Окрылённый

Кажется, всё это время он не видел реальности и существовал своими мыслями, которые затуманили собой. Но сейчас прояснилось до селе ускользающее от зоркого взора. Медленно он заходит в чужую комнату, вынуждая себя идти дальше. Полумрак плывет за ним туда, где мерцающая лампочка испуганно моргает и обволакивает мягко. Шепот монотонным жужжанием улавливается приглушенно. Невидимый вакуум окружает, и парень моргает несколько раз, чтоб исчез этот глюк. Не выходит. Довольно реально и жутко. Два врача окружают кровать, серьёзно, быстро переговариваются и изредка обращаются к Сашке, который взволнованно заламывает пальцы вспотевших рук и кусает губу, что мелко подрагивает. Никто не смотрит на него, затаившегося в тени, в самом углу рядом с дверным проёмом. Лунный свет стелиться на белое, бледное лицо, застывшее равнодушием. Статуя, которая жива благодаря движемся радужкам. Остекленели голубые глаза не совсем, не смогли покрыться ледяной коркой. Отблеск золота обрамляет края зрачков и выдают общий страх. Только отдаленно мелькнули жалость и осуждение. И это всё не к одному человеку адресовано. Нет. Врачи кидают пару фраз вслед и обещают вернуться вновь за помощью. Каково разочарование и страх ему, когда в комнате остаётся он и Сашка. Два вменяемых человека с больным. Невозможно смотреть на стягивающие ремни, которые впиваются в часто поднимающуюся грудь и приковывают ноги к поверхности. Лишь эта преграда останавливает от необдуманных действий, от решающих всё последствий. Он не хочет слышать бредовый шепот и болезненные мычания с надрывистым кашлем. И только одна мысль: убежать. Но она не будет исполнена, не позволят. И где-то на задворках памяти парень внемлет брошенные вскользь слова. Тогда ты будешь спокоен? Нет! Сергей бы прокричал это в пустоту, в водную гладь и бушующее небо. Самому другу и раскрыл всё то, что так давно сдавливало глотку и грудь. Сергей бы содрогался в своих терзаниях, преклоняясь на коленях тому, кто был прав. Он бы умолял облегчить свою тяжёлую ношу и взять на себя часть того бремени, что режет душу на лоскуты. Нет? Сергей задавался таким вопросом сколько помнит себя и не находил ответа. Куда бы не пошел, не посмотрел, везде витает это слово из трёх букв. И даже когда сам Птица попросит от него то, от чего Разумовский противоречиво спасается, тогда парень ответит нет, потому что по-другому нельзя. А был ли иной путь? Нет. И в третий раз отрицает Разумовский разочарованно и смиренно. Это его участь и Птице хуже всего достается, чем ему. Он это знает. И возможность поделиться своими терзаниями остаётся слабостью, которая никогда не выйдет на свет. Птица предупреждал и Сергей благополучно ослушался и был рад. Ему надо прочувствовать на своей коже, на своем шатком состоянии и удовлетворить ничтожную часть души, что клонит его в ту грязь. Усладить теми муками раздвоенный на крупицы слух. И внутренний зверь мурчит от временного признания и подтверждения той низости мыслей. Разумовский знает, что добился своего и не ощутил того успокоения. И в нем что-то плавно рушится. А затем резко взрывается, когда Олег поворачивает голову в его сторону. Кашляет надрывно, жмурясь. И после открывает широко глаза, пытаясь увидеть кого-то. Сергей списывает такое поведение на галлюцинации. Он продолжает ждать, когда Олег, возможно, найдет его силуэт, увидит. Или его рассудок помутнеет, как и зрение, и он не узнает Разумовского, к малой радости. От проницательных глаз Сергей замирает, мысленно пытаясь слиться с тенью, да что угодно, чтобы быть незаметным. И нет, Олег не должен увидеть его. Но почему тогда этот жалкий, до того ранимый взгляд направлен именно в тот угол? Парень надеется на собственное отвращение и не может уже дивиться на сожаление со своей стороны. Равнодушие лица и яркой черноты краски ломающегося сердца от разделенной частички горести, как маленький белый флаг в суровой войне. Одними губами он произносит слово прощения за всё случившееся и будущее. Голосовые связки отказывают и ничего кроме сухого кашля дать не в силах. А в ответ тишина. Олег качнул голову отрицательно. Сергей видит сжимающиеся руки на простыне, дернувшийся кадык и скатившиеся слезы на подушку. — Уходи.— Шепчет Олег и шумно вздыхает. Пальцы разжимаются и падают ненужно на постель. Сергей пытливо смотрит и просит взглядом повторить, чтобы окончательно убедиться, что недостоин даже прощения. Волков жмурится и молча отворачивается к стене.