Окрылённый

Звонок прозвенел. Одноклассники бесились, несмотря на начало урока, некоторые кидали бумажки и самолётики. Юноше в затылок прилетел скомканный листок и упал перед ним. Сережа вздрогнул, поднялся с парты и выпрямился. Разворачивать клочок не хотелось. Ничего, кроме обзывательств и обидных слов там не было. Разумовский смотрит мельком на ехидные лица девчонок в сторонке, что переговариваются. Дверь в класс открывается и в помещение заходит учительница средних лет в строгом костюме, держа журнал в руке. Все встали у своих мест и, после кивка, расселись, шепча о чем-то. — Сегодня мне сообщили о Коновалове.— Тишина в классе распространилась, а Сережа лег на руки, стараясь прикрыть себя прядями.— На него совершили нападение, но риска для жизни нет.— Женщина обвила каждого суровым взглядом, немного выглядывая из под очков. — Мария Иванова, а правда, что нападавший может быть одним из нас?— С невинно удивленной интонацией произнесла девочка блондинка, которая сидела перед Разумовским. Парень сверлил её спину мрачным взглядом, ведь ненавидел эту задиру и выскочку давно. Кулаки сжались сильнее, только от писклявого голоса. — Увы, Светочка, возможно. — А если он сейчас находится у кого-то за спиной?— Хитро пролепетала девочка и повернулась резко назад к напрягшемуся Серёже, что успел упереть взгляд в парту.— А может это самый жалкий из нас?— Разумовский дёрнул нервно головой влево, заправляя прядь волос за ухо. Он ощущал взоры на себе, как прожигающие лучи. Стало плохо, душно и невыносимо закружилась голова. И Сергей не выдержал. Рука возникла высоко. — Мария Ивановна. — Да, Разумовский? Что-то хочешь нам рассказать толкового?— Усмехнулся учитель и открыла приготовленный журнал. — Можно мне выйти? — Нет, урок только начался и все свои дела надо решать до него.— Несколько смешков прокатилось по классу. За пряди дёрнули, а Разумовский лишь сжал челюсти. — Мне очень нужно. Прошу вас.— Учитель взглянула на него исподлобья, нахмурившись. Она заметила побледневшее лицо и как оно жалобно исказилось. Мария Ивановна встала со своего места, прошла к парню, цокая низкими каблуками. Ладонь дернула его подбородок, вынуждая поднять голову. — Ты весь бледный.— На лоб легка холодная рука.— Так, сегодня марш в комнату и лежишь, завтра чтоб в здравии пришел. Понял меня? И медсестре покажись.— Учитель смерила всех стальным взглядом и схватила за плечо Серёжу, поднимая. Он вяло собрал вещи, игнорируя ненавистные взоры в свою сторону. Дверь в класс закрылась. Парень побежал по направлению к комнате, что есть силы. Кажется, если он остановится то точно упадет. Сзади сгущалась тень и отбрасывала подобие крыльев. Сверкнули золотом глаза в темном углу. Разумовский не обратил внимание, лишь дёрнул ручку на себя и открыл со скрипом дверь. Комната подсвечивалась серым. Сережа приник к холодной стене и медленно скатился по ней на пол. Всё естество кричало о присутствии кого-то. Разумовский резко вскинулся и посмотрел на самый темный угол. — Выходи, никого нет. Свет не явил фигуру, а отступил, дав возможность тьме распространиться почти по всему помещению. На мало освещенный пол ступила когтистая лапа, затем другая, постукивая нервно когтем. Виновато без эмоциональный вид появился перед Разумовским. — Это ты напал на него?— Тихо начал парень, сглотнув горестный ком в горле. Живот отозвался болью, и Разумовский скривился. Птица увидел это и ещё больше стал мрачен.— Скажи, ты сломал ему ногу и вывихнул пальцы?— Юноша встал на негнущиеся ноги. Шаги обрывистые, но твердые, словно вбивает гвозди в чей-то гроб. Сережа силился разглядеть в оттененных опущенных глазах ответ, хоть крупицу того, чтобы убедиться и не выпытывать. Нет, он бы не бросил ворон после этого, но обиделся. Птица по-прежнему молча стоял, похожий на статую. Сережа бы высек из камня утонченный профиль, изящное тело. Но стоили бы его усилия того доверия. Той веры в себя от другого. Парень подходит слишком близко, что ворон вздрагивает и хочет отшатнуться. Закрыться от всего мира, даже от маленького друга, чтобы защитить от себя. Всё пошло по наклонной. Сбой системы. Грязный низший яд проник, как вирус, и отравил мыслями, испортил предначертанный путь. Птица понимает с ужасом, что дальше больше, пока почти никого не останется из тех, кто был врагом Разумовского. Их недругом. И сломанные кости, вывихнутые суставы с порванной кожей только начало. Тьма сгущается, кажется, с самого начала внутри. Считает себя той, что нужна. Как точно подмененный дубликат ключа. Птице становится страшно, ведь не в его силах себя остановить и не в Сережиных уж точно. Парень смотрит на враждебные ядовито-жёлтые глаза, на сжатые почти со скрежетом челюсти и ощущает кожей теплое неровное дыхание. Он подходит вплотную, касается ладонью груди, самой сердцевины, мягкого пуха и неприятно липкого. Подушечки пальцев окрашиваются в приглушенно красный, почти розовый. Запах металла попадает в нос, кажется самым грязным из всех существующих. Голова кружиться прекращает, словно кровавый аромат лекарством действует. Чужая кровь на руках того, кто является заказчиком, сам того не подозревая. Руку не отдергивают, а погружают дальше, выжимая из засохшего пуха всю прилипшую скопившуюся кровь. Вот ладонь уже в районе сердца, какого там нет. Его и не было. Пустая дыра, просто механизм без двигателя. По нервным окончаниям проходит отдаленная пульсация, будто что-то хочет забиться, вырваться. Сережа прикрывает на секунду глаза и сжимает руку на груди, вонзая короткие ногти в черную кожу, норовя вырвать остатки, какие подтверждают жизнь. Птица дёргается, как кукла в руках кукловода, оседает постепенно вниз, вставая на колени. Голова опущена, а руки хватаются за хрупкие тонкие ноги, в попытках удержать равновесие. Тьма радостно клокочет и сжимается в предвкушении. Красный свет. Разумовский свысока глядит на безмолвное создание и снисходительно кивает, отстраняя руку и кладя её на рыжую макушку. Капли крови падают на рыжие пряди. Птица обвивает почти всем телом парня, униженно опустив голову. По прядям чувствуется детское поглаживание. Поощрение. — Хорошо.— Отголоски совсем недетской тональности бьёт эхом по углам и вылетает в окно. Зрачок обволакивает радужку собой полностью. Птица не решается взглянуть в глаза ему. Нет. Дозволения не было.