The Spellmaker

      Минерва Макгонагалл тяжело вздохнула и в последний раз окинула взглядом вестибюль, проверяя, всё ли готово к встрече новых первокурсников. Обычно она не волновалась: за многие годы это стало привычным делом. Но в этом году среди имён появилось одно особенное.       Избранный. Спаситель волшебного мира. Победитель Тёмного Лорда.       Гарри Поттер, сын Джеймса и Лили, сегодня впервые переступал порог Хогвартса, и Минерва не знала, что чувствует по этому поводу.       С одной стороны, она не сомневалась, что к мальчику будет относиться так же, как и к другим ученикам. Иначе и быть не могло. Прежде всего она была справедливым человеком и не считала, что прошлые заслуги должны обеспечивать ребёнку особое отношение, как бы благодарна она ни была ему за них.       Альбус придерживался того же мнения.       Минерва слегка нахмурилась при мысли о пожилом волшебнике.       Она глубоко уважала Альбуса, но далеко не всегда была согласна с его решениями. А некоторые из них и вовсе заставляли её тревожиться.       Выбор места, где рос наследник Поттеров, с самого начала вызывал у неё сомнения, и они не рассеялись даже во время её редких визитов.       Она серьёзно тревожилась за его судьбу: мальчик не ходил в школу, и почему так происходило, ей так и не удалось выяснить. С родственниками у него были, мягко говоря, сложные отношения, а друзей почти не было — если они вообще существовали, ведь Минерва никогда никого из них не встречала.       Она искренне надеялась, что в Хогвартсе у Гарри появятся друзья. Ребёнку важно расти среди сверстников — иначе это могло навредить его психологическому развитию, что было бы по-настоящему печально. Тем более, когда речь идёт о сыне Джеймса и Лили, к которым Минерва испытывала самые тёплые чувства.       Тяжёлые шаги Хагрида вырвали её из раздумий. Минерва быстро взяла себя в руки, не позволив волнению отразиться на лице. Она понаблюдает за тем, как Поттер будет вести себя с другими детьми, и, при необходимости, окажет ему поддержку — какую оказывала любому ребёнку, находящемуся под её опекой. Мысль о том, что он может не попасть в Гриффиндор, даже не приходила ей в голову: и Лили, и Джеймс учились именно там, и Минерва не допускала, что Гарри может оказаться так на них не похож.       Спустя несколько мгновений в дверях появилась внушительная фигура Хагрида, за которым следовали маленькие первокурсники.       Минерва не удержалась от желания отыскать среди них наследника Поттеров.       Она сразу заприметила его по тёмным, растрёпанным волосам, точь-в-точь как у Джеймса. Но сильнее его выделяли глаза — яркие, зелёные, как у Лили.       На миг сердце Минервы болезненно сжалось от нахлынувшей ностальгии.       Она тут же отогнала это чувство и отвела взгляд, чтобы не выдать себя. Гарри негромко беседовал с мальчиком со светлыми волосами — без сомнения, наследником Малфоев.       «Как необычно видеть, как Поттер и Малфой способны общаться по-человечески», — подумала она и покачала головой, выпрямившись.       Не следовало зацикливаться на одном ребёнке, каким бы особенным он ни был.       — Первокурсники, профессор Макгонагалл, — произнёс Хагрид с улыбкой.       Она твёрдо кивнула.       — Спасибо, Хагрид. Дальше я сама.       Минерва отвела детей в небольшое помещение рядом с вестибюлем, чтобы произнести традиционную приветственную речь. На протяжении всей речи она старательно избегала смотреть на Поттера, сосредоточив внимание на мальчике с криво застёгнутой мантией и долговязом ребёнке с рыжими волосами. Вероятно, младшем из сыновей Уизли. Минерва лишь надеялась, что этот не окажется таким же шебутным, как его братья-близнецы. Хотя неопрятный вид намекал, что на особую дисциплинированность рассчитывать не стоит.       — Я вернусь, когда всё будет готово, — завершила она речь, надеясь, что хоть часть её слов поможет детям немного успокоиться. — Прошу соблюдать тишину.       Прикрыв дверь, она направилась в Большой зал. У входа её встретил Альбус с неизменной улыбкой и искрами в глазах.       — Всё хорошо, Минерва? Полагаю, вы управитесь с первокурсниками?       Она кивнула.       — Как всегда, Альбус. Всё готово к распределению?       — Разумеется.       Они помолчали. Взгляд Альбуса стал более серьёзным.       — Гарри Поттер здесь?       Она снова кивнула.       — Да. Альбус… — Минерва запнулась и вздохнула. — Он так похож на Джеймса, но глаза у него — Лили. Этот ребёнок производит сильное впечатление.       Альбус понимающе взглянул на неё.       — Что бы ни произошло, Минерва, вы не должны позволять его происхождению влиять на ваше отношение к нему.       Она возмущённо хмыкнула.       — Глупости, Альбус. Вы прекрасно знаете, что я никогда не стану судить ребёнка по его родителям!       Он примиряюще поднял ладони.       — Да, конечно. Но согласитесь, ситуация с Гарри уникальна. Он требует особого внимания.       Минерва вздохнула.       — Я всегда делала для детей всё, что могла, Альбус.       — Я знаю, — мягко согласился он. — И мне бы хотелось, чтобы все преподаватели были так же справедливы, как вы, Минерва.       Она чуть нахмурилась.       — Северусу придётся нелегко.       Альбус кивнул.       — Я говорил с ним. Он постарается держать себя в руках, но мы должны относиться с пониманием к его положению.       — Я и не говорю, что не понимаю, Альбус. Я отлично помню, сколько он вытерпел от Джеймса, — она посмотрела на него с упрёком, и лицо Альбуса помрачнело.       Минерва никогда не скрывала своего осуждения того, как Альбус допустил развитие конфликта между Джеймсом и Северусом. Но по правде говоря, Альбус и сам не знал, как это остановить. Дети порой бывают жестоки, особенно те, кто с юности привык к силе и безнаказанности, как Джеймс Поттер. Именно поэтому Альбус настоял, чтобы Гарри воспитывался у магловских родственников: мальчик не должен был вырасти таким же самоуверенным подростком, каким был Джеймс. Покойный лорд Поттер в глубине души был хорошим человеком, но понадобились любовь Лили и годы, чтобы это проявилось. И даже тогда в нём сохранялись гордыня и высокомерие, которые порой делали общение с ним непростым.       — Я сожалею о случившемся не меньше вашего, Минерва. Но хотя бы теперь Северус сам распоряжается своей жизнью.       — Слабое утешение, — сухо ответила она, но продолжать спор не стала. — Я возвращаюсь за первокурсниками. Прошу меня извинить, Альбус.       С этими словами она вернулась в комнату и вывела детей, ведя их в Большой зал, где должно было состояться распределение.