— Пожалуйста…— Эхо стучит по стенам. Разумовский хочет возразить, доказать, что именно он должен просить, умолять простить. Никто так и не заметит его. Ни врачи, ни Сашка. Даже тогда, когда Олега будут переносить в больничную палату. Лишь тихое шествие от комнаты до белой двери будет казаться похоронным. ************** 45 день (1 день) Конец бумажной жизни « Это моя последняя запись в дневнике. Я убедился в неправильности своего поступка. Ничего уже не вернуть, но можно сжечь страницы упоминаний. Смогу ли я зачеркнуть прошлое и жить дальше? Не знаю, но верю в хорошее. Буду держать за тех, кто был рядом. Олега оставили на лечении. Теперь он будет жить с чистого листа. И хоть это низко, но та былая зависть напоминает о себе. Иногда хорошо что-то забыть, только не для меня.» Обгоревшее полено падает на землю и катится к ботинкам. Огонь мягко греет и делится своим настроем с природой. В море сейчас тихо, спокойно и иногда волны плещутся, напоминая о тех днях, когда всё сошло с равновесия. Сережа вытянул руки к костру и прикрыл глаза. Треск дерева отвлекал от мыслей. Пальцы ног погружены в нагретый солнцем песок. Так хорошо. Рядом с парнем появляется темная фигура. От нее повеяло ветерком, а плеча Разумовского коснулось несколько перьев. Сережа печально улыбнулся и повернул голову в сторону Птицы, опустив руки. Ворон устало вздохнул и покачал недовольно головой. Край губ приподнялся, но не походил на улыбку, хоть и хотелось в это верить. Пернатый не знал что происходит с этим ещё не взрослым юнцом, что стоически переносит все невзгоды. И хоть осуждение плещется в груди, Птица не может злиться, ведь понимает как никто иной неумелые действия. Поступил бы так же, если б мог. И смотреть на эту вымученную улыбку и отчаянный взгляд нет сил. Ведь ворон скрывает тоже самое. Вынужден, потому что так надо для Сергея. Кто-то должен быть сильнее, чтобы, сломаясь, видел тот выстроенный из кусочков внутренний стержень. — Я не знаю, какого сейчас тебе.— Ворон мимолётно глядит на глушь леса и смотрит осознанно на Серёжу.— Не забывай, что мы связаны. И я могу лишь догадываться по себе о твоих метания. — Птица раскрывает протянутую ладонь и на ней лежит чёрное перо. Разумовский молча наблюдает с каплей интереса. Ворон вытягивает перед собой руку и дует легонько на перышко, которое рассыпается в пепел. Ветер подхватывает его и уносит далеко. Сережа ахает и сводит брови к переносице жалостно.— Так что говорить о своем состоянии только в твоих интересах.— Птица бездумно наблюдает за пламенем, не желая лицезреть чужой страх, чтобы не подорвать себя окончательно. — Птица, тебе плохо? Как так вышло? Почему ты мне не сказал?— Сдавленно говорит Сережа и кладет ладонь на чужое плечо. — И ты бы услышал?— Ворон морщит нос и скептически усмехается. Крыло сильнее прижимается к спине парня противореча реакции его.— Просто молчи и впредь будь аккуратней в своих чувствах. — Так вот что это значит. «Слишком близки наши чувства».— Отстраненно бросил Разумовский и придвинулся ближе, дав пернатому приобнять себя за талию. Птица только неуверенно кивнул и раздосадовано дёрнул крылом. Он не сдвинулся с места даже тогда, когда Сережа погладил перья на плече крыла, не смея больше что-то предпринимать.— Я прислушаюсь к тебе.— Ладонь на талии лежала уже расслабленно и невесомо. Парень мог уйти в любой момент и Птица не держал, хоть и старался отдаленно задержать крылом. И Разумовскому приятна эта мысль. — Что на этот раз? Книги? Или снова рисунки? — Куда более ценное. — Так зачем же сжигать? — Трудно объяснить.— Отнекивается парень и достает припрятанный в кармане кофты дневник. Пальцы оглаживают потрёпанные страницы. Сережа хмурится и с сомнением смотрит на вещь. — Я тут кое-что нашел. Попалось на глаза.— Птица протягивает черный кожаный, набитый плотно листами, дневник. Совсем новый, даже не успел покрыться пылью. Сережа изумлённо смотрит на ворона, что упорно глядит на костер.— Не нужно? Я могу.. — Постой!— Сережа завороженно берет новый дневник, отдав не глядя Птице старый. Парень осмотрел даренное, пролистнул несколько страниц и после любования прижал к груди.— Спасибо.— Шепнул он и от чего-то покраснел, неловко заправив прядь за ухо. Ворон кивнул, улыбнувшись коротко. Толи от огня, но на всегда бледных щеках появилось подобие румянца и Птица в сердца надеялся, чтобы Разумовский не увидел этого. — Не благодари. Просто подумал, что ты любишь что-нибудь написать, а тут вот.— Неловко протараторил пернатый, убирая ладонь с талии и скрещивая сразу обе руки на груди у себя. — Пойдем обратно?— Бодро подал мысль Сережа, чем помог исправить неловкость. Всё же ни он, ни Птица не любили находиться в подобных ситуациях. Уже почти ночь и скоро будут проверять, все ли на месте. — Хорошо.— Взмах крыльев потушил костер, а вместе с этим дал темноте погрузить этот клочок земли в мрак. Сережа толком не мог разглядеть дороги и дойти было бы проблематично. Его ладонь взяла другая и осторожно сжала, потянув вперёд.— Не бойся. Это я.— Раздается в тишине хрипло и мягко. — Не сомневаюсь.