... Алые губы медленно спускаются ниже по светлой коже, суховатый язык благовейно вкушает блёклые шрамы, оставляя на них влажные следы поцелуев. Прикусывает особенно заметные рубцы. Насколько жаркой и распалённой становилась рубцовая ткань под этими ласками.... Она краснела, жила, когда глаза чудесной лилии, наоборот, туманились, темнели, скрытые под редкими серебристыми прядями, спадавшими на лицо под сбившееся от волнения дыхание. Костяшки пальцев белели от напряжения, когда ноги подгибались, словно он отчаянно хотел избавиться от слишком явных ласк, но одновременно не мог заставить себя оттолкнуть источник этого божественного наслаждения. Длинные волосы, рассыпанные, чуть вились, метались по краям. Гарольду нравилось. Низ живота приятно сводило только от одной мысли о нежных лепестках, о ярких вздохах, о чувственном внимании. О вечной Смерти под его когда-то тоже смертными руками. Глаза Смерти широко распахнулись, когда Поттер своим очередным движением вызвал лёгкую, но острую судорогу по всему блекло-пепельному телу — они обнажали удивительные отблески синевы на зелёных радужках, делая их похожими на отражение ночи в лесах под лучами. Поттер на мгновение остановился, прижался сильнее, наслаждаясь реакцией, которую сам же и вызвал. Та была более чем понятна, а жажда её повторить буквально горячила тело, заставляя кровь гнаться быстрее. Пальцы одной руки медленно вели вдоль спины, осторожно давили на позвонки, методично растирая каждый. Другая же ладонь нежно оглаживала узкие бёдра, иногда сжимая их чуть сильнее. Он прикусил собственную губу, сдерживая гортанный полустон-полурык, готовый вырваться из груди. Гробовщик был чертовски тугим и одновременно обжигающе жарким внутри, однако Гарольд определённо не собирался останавливаться на достигнутом, продолжая вонзаться так глубоко, как только позволяли возможности. Местами он позволял седовласому расслабиться в тёплых объятиях, отдохнуть от томящих ощущений, перевести дух, но полностью останавливаться всё-таки не спешил — слишком дорого ему обходилось каждое мгновение подобной близости. Тяжёлые стоны раздавались из светло-розовых уст, когда острые волны удовольствия пронзали тело вечного господина. Он отчаянно желал завершения этой сладкой пытки, хоть растянутые ласки и были невероятно хороши. Руки на бёдрах мешали, удерживали на месте, прижимая к твёрдой поверхности стола, не позволяя ускорить ритм. Гарольд наклонялся ниже, поглаживая изящную шею, жадно захватывал нежные губы, впивался в них с жаждой человека, умирающего от жажды, проникал дальше языком, тщательно очерчивая внутренние грани рта. — Так щедр сегодня, прекраснейший, — довольно пророкотал Гарольд, нежно хваля свой искусный цветок. Седовласый лишь тихо вздыхал сквозь сжатые зубы, не зная, как правильно воспринять подобную похвалу — благодарить или стыдиться? Он тянул ладони, обхватывал кончиками длинных пальцев края мебели, отчаянно желая придержать себя хоть слегка, пока нависшие над ним горячие руки неосторожно тёрли всё ещё висящие на теле чёрные балахоны о чувствительную кожу. К приятному удивлению, подобное отнюдь не столь мешало, как могло показаться несведущему в таких делах человеку. Гарольд самодовольно ухмылялся, наслаждаясь мягкими подрагиваниями тела под своими руками, каждой реакцией на свои прикосновения. Движения его становились более ровными и размеренными, но от этого не переставали дарить яркие, почти ослепляющие ощущения. Влажный звук их соприкосновений практически заглушал прерывистые вздохи Смерти — звуки, что услаждали слух единственного, кому они были дарованы. Гарольд издал низкий, протяжный стон наслаждения, когда плотные внутренние стенки вокруг него судорожно сжались. Некоторая естественная сухость отнюдь не мешала получать слегка освежающее удовольствие, а главное — заставлять буквально таять своего сереброволосого партнёра в своих объятиях. Чуть румяное от смущения и страсти лицо Гробовщика и вовсе заставляло его сердце болезненно сжиматься от переполнявшей нежности. Послышался настойчивый стук в дверь. Затем раздался приглушённый, но отчётливо различимый детский голос — голос, принадлежащий, без сомнения, юному и очень требовательному представителю аристократии. — Хах-ха.... минутку, маленький граф! — с трудом, прерывисто отзывается Гробовщик, пытаясь придать голосу подобие нормальности. — Я-ха.... подойду через минуту! Улыбка черноволосого становилась всё шире и ехиднее, изумрудные глаза лукаво мерцали, словно живительное пламя весело отплясывало в их глубине. Он медленно отвёл бёдра назад, дабы ещё раз решительно толкнуться вперёд, безжалостно вырывая из горла возлюбленного сдавленный стон протеста и наслаждения одновременно. Конечно, в его тщательно продуманные планы отнюдь не вписывалась перспектива радовать кого-то столь интимным зрелищем, но и не завершить уже начатое дело было бы поистине ужасным, непростительным поступком. Особенно в столь.... напряжённой ситуации. Гробовщик судорожно закусил костяшки собственных пальцев, из последних сил сдерживаясь от громких звуков, мысли были совершенно туманны, а измученное тело отчаянно жаждало освобождения. Поттер определённо не щадил его своими неуёмными молодыми нравами. — Гробовщик? — раздался за дверью обеспокоенный голос графа. — Вы в порядке? Мне показалось, я услышал.... — Всё прекрасно! — поспешно, слишком высоким голосом откликнулся седовласый. — Просто.... уронил что-то тяжёлое! Очень тяжёлое! Гарольд еле сдержал смех, продолжая своё »тяжёлое«. Ирония ситуации была восхитительна. — Может, вам нужна помощь? — не унимался за дверью юный Фантомхайв. — Нет, нет! Я справлюсь сам! — задушенно выкрикнул Гробовщик, в то время как Гарольд особенно настойчиво »помогал« ему справиться с ситуацией. Задушенно вскрикнув, когда черноволосый наконец излился, наполняя его горячей жидкостью, Гробовщик наконец смог отпустить себя и.... отдохнуть от этого изнурительного наслаждения. Он безвольно распластался по всей деревянной поверхности стола, тяжело дыша и пытаясь восстановить связь с реальностью. Гарольд бережно подхватил седовласого на руки, заботливо прикрывая бесформенными тёмными одеждами уставшее, обессиленное тело, затем мягко опустил его на мягкую обивку ближайшего гроба — весьма символично, надо сказать. После чего нежно улыбнулся своему возлюбленному, тихо прощаясь взглядом, и направился к выходу. Выходя из нынешней обители Смерти, Поттер сразу же приметил аккуратно причёсанную графскую макушку. Как же тут было не приметить маленького человека, о которого буквально суждено было споткнуться! — О, мой дорогой граф! — с наигранным сожалением произнёс Гарольд, встречая главу рода Фантомхайв на самом пороге похоронного бюро. — Прошу тысячу извинений, но в настоящий момент абонент под именем »Гробовщик« временно недоступен для приёма посетителей. Рекомендую навестить его несколько позднее. И как же мог он упустить такой прекрасный шанс незаметно для голубых глаз дать стоящему поблизости слишком мрачному демону звонкий подзатыльник, а после столь же поспешно удалиться, растворяясь среди прохожих на оживлённой лондонской улице? Сиэль устало нахмурился, глядя на удаляющуюся фигуру: — Абонент?...