***

      Прожив первую неделю в «Дырявом котле», Гарри решил не возвращаться на Тисовую улицу, поскольку Дурсли немедленно ограничили бы его свободу. Он договорился с Томом, что останется до начала учебного года — всего на две недели — а затем вернулся в магловский мир, чтобы сообщить об этом родственникам. Сначала Дурсли наотрез отказались его отпускать, но когда Гарри объяснил, что им не придётся тратить на него ни цента и, скорее всего, они вообще не увидят его в ближайшие годы, они согласились.       Раньше они объясняли отсутствие Гарри в обычной лондонской школе тем, что у него было «особое заболевание», и поэтому его обучали на дому. Теперь же они могли говорить, что болезнь обострилась и мальчика отправили к дальним родственникам за границу, где он получит лучшее лечение.       Гарри было совершенно безразлично, что именно они придумывают, лишь бы это не мешало его учёбе в Хогвартсе.       После этого он направился к Сэнди. Поначалу он собирался рассказать ей правду, но, почитав об истории отношений маглов и волшебников, понял, что это не только запрещено, но и опасно. Поэтому он солгал, будто Дурсли отправляют его в закрытую школу за границей, чтобы самим не возиться с ним.       Сэнди расплакалась, обняла его и попросила хотя бы иногда писать. Гарри неловко ответил на объятие, ограничившись коротким «угу». Вытерев глаза, она достала экземпляр «Сатирикона», который прежде обещала ему, и протянула книгу.       — Пусть это будет моим прощальным подарком. «Божественную комедию» тоже оставь у себя. Думаю, ты ценишь эти книги больше, чем кто-либо из моих знакомых, — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы.       Гарри моргнул, а затем обнял её снова — на этот раз крепче. Он действительно был к ней привязан, хоть и не мог быть до конца откровенным. Того немногого, что он уже сказал, было более чем достаточно, чтобы подвергнуть её риску.       Они пообещали поддерживать связь, и Гарри вернулся в «Дырявый котёл», прижимая к груди новую книгу.       У Тома он выяснил, как ему добраться до Хогвартса.       — Первого сентября приходи на вокзал Кингс-Кросс, — объяснил тот. — Там выйдешь на платформу девять и три четверти. Поезд отвезёт тебя прямо к школе.       Гарри нахмурился.       — Простите… вы сказали платформа девять и три четверти?       Мужчина рассмеялся.       — Именно, парень. Никогда там не был, да? Ничего сложного: между девятой и десятой платформами есть барьер — пройдёшь сквозь него и окажешься где нужно. Скоро тебе пришлют билет, там всё будет подробно указано.       Когда Гарри попросил остаться ещё на две недели, Том удивлённо посмотрел на него. Гарри понял, что придётся найти объяснение — иначе для ребёнка такая просьба звучала уже слишком странно.       — Это из-за семьи, сэр, — печально пробормотал он, и Том напрягся. — Они… После того, что случилось с Тем-Чьё-Имя-Нельзя-Называть… возникли проблемы, и я… Мне ясно дали понять, что лучше пока держаться подальше, — он поднял глаза на бармена, стараясь придать лицу беззащитное выражение. Тот сразу посуровел, будто рассердился за Гарри и одновременно почувствовал вину за то, что вообще задал этот вопрос.       Гарри внутренне усмехнулся. Он заговорил ещё тише, словно ему было стыдно за признание:       — Я не хочу быть обузой, сэр, простите. Понимаю, что вам и так неудобно из-за меня… Вы и без того слишком добры! Наверное, я мог бы поискать другое место для ночлега.       Глаза Тома округлились. Он выглядел подавленным и сердитым на самого себя за то, что усомнился в Гарри.       Попался.       С того дня Том больше ни о чём его не расспрашивал и стал относиться к Гарри ещё теплее. Самому Гарри было всё равно, но он не возражал против такой заботы — лишь бы никто не пытался копаться в его прошлом или планах. Несколько дней спустя он получил билет на поезд и спрятал его в чемодан, наконец успокоившись: теперь можно было не бояться, что работник почты не отправил его письмо.       К этому времени Гарри также уладил вопрос с палочкой, хотя это оказалось гораздо труднее, чем он ожидал.

***

      Сначала он снова заглянул в «Флориш и Блоттс», надеясь найти книгу о волшебных палочках и их изготовлении. Обыскав весь магазин и так ничего и не обнаружив, он решился обратиться прямо к мистеру Блоттсу. Хозяин лишь серьёзно покачал головой и объяснил, что таких книг в продаже нет.       — Это тайное знание, юноша. Изготовление палочек — особое ремесло, которым занимаются лишь представители некоторых семей. Как ты думаешь, почему Олливандер — единственный мастер палочек в наших краях? Причина ведь не в том, что конкуренции здесь нет.       Гарри оживился, когда в голову пришла неожиданная идея.       — Сэр, а в Лондоне есть ещё мастера палочек?       Мистер Блоттс посмотрел на него с интересом, но Гарри заметил, что его внимание отвлекал маленький ребёнок, неуверенно пробиравшийся между стеллажами.       — А зачем тебе другой мастер? Олливандер же лучший.       Гарри пожал плечами.       — Просто интересно. Вряд ли он один-единственный?       Похоже, мистер Блоттс говорил, особо не задумываясь:       — Нет, хотя большинство идут именно к нему. В Косом переулке он один… Кажется, в Лютном был мастер, но туда, как понимаешь, никто не суётся… Может, ещё где-то… на площади… — договорить он не успел, бросившись к тому самому ребёнку, едва не обрушившему на себя стопку книг.       Гарри покачал головой. Хотелось расспросить подробнее про Лютный, но главное он уже узнал. Не желая связываться с надвигающимся хаосом, он вышел из магазина.       Он задержался снаружи, обдумывая варианты. Ему не хотелось появляться в Хогвартсе с бросающейся в глаза красной палочкой. Судя по реакции Люциуса и Нарциссы, материал, из которого она была изготовлена, был слишком узнаваемым. Оставалось два пути. Первый — отправиться в этот самый «Лютный переулок», разыскать там мастера и посмотреть, найдётся ли у него подходящая палочка. Или снова обратиться к Олливандеру: у того была палочка, которая неплохо ему подходила, хотя сам мастер вызывал у Гарри неприятное чувство.       В худшем случае Лютный ничего не даст, и придётся вернуться к Олливандеру.       Второй вариант, к которому Гарри склонялся больше, пусть и не был уверен до конца, — попробовать самому что-нибудь создать, экспериментируя, пока не получится. Обычно он бы не раздумывая выбрал этот путь, но в случае с палочками, о которых он ничего не знал, это было слишком опасно. Такие опыты запросто могли обернуться травмами, а с непредсказуемой магией риск был ещё выше.       В итоге он решил, что проверить другого мастера будет не лишним.       Гарри быстро применил «Effugiat», а затем тихо произнёс:       — Dirige me Лютный переулок.       Магия дрогнула и тут же рассеялась. Гарри покачал головой. Он особо и не рассчитывал на успех. Просто указать «Лютный переулок» было слишком неопределённой формулировкой — магия не могла вести его ко всему переулку сразу.       Он на мгновение задумался.       — Dirige me aedificatio Лютный переулок.       На этот раз магия завихрилась и настойчиво потянула его влево.       Гарри двинулся по закоулкам Косого переулка, следуя за ощущением. Временами магия словно пыталась провести его сквозь стены зданий, и приходилось искать обходные пути. Но уже меньше чем через пять минут он оказался перед очевидным входом в другую часть квартала: оттуда тянуло затхлостью и зловонием, и хотя это место находилось всего в нескольких шагах от оживлённого Косого переулка, Гарри сразу понял, почему мистер Блоттс говорил, что туда никто не заходит. В воздухе висела какая-то липкая тьма, гнетущая смесь безнадёжности и жестокости, которая неприятно давила на его магию.       Теперь, когда он оказался перед выбором, уверенности заметно поубавилась. До самой лавки он, вероятно, доберётся незамеченным, но рано или поздно придётся показаться, а рисковать ради сомнительного шанса Гарри не собирался.       Он ещё немного постоял у входа, а потом решительно развернулся и пошёл обратно. Он зайдёт к Олливандеру и попробует выкупить ту светлую палочку, что подошла ему. Перспектива не радовала, но это был единственный вариант, не грозивший больничной койкой.       Он быстро направился к лавке Олливандера, стараясь запомнить, где находится вход в Лютный относительно Косого. У самой двери он снял маскировку: Гарри не знал наверняка, способен ли Олливандер разглядеть его сквозь чары, но повторения реакции Горнука он не хотел. Достаточно, что один человек… существо уже в курсе.       Он вошёл в тесную лавку и едва не вскрикнул — Олливандер возник прямо перед ним. Отсутствие магического фона у этого человека ощущалось так же сильно и неприятно, как прежде.       — Мистер Поттер. Не ожидал увидеть вас так скоро. Чем могу помочь? Что-то не так с вашей палочкой?       Гарри покачал головой, пытаясь справиться с нервозностью.       — Нет, сэр, дело не в этом. Просто меня кое-что тревожит. Моя палочка ведь… довольно необычная, не так ли?       Олливандер серьёзно кивнул, и Гарри отчётливо почувствовал, что тот ждал именно этого вопроса.       — Верно, мистер Поттер, хотя сомневаюсь, что вы пока осознаёте истинную силу кровавого дерева. Однако, похоже, вас смущает её… исключительный внешний вид? — в его голосе прозвучала лёгкая усмешка.       Гарри кивнул, отложив сказанное им в памяти, чтобы обдумать позже.       — Понимаю, что это выглядит как ребячество, но для меня это правда важно.       Олливандер промолчал, и Гарри постарался скрыть своё беспокойство. Ему было неприятно находиться рядом с этим человеком. Желание не привлекать внимание внезапно показалось ему детской прихотью, но Гарри был уверен: если он этого не хочет, то имеет на это полное право. Никого не должно волновать, что он делает или о чём думает. Да, он чувствовал привязанность к палочке из кровавого дерева, но не видел причин, почему окружающие должны сразу о ней узнавать.       Олливандер пару мгновений молча изучал его, а затем, слегка удивлённо, произнёс:       — Значит, вы хотите ещё одну палочку.       Гарри кивнул, недоумевая, почему Олливандер счёл его просьбу странной. Разве иметь несколько палочек запрещено? Такая мысль даже не приходила ему в голову. Хотя… пожалуй, логично: если бы у каждого было по пятьдесят палочек, любые меры против преступников потеряли бы всякий смысл.       — Это ведь… не противозаконно? — поспешно спросил он.       На лице Олливандера промелькнуло выражение замешательства, словно он не был уверен в ответе.       — Формально — нет. Но Министерство относится к этому крайне неодобрительно. Да и не каждый волшебник сумеет найти вторую палочку, которая подойдёт ему. Обычно у мага бывает одна, в редких случаях — две палочки, и даже тогда вторая никогда не будет такой же послушной, как первая.       В этом был смысл.       — Я… была ещё одна палочка, которая мне подошла. Она не казалась такой «правильной», как эта, но… я бы мог пользоваться ею. Но что значит «формально — нет»?       Олливандер посмотрел на него с интересом.       — Это не запрещено, но если выяснится, что у вас две палочки, придётся пройти через массу бюрократических препон, чтобы оставить себе обе. Ведь обычно тот, кому мало одной палочки, не слишком-то стесняется переступать закон.       Гарри нахмурился, поняв, что именно Олливандер предпочёл не произносить вслух.       — Мне придётся регистрировать палочку, когда я поеду в Хогвартс? Вы сообщите, что я купил вторую? А первая тоже подлежит регистрации?       Олливандер едва заметно улыбнулся.       — Нет, мистер Поттер. На все ваши вопросы. Я не имею отношения к Министерству и никогда не буду иметь. Что же до Хогвартса… регистрацию палочки требуют лишь в особых случаях. Пока вы никому не расскажете и не нарушите закон, об этом никто не узнает.       Гарри совсем не нравился прищур, с которым Олливандер смотрел на него. Ещё сильнее его смущало, зачем тот всё это рассказывает. Казалось, он нарочно подталкивает Гарри к покупке второй палочки. Но зачем? Обычно Гарри без труда читал людей и заставлял их видеть то, что нужно ему, но сейчас ощущал, будто Олливандер видит его насквозь, тогда как сам он натыкается лишь на эти затянутые дымкой глаза.       — Какая палочка откликнулась вам? — спросил Олливандер, жестом указывая на стеллажи.       Однажды уже ощутив её магический след, Гарри без труда нашёл коробку с палочкой из светлого дерева и достал её.       Олливандер взял коробку и достал палочку. На его лице промелькнуло искреннее удивление, которое вскоре сменилось каким-то странным, почти весёлым интересом — от которого у Гарри побежали мурашки.       — Любопытно, очень любопытно, — пробормотал он.       Гарри нахмурился.       — Что именно? Что вам кажется любопытным?       Он устал от бесконечных сюрпризов. Неужели хоть раз нельзя обойтись без неожиданностей?       Олливандер, похоже, заметил его раздражение.       — Я помню каждую палочку, что когда-либо продал, мистер Поттер. Каждую. И феникс, чьё перо в этой палочке, подарил ещё одно. Всего одно. И любопытно, что именно эта палочка выбрала вас, ведь её сестра… оставила вам этот шрам.       У Гарри пересохло в горле.       — Вы хотите сказать… Волдеморта? — внутри у него зашевелилась смутная паника. — У него палочка-близнец этой? Да вы шутите! — Гарри так и подмывало что-нибудь пнуть от злости. Ну конечно, именно у него должна оказаться палочка-сестра Волдеморта.       На лице Олливандера отразились и восторг, и жалость — странное сочетание.       — Похоже, вам и правда уготовано великое будущее, мистер Поттер. Ведь и Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть совершил великие дела. Ужасные, да, но всё же великие.       Гарри хотелось закричать, но он сдержался.       — Знаете, пожалуй, я передумал брать эту палочку, — резко сказал он и развернулся, собираясь уйти.       Он может просто перекрасить свою красную палочку или придумать что-нибудь ещё. А если кто-то спросит — ответит, что это его «творческое самовыражение».       — Мистер Поттер.       Тихие слова Олливандера заставили его остановиться.       — Вы не сможете прятаться вечно.       Гарри передёрнуло.       — Я не прячусь. Просто не хочу быть тем, кем вы меня считаете… Спасителем. Избранным. Я им не стану, я — не он. Я — просто Гарри Поттер, я просто…       «…очень люблю латынь».       Он не услышал никаких шагов, но внезапно голос Олливандера прозвучал прямо у него за спиной:       — Думаете, палочка из кровавой древесины выбрала вас лишь из-за шрама? Что вы получили её только потому, что невольно стали частью тех ужасных событий, которых даже не помните?       Гарри резко обернулся, бросив на него сердитый взгляд.       — Хотите сказать, что нет?       Олливандер не ответил, но что-то в его взгляде заставило весь гнев Гарри испариться. Его место заняла знакомая усталая покорность — та самая, которую он когда-то испытывал, мечтая о спасении от Дурслей — ещё до того, как узнал о магии.       Олливандер протянул коробку с палочкой, и Гарри молча взял её.       — Остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов, очень гибкая. Довольно необычное сочетание. С вас семь галлеонов.       Гарри расплатился и, не проронив больше ни слова, вышел из лавки. Ну что ж, по крайней мере, он получил то, за чем приходил.

***

      Помимо покупки палочки, Гарри наконец разобрался, что в письме из Хогвартса имелось в виду под словом «сова»: речь действительно шла о самой настоящей живой сове. Немного поразмыслив, он решил обзавестись собственной. Выбор пал на крупную чёрную сипуху, которую Гарри в шутку назвал Эолом — в честь древнегреческого бога ветра.       На вокзале он снова столкнулся с Малфоями. Гарри, слегка волнуясь, всё же сумел, опираясь на подсказки Тома, добраться без происшествий. Драко по-настоящему обрадовался его приходу — куда больше, чем Гарри мог ожидать от человека, которого знал всего несколько часов.       У входа в поезд Драко не удержался и расплылся в широкой улыбке, однако уже через мгновение спрятал её за привычной аристократической маской. Люциус и Нарцисса встретили Гарри столь же любезно, как и прежде, хотя в присутствии других магических семей держались заметно строже и внушительнее.       Они немного поговорили о том, как провели последние недели. Гарри лишь упомянул, что много читал и готовился к занятиям, тогда как Драко охотно заполнял паузы, делясь впечатлениями о семейной поездке во Францию, светских приёмах и мероприятиях, где ему довелось побывать.       Когда подошло время, они попрощались с родителями Драко и вошли в поезд. Найдя свободное купе, они расположились там. Спустя несколько минут после того, как поезд тронулся, Гарри достал из сумки палочку из остролиста. Драко на секунду замялся, а затем перевёл взгляд на Гарри.       — А куда делась твоя палочка из кровавого дерева? — поинтересовался он.       Гарри тяжело вздохнул.       — Я как раз хотел обсудить это с тобой. Ты же знаешь, что кровавое дерево — оно не совсем… обычное?       Драко неуверенно кивнул.       — Родители говорили об этом. Лично я о таких палочках никогда не слышал, но про магию крови знаю. Она значительно мощнее обычной, особенно в ритуалах. Только вот Министерство причисляет её к тёмной, а потому и тех, кто пользуется такими палочками, относят к тёмным.       Гарри замер.       — В каком смысле? Почему магия крови считается тёмной? — что-то мелькнуло в памяти, что-то важное, но он никак не мог ухватится.       Он пытался сосредоточиться, но мысль ускользала, и вскоре Гарри уже не мог понять, что именно хотел вспомнить. Ну что ж, если это действительно важно, он обязательно вспомнит позже.       Он не до конца понимал, что значит быть «тёмным», но явно ничего хорошего. Даже история о «Тёмном Лорде» лишь подтверждала это, хотя Гарри и не знал, почему. Ему претила сама мысль, что кто-то или что-то может считаться изначально плохим: для него «плохо» существовало лишь в контексте того, что мешало достичь цели.       Особенно абсурдной ему казалась идея о «плохих» инструментах: а пока магия оставалась для него не более чем инструментом.       К примеру, уран — он «плохой», раз радиоактивен, вызывает болезни и смерть? Или «хороший», ведь способен дать колоссальные запасы энергии? Или он хорош лишь тогда, когда служит оружием против врагов?       Впрочем, Гарри признавал, что почти ничего не знает о магии. Возможно, какая-то её сторона и вправду могла быть изначально плохой — хотя он не понимал, каким образом. Но если и существовало что-то, что могло быть изначально плохим, то магия подходила на эту роль лучше всего. В конце концов, это ведь магия.       Однако сильнее всего Гарри беспокоило мнение окружающих. Даже если он сам не считал что-то плохим, это вовсе не гарантировало, что окружающие решат так же. А значит, под угрозой оказывались его свобода и личная жизнь.       Драко пожал плечами.       — Думаю, потому что её слишком часто использовали в незаконных целях. В конце концов, именно Министерство решает, что считать тёмным, а что нет, и обязано следить за исполнением законов. Это вовсе не означает, что они всегда правы или что магия крови действительно тёмная… кто бы это ни определял. Но факт остаётся фактом: её строго контролируют, а за обладателями таких палочек наблюдают, даже если они ничего не сделали.       Гарри с любопытством посмотрел на него и чуть расслабился. Иногда Драко казался легкомысленным, а иногда — неожиданно умным и рассудительным. Наверное, с такими родителями, как Люциус и Нарцисса, ребёнок взрослеет быстрее сверстников.       Драко взглянул на него.       — Так что с палочкой? Ты её поменял?       Гарри покачал головой.       — Я побывал у Олливандера. Он продал мне другую палочку — она тоже подошла, хотя он вел себя странно. Но, Драко, прошу тебя — никому не рассказывай. Всё это было сделано ради того, чтобы никто не узнал о палочке из кровавого дерева. Мне не нужно такое внимание.       Драко уставился на него в изумлении.       — У тебя две палочки? Он просто так отдал тебе ещё одну?       — Эм… ну, мы немного поговорили. Но да. А это… необычно?       Драко фыркнул.       — Ещё бы! Иначе у всех было бы по две палочки — представляешь, какой хаос творился бы в Министерстве? А у Авроров? Как ты убедил его продать тебе ещё одну? Дело явно не в деньгах или связях — отец пробовал.       Гарри едва удержался от усмешки. Конечно, Люциус бы попытался. Этот человек был политиком до мозга костей.       — Нет… я и сам толком не понял. Я почти ничего не говорил. Думаю, его просто заинтересовало, что мне подошла палочка из кровавого дерева, и он сделал исключение.       Гарри решил не говорить Драко о связи палочки из остролиста с Волдемортом. Дело было не в недоверии — просто ему хотелось хоть немного ощутить себя «обычным». Всё происходящее казалось новым и непривычным, и смириться с этим было нелегко. Он понимал, что впоследствии это обернётся проблемами, но делал вид, будто его это не заботит. Уже сам факт наличия двух палочек, как выяснилось, оказался невероятным.       Драко кивнул, выглядя слегка задумчивым, но, похоже, осознал, что Гарри и вправду ничего не знает.       — Олливандер всегда был чудаком. Никто толком не понимает, какие у него мотивы и политическая позиция.       Они немного помолчали, а затем Драко слегка коснулся его плеча.       — Обещаю, я никому не скажу. Я знаю, как важно хранить тайну в таких делах, — последние слова прозвучали с горечью, и Гарри невольно задумался, какие ещё секреты хранит блондин. — И если тебе когда-нибудь понадобится помощь с кровавой палочкой, я сделаю всё, что смогу.       Гарри кивнул, чувствуя благодарность за поддержку. В словах Драко звучала неподдельная искренность, подкреплённая магией, и у Гарри не осталось сомнений в серьёзности его обещания. По крайней мере, он верил, что Драко действительно понимает цену его тайны. Ведь люди не становятся ожесточёнными в таком возрасте без веской причины.       Постепенно серьёзная беседа угасла, и разговор перешёл на более лёгкие темы: Драко делился впечатлениями о поездке и рассуждал о том, каким окажется Хогвартс. Гарри признался, что много читал о зельеварении, чем явно порадовал его. Затем Драко поведал о факультетах и открыто сказал, что хочет видеть Гарри в Слизерине рядом с собой. Гарри же признался, что пока не уверен.       — Я не против учиться с тобой в Слизерине, просто не уверен, что он мне подходит, — сказал он. Добавлять про то, что не хочет прослыть тёмным, он не стал.       После победы над Тёмным Лордом его воспринимали как олицетворение Света. Сам Гарри не стремился быть символом чего бы то ни было, но выбор Слизерина выглядел бы слишком явным протестом. Поэтому, учитывая все обстоятельства, Когтевран казался самым безопасным вариантом.       За всю дорогу их побеспокоили лишь дважды: сначала девочка с пышной шевелюрой, разыскивавшая жабу, но Драко решительно выставил её за дверь, а потом женщина с тележкой сладостей. Уже подъезжая к Хогвартсу, они переоделись в мантии, готовясь к прибытию.       Гарри попытался унять волнение. Вот оно, дороги назад нет, жалеть уже поздно.

***

      В замке Альбус Дамблдор поправил очки-половинки и посмотрел в окно, туда, где собирались вновь прибывшие ученики. С высоты насеста Фоукс следил за ним ясным, внимательным взглядом.       Наконец-то.