The Spellmaker

      Гарри задумчиво вертел камень в руках, пропуская сквозь него потоки своей магии.       В этом артефакте таилось нечто странное и в то же время смутно знакомое — словно воспоминание из детства, которое всплывает в голове, но ускользает, стоит лишь попытаться его ухватить.       Часть Гарри жаждала экспериментов: его снедало жгучее любопытство и желание понять, на что способен этот камень. Хотелось выяснить, почему он так тянет к себе и почему кажется, будто он его зовёт. Однако другая его часть задавалась резонным вопросом: а почему камень вообще откликнулся? Почему он до сих пор чувствует это влечение, этот зов, обращенный к его магии?       Это наводило на тревожные мысли: вдруг перед ним проклятый предмет, своего рода сирена, которая вытянет из него жизнь, стоит лишь поддаться — оставив после себя лишь мёртвую оболочку или пустой разум?       Гарри не знал, какой из этих исходов хуже.       С тех пор как он забрал камень, минула неделя, но к зеркалу он так и не вернулся. Прежнее рвение разгадать тайну внезапно угасло, стоило камню оказаться в руках, что само по себе выглядело подозрительно. Возможно, именно над этим всё время потешался Генри?       Гарри откинулся на кровать и поднял камень над собой, подставив его под свет от заклинания «Illuminare».       Вряд ли Генри действительно хотел причинить ему вред.       Если тот и впрямь был своего рода отражением желаний Гарри, трудно было представить, что он станет намеренно ему вредить. С другой стороны, зеркало находилось в том самом печально известном запретном коридоре — так что оставалось лишь гадать.       Гарри раздражённо фыркнул.       Он топтался на месте, по кругу анализируя степень опасности зеркала и камня. Ему отчаянно хотелось, чтобы Дамблдор, говоря о коридоре, выразился конкретнее, чем просто «о смертельной опасности». Например: «ты умрёшь, если заберёшь камень!» или «зеркало лжёт!». Гарри был готов рассмотреть любые варианты.       Его магия осторожно потыкала камень, словно котёнок, пытающийся заставить тигра поиграть с ним. Исходящий от ауры запах усиливал ощущения: особенно явственно чувствовался озон, но к нему примешивались ноты пепла и железа — странное, неповторимое сочетание. Этот аромат потянул за нить памяти, извлекая из глубин сознания совсем другой запах: лето, цитрусы, сочная, почти вяжущая рот сладость.       Внезапно на языке отчетливо проступил знакомый вкус, и Гарри резко сел на кровати.       Яблоко.       Он узнал этот вкус. Он давно о нём не вспоминал — с тех пор как в Хогвартсе отпала нужда самому добывать себе еду, — но это послевкусие он знал слишком хорошо.       Создание еды Гарри считал, пожалуй, самым интересным из своих достижений в области магии. В основном всё сводилось к яблокам: он потратил недели на изучение их биологии и химии, чтобы научиться создавать плод — пусть и не идеальный, но вполне съедобный, который по виду и вкусу не отличался бы от настоящего. Поначалу это было невероятно сложно и требовало колоссальной концентрации, но к моменту поступления в школу он настолько отточил навык, что мог превратить почти любую щепку в более-менее сносное яблоко.       Или, по крайней мере, в нечто, напоминающее яблочную мякоть. Кожуру, плодоножку или сердцевину воссоздать не удавалось… так что называть это полноценным плодом было бы преувеличением. Скорее, это были съедобные яблочные сферы.       Впрочем, если нарезать их дольками, он вполне мог бы убедить окружающих, что это настоящие фрукты.       В качестве основы требовалась именно древесина, ведь в ней уже содержались нужные молекулы — в отличие от металла или камня. Ему оставалось «всего лишь» перестроить часть связей, ускорить процессы и придать массе форму, что было куда проще, чем менять структуру каждого атома.       Это напоминало процесс заживления ран: он не творил из ничего, а лишь направлял уже существующее туда, куда хотел, и так, как хотел.       Чем чище была древесина, тем легче шёл процесс.       Любопытным было другое: иногда при создании яблок его магия вела себя как-то уж слишком странно. Гарри долго не понимал причин — пока не заметил, что у некоторых из них появляется сердцевина.       А иногда — и семена внутри.       А семена, по логике, означали жизнь.       Держа это в уме и мучаясь сомнениями, Гарри несколько раз пытался посадить их, чтобы проверить, вырастут ли деревья. Однако успеха не добился: семена оставались безжизненными, сколько бы он их ни поливал, ни выставлял на солнце и ни удобрял.       В конце концов он забросил эту затею, решив, что это не настоящие семена, а просто твёрдые крупинки, похожие на них лишь внешне. Магия пыталась следовать его намерению создать «настоящее» яблоко, но по-настоящему преуспеть не могла.       Но сейчас странный трепет магии и запах озона были слишком знакомы. И Гарри вдруг подумал: не было ли то необычное ощущение при создании семян попыткой его магии действительно, по-настоящему сотворить жизнь?       Это и раньше приходило на ум, но он никогда не задумывался об этом всерьёз, как сейчас — глядя на мерцающий камень — плотный, искрящийся невидимой, непостижимой магической мощью, которая настойчиво влекла его к себе.       Гарри наморщил лоб.       Способен ли этот камень создавать жизнь?       Мысль казалась безумной. Гарри читал достаточно, чтобы знать: сотворение жизни магическим путем считается невозможным.       Трансфигурация была временной, картины — лишь ограниченным подобием. Даже его яблоки, при всей их уникальности, были бесплодны. Никакие редчайшие растения, могущественные существа или древние сокровища не были на это способны.       И всё же в памяти всплывало что-то прочитанное мельком… что-то, связанное с камнем.

***

      «Древняя наука алхимия посвящена созданию Философского камня — легендарной субстанции, наделенной невероятными свойствами. Камень способен превращать любой металл в чистое золото, а также позволяет приготовить Эликсир Жизни, дарующий бессмертие тому, кто его выпьет. Единственный существующий ныне экземпляр был создан шестьсот лет назад прославленным алхимиком Николасом Фламелем».       Гарри вздохнул, перелистывая страницу библиотечного тома. Он оказался прав не во всём, но подобрался к истине куда ближе, чем ему хотелось бы. Конечно, оставался шанс, что он ошибается и камень из зеркала не имеет отношения к легенде. Однако иллюстрация в книге была слишком точной, чтобы списать всё на простое совпадение.       Либо этот камень был мастерской подделкой, наделенной при этом колоссальной магической мощью… либо он был настоящим. И Гарри не собирался полагаться на авось, строя догадки.       Впрочем, всё могло быть и хуже. Он хотя бы радовался тому, что камень не оказался чем-то однозначно зловещим.       С другой стороны, он завладел вещью не только невероятно могущественной, но и желанной для многих, а значит — опасной по определению. Теперь и предостережение Дамблдора обрело смысл: оно должно было защитить не учеников, а сам камень.       Гарри покачал головой.       Очевидно, директор совершенно не смыслил в детской психологии, особенно когда дело касалось чужого любопытства.              Эта мысль заставила его нахмуриться.       Камень следовало вернуть в зеркало. Гарри не собирался его красть, но перспектива того, что Дамблдор узнает о пропаже и сочтёт его вором, по-настоящему пугала. К тому же пришлось бы объяснять, как он нашел зеркало (нарушив правила) и как часами проводил над ним эксперименты. И при этом как-то доказывать, что ни камень, ни зеркало ему не нужны, а двигал им лишь исследовательский интерес.       Вряд ли в это кто-то поверит, особенно после инцидента с Квирреллом в прошлом семестре. Дамблдор и так посматривал на него с подозрением после истории с «лицом», и давать ему новый повод для недоверия совсем не хотелось.       Но выражение лица Генри при виде камня заставляло Гарри нервничать. Он не понимал, что это значит. Обычно Генри выглядел невозмутимым и почти дружелюбным, хоть и с оттенком самодовольства. В худшем случае он просто поддразнивал Гарри, безмолвно над ним посмеиваясь. Гарри не знал, что именно кажется отражению таким забавным, но его это никогда особо не задевало.       Однако, едва Генри увидел камень, он преобразился. В его глазах вспыхнуло нечто похожее на голод, на жажду обладания. Гарри и не подозревал, что зеркало способно транслировать подобные эмоции. Это противоречило самой логике его работы, но, возможно, он просто не до конца её понимал. Может быть, зеркало было не столь всемогущим, и имитация Философского камня — даже в виде образа — была за пределами его возможностей.       Странно, что Генри так зациклился на нём, ведь он должен был быть лишь проекцией желаний самого Гарри.       Разумеется, Гарри осознавал ценность артефакта, но он определённо не испытывал ни нужды им воспользоваться, ни желания оставить его себе. Камень был ему интересен, но он явно не стоил тех рисков, которые за собой влёк. Стоит кому-то прознать, что артефакт у него, и Гарри был уверен: угрозы расправой посыплются уже через неделю.       Камень, дарующий бессмертие и баснословное богатство одновременно? Гарри бы удивился, не начнись они в тот же день.       Кроме того, в прочитанном Гарри смущал один нюанс: если верить книге, Николас Фламель создал камень более шести веков назад.       Так почему же за столько времени никто не сумел повторить его успех?       Поначалу Гарри думал, что камень — некий первозданный объект, существовавший ещё до появления человечества. Но оказалось, что он был сотворён человеком, значит — теоретически был воспроизводим.       С трудом верилось, что за всю историю лишь одному алхимику, по воле случая или благодаря таланту, удалось совершить подобное.       Наверняка желающих было столько, что метод его изготовления не мог просто кануть в Лету, или кто-то другой должен был открыть его заново. Может, требовался ингредиент из вымершего волшебного существа? Или редчайшие ресурсы, которых хватило лишь на один экземпляр? Вполне возможно, но это походило скорее на удобную ложь, призванную отбить у людей охоту к попыткам, чем на реальную причину.       С другой стороны, Гарри слишком мало об этом знал и, возможно, просто излишне драматизировал. Ему не нужен был второй камень, но сама возможность его создания будоражила ум. И Гарри понимал, что эта мысль теперь навсегда засядет в его голове, даже если он так и не найдёт ответа.       Но вот реакцию Генри на камень игнорировать было нельзя.       Гарри никогда не воспринимал своё отражение всерьёз, относясь к нему почти как к шутке с самой первой их встречи. С того мгновения, как они встретились взглядами, Гарри было ясно: Генри — это не он, пусть даже они выглядели и одевались одинаково.       В мимике отражения, в самой его манере держаться сквозило нечто чуждое, никак не соотносившееся с тем, как Гарри видел самого себя.       Казалось, кто-то взял его внешность и нацепил её на абсолютно другого человека — того, кто ничего не знает о нём и даже не пытается притворяться. Было жутко смотреть на себя и понимать, что ты не узнаешь человека напротив, хотя по всем законам логики должен. В конце концов, Генри обязан был быть им — в каком-то смысле самой чистой, глубинной частью его души, представшей перед ним воочию.       Если он не узнаёт собственный образ, своё самое заветное желание, даже видя его перед собой — знает ли Гарри себя вообще?       И именно поэтому он не мог забыть тот миг, когда Генри увидел камень. Как только взгляд отражения упал на предмет в руках Гарри, всё его лицо изменилось. В нём отразилось невыразимое волнение, жажда, которую Гарри не мог описать словами, но узнавал её безошибочно, потому что это чувство было знакомо ему до боли.       Он всё еще не понимал, что именно олицетворяет Генри и что зеркало пытается ему сказать, но…       …по крайней мере в ту секунду Гарри впервые смог узнать в отражении самого себя.

***

      Гарри бесшумно прикрыл за собой дверь. Нервное напряжение было настолько велико, что он не нашел в себе сил даже на дежурную колкость в адрес Генри, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.       Теперь, когда камень больше не был частью Зеркала, зов умолк, и Гарри внезапно осознал, что толком не помнит дорогу к заброшенной аудитории. К счастью, заклинание «Dirige me Зеркало Еиналеж» сработало безотказно, хотя Гарри и опасался, что на комнату наложены чары отвода глаз. Возможно, защита там всё же имелась, просто его специфическая магия её игнорировала.       Он облегченно выдохнул, позволяя мантии соскользнуть с плеч.       Гарри всё ещё не мог привыкнуть к тому, как мантия приглушает окружающий мир и сковывает его магию, но он постепенно осваивался и его уже не терзали приступы удушья.       Он обернулся к зеркалу.       Генри встретил его привычной самодовольной миной, и лицо Гарри исказилось от досады и лёгкого отвращения. Зациклившись на переменах, произошедших в прошлый раз, он уже и забыл, как Генри выглядел изначально. В глубине души он надеялся — а может, и ждал, — что те метаморфозы станут необратимыми. Но зеркало явно подчинялось иным законам, и Гарри почудилось, будто оно насмехается над самой нелепостью этой мысли.       Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы обвинить Генри в том, что тот знал о камне и просто потешался над ним, как вдруг боковым зрением уловил нечто, заставившее его сердце пропустить удар.       Белизну.       На самой периферии мелькнула вспышка чистой, неестественно светлой магии, и Гарри резко обернулся к углу комнаты, который прежде всегда пустовал.       Его взгляд столкнулся со взглядом Дамблдора — надо признать, не менее изумлённым.       Дыхание перехватило.       Минуту они стояли в полном безмолвии, пока Дамблдор не одарил его мягкой улыбкой. Он поднялся с табурета и неспешно расправил мантию. У Гарри возникло стойкое ощущение, что директор всеми силами старается выглядеть безобидным, будто боится спугнуть напуганного оленёнка.       Что ж, именно так Гарри себя сейчас и чувствовал.       — Вижу, ты вовсю пользуешься мантией своего отца, — заметил Дамблдор.       В его тоне Гарри послышался скрытый вопрос.       Он осторожно кивнул. Гарри ждал обвинений или хотя бы вопроса о том, что он здесь делает, но никак не светской беседы о мантии. Вдруг его осенило:       — Это вы прислали её мне, сэр?       — Да. Твой отец оставил её мне на хранение много лет назад, и я рассудил, что пришло время вернуть её тебе.       Гарри слегка склонил голову в знак признательности.       — Благодарю вас, сэр. Мне дорого всё, что связано с родителями. У меня ведь почти не осталось вещей, напоминающих о них.       Это не было чистой ложью, но он намеренно сгустил краски в надежде, что Дамблдор из жалости не будет к нему слишком строг.       Старый волшебник заложил руки за спину и подошёл ближе к зеркалу.       — Скажи мне, мой мальчик, что привело тебя сюда в столь поздний час?       Его голос звучал мягко и по-доброму. В нём не было и тени упрёка — лишь любопытство. Но именно это и настораживало Гарри больше всего.       Он сделал паузу, тщательно взвешивая каждое слово.       — Я случайно наткнулся на это зеркало несколько дней назад, — пробормотал он, придав лицу невