Окрылённый

—С чего вдруг мы родные? Совершенно разные у нас пути.— Огрызается, защищается от слов, тронувших какую-то особо уязвимую струну души. Невидимая сила совершенно не пытается вдавить в книжный шкаф, только удерживает от будущих атак, обоснованных лишь старой обидой. Мужчина, опираясь о пыльный стол, плавно взмахнул полами мантии. Птица от такой изящности цокнул и закатил глаза, чтобы не видеть этого показушного зрелища. — И ты, как вижу, свой уже избрал?— Равнодушно констатирует факт незнакомец и взмахом руки указывает в сторону запертого ветхого шкафа. За его дверцами тихо, спокойно, даже слишком, чтобы поверить в правильность того молчания. Птица вытягивает шею, силится рассмотреть что-то в щелях старого дерева.— Почему именно этот?— Мужчина пропускает мимо это ненужное беспокойство. Время и так на исходе. Лишнее отрезвляющее давление на спину, в которую уже впились занозы. Птица вздыхает глубоко, насколько позволяют невидимые силки, чтобы успокоится. Не время для импульсивности. Ворон холодно глядит на мужчину и видит довольную ухмылку.— А тебе какое дело? — Как раз таки моё. Ты же знаешь, я просто так сам перед людьми не появляюсь.— Вздернутая немного бровь, невозмутимый вид, проницательный взгляд. Всю злость как рукой сняло. Всё меняется, приобретая более яркие краски, видны даже слепому. Птица широко раскрывает глаза, понимая, к чему клонит мужчина.— Я всегда прихожу к своим «клиентам». Ты прекрасно об этом осведомлен.— Незнакомец отталкивается одними пальцами от стола и неспешно подходит к побледневшему ворону. Тень делает черты его лица изумительнее, как у какой-нибудь статуи снизошедшей к людям богини. Болезненный блеск сверкает из глаза, и его мужчина замечает прежде всего. — Ты ошибаешь.— Полушепот шелестом самых ранних осенних листьев выходит из губ, и незнакомец бы проникся чужой трагедии будущего, но здравый ум не даёт эмоциям взять верх. Он прекрасно знает все этапы, через которые проходит его юный друг, некогда родственник, и поэтому следующая вспышка агрессии появится незамедлительно после полного осознания. Мужчина уже привык к такому неразумному вспыльчивому юнцу. В его то лета только и переходить с одного человека на другого и забавляется с людьми, как с куклами.— И что ты хочешь сделать?— Вкрадчиво говорит, почти рокочет Птица, подняв подбородок гордо. — Тебе это не понравится. — А когда я был рад вашим появлениям?— Перья на шее распушились в разные стороны, руки сжались на одной из полок и прочертили белые линии, проделывая стружки. — Брось мальчишку.— Сталью прорезалось в воздухе несколько слов. Резкий переход теней очертил скулы. Ни один мускул не дрогнул. Птица ранено нахохлился, словно от реального увечья и открыл рот, чтобы начать тираду, сочащуюся ядом прожитых лет. Тишина появилась, как факт, что ему нечего сказать. Но сдаваться он не будет.— Найдешь другое тело позабавиться и вытянешь душу из него. Так же у вас развлекаются сейчас? Пернатый сморщил нос от отвращения и сжал до скрипа челюсти. Мужчина заметно поумерил свой пыл и отошел на несколько шагов к шкафу. Его взгляд зацепился за левый нижний угол и долгое время остановился на нем. Шуршания ворона, его тихие кряхтения не отвлекли от изучения.— Он безнадёжен. Такой злокачественной я давно не видел. Чем скорее ты покинешь мальчишку, тем лучше. Он спокойно уйдет.— Незнакомец в ожидании повернулся к Птице. Заломанные печально брови, тихий кашель и лихорадочно опускающееся грудь. Ворон помотал головой, горько улыбнувшись. Теперь он знал причину и одна мысль о благоприятном исходе, только подстегивала решительность. — Поздно… — Только не говори, что привязал его к себе!?— Возмущённо и огорчённо прозвенело от стен. Как гром, его голос был груб. Как туча, он мрачен сейчас. Мужчина стремительно приблизился к Птице и заглянул прямо, в самую глубину того горячего золота. Взор серых глаз долгий, особо задумчивый и, кажется, немного беспокойный.— Дурак. Жизнь тебя ничему не учит.— Взмах руки отвёл сконцентрированную силу и Птица легко осел вниз на ватных ногах. Он цепляется руками за ближайшие ножки стола и подтягивается к ним. Ближе к Серёже. Возможно, он выглядит жалким, да и пусть.— Моей помощи не жди. Не хочу брать ответственность за твое дурачество.— Вслед через плечо кинул мужчина, не удосужившись посмотреть. — А мне не нужна помощь. Птица знает, что не обратиться, даже если будет плохо до такого, хоть на стену лезь или окно разбивай крыльями. Пусть всё уйдет к нему от Серёжи. Ворон попросит помощи только ради него. Если будет опасно, на грани. Спросили бы его сейчас, зачем это всё? Птица не ответит, будет молчать весь день, мучая чужое любопытство, под вечер развернется и уйдет. Пройдет день, два, целая неделя или месяц, он не ответит или же отшутится. Птица не знает, почему у него такая решительность. Он предположит, что это схоже с интуицией. ********* Кошмары заполонили его разум. Мутные силуэты рябят перед глазами, то приближаются, то вовсе пропадают. Его руки связаны невидимыми нитями, тело полностью онемело. Прострел режущей боли в сердце. Кажется, что кто-то старается достать до него, вспарывая кожу, дробя грудину. Он ничего не может с этим сделать. К нему приближается человек, облаченный в черное. Нет. Это сама тьма и не известно, что от нее ждать. Парень чувствует — нельзя отвергать ее. Тьма не враг, а союзник. Она протягивает ладонь. Пальцы его соприкасаются с другими и это правильно. Касание горячее, обжигает полностью всю руку, течет стремительно по нервам, по венам к той самой боли. Неизвестный нож из сердца вырывают, сплавляют как серебро и вытягивают таким же путем, только медленнее. Минут десять или двадцать проходит. Время потерялось с того самого прикосновения. Уверенного, крепкого, поддерживающего парня у края пропасти. Руку отпускают. Он хочет схватится за эту тьму, не отцепляться. Его толкают назад, в ту пропасть. Парень продолжает молчать, не пикнув, хоть и кричит мысленно. Он не падает, подхваченный ветром, теряется в невесомости с лёгкостью души. Тогда его ослепляют… ********* Сережа подскакивает на месте. Чуть не падает, в последний момент крепко хватаясь за кровать. Полная темнота встречает его в свои объятия. Разумовский оглядывается по сторонам, моргает несколько раз и только через несколько мгновений проявляется четкая картинка. Собственная комната с серыми стенами, с той же свежестью и лишней прохладой. Разумовский вспоминает свой сон, испуганно расстёгивает, чуть ли не рвет, пуговицы на своей пижаме. Он переодевался в нее? Ладонь ложится на грудь. Под кожей бьётся быстро сердце и стучит, будто напоминая, что оно у него есть. Всё хорошо вроде как. Сережа чувствует обратное. Кого-то нет рядом. Спина ноет при следующей попытке повернуться. — Птица!— Сергей зовёт громко, а выходит с хрипом. Ничего не шелохнулось. Как было, так и есть. Даже предметы тени не поменяли. Парень перелезает на другую сторону кровати, хватается руками за деревянное перегородку и вытягивает шею, силясь в другом темном углу различить знакомый силуэт. Никого нет. Три тени, что расположились по углам комнаты, молчат.— Птица..— Свой голос совсем как чужой. Тусклый, обречённо переходящий на скулеж. Разумовский сжал руки на деревяшке. Одеяло чуть сползло с плеч и дошло до лопаток. Дверь тихо приоткрылась и в комнату вошли. Человек бесшумно закрыл её и откинул рыжие пряди назад, дабы не мешались. Сережа от радости и облегчения чуть ли не подпрыгнул. Он сорвался с места, вскочил на ноги, оступился, почти падая, но хватаясь за ворона крепко. — Ты чего? Голову переломишь же.—Возмутился ворон, подхватывая парня и присаживаясь с ним на пол. Сережа молчал. Он только приник к чужой груди и затих насовсем. Его руки онемели от такого напряжения, заныли. Они не переставали держаться за Птицу, будто его сейчас отберут. Оставалось положить ладони на Сережину спину и не дать возможность усомниться ни в чем. Нить и так натянули сильно. Нет, Разумовский не плакал, ничего не говорил. Дышал еле слышно и не отпускал. Он прислушивался, ожидал чего-то. Возможно, когда чужое несуществующее сердце забьется, либо напомнит о себе единственным ритмом в жизни на несколько секунд. Луна вышла из облаков и появилась в окне. Свет ее отбрасывал точные ровные тени. Он не обделил вниманием ворона, наконец увидев его. Первый раз за все время. Тень Птицы рябью расположилась по полу, как блик в спокойной воде. Сережа отстранился, сразу увидев такой фокус. Его тень и другая. Значит он точно не один и не сошел с ума. Птица положил ладонь на его и немного сжал, привлекая к себе внимание. Разумовский глупо улыбнулся в ответ чужой неуверенной улыбке. Птица ничего не предпринимал, когда из его ладоней высвободились. Он спокойно ждал действий от Серёжи, ведь тот точно что-то задумал. И парень сделал. Ворон не отстранился от протянутых рук, не ушел от прикосновений пальцев к впалым щекам. Он терпеливо ждал. Обратной стороной ладони погладили скулу, спустились к линии челюсти. Ворон прикрыл глаза. — Всё хорошо?— Шепот сорвался с еле подвижных обветренных губ. Радужки сверкнули золотом из полуопущенных ресниц. — Сейчас, да. — Сережа положил ладонь на макушку, мягко поглаживая ее, и приблизился к ворону. Большой палец ладони прикоснулся к уголку губ. Они встретились взглядами. Руки Птицы дотронулись до талии и легонько обвили её, постепенно сводя ладони ближе друг к другу. Сережа улыбнулся. Некоторый трепет теплил грудь и распространялся по всему телу. Куда его девать и что с ним делать парень не знал. Он вздохнул, избавляясь от лишних мыслей. Сережа приобнял Птицу, оставляя ладонь на макушке, а другую переместил на загривок. Сам он прикоснулся теплой щекой к другой, прохладной. Пернатый вздрогнул, на автомате прижимая к себе. Птица затаил дыхание, не совсем веря в случившееся. Только нежные касания по голове привели в чувства. Кожа нагревалась от чужой температуры, и теперь ворон не уверен, что его щеки остались такими же нездоровыми, бледными и холодными. Сердце Сережино билось неравномерно, сбивалось иногда в бешеный ритм. Оно ощущалось как своё. Но было что-то инородное рядом с ним, отравляющее его постепенно. Птица зажмурился и только крепче обнял Разумовского, закрывая их крыльями. В темноте не видно оперения. Лунный свет пропал. Несколько перьев слетело вниз. «Лучше бы я был твоей проблемой, чем тот факт, что ты неизлечим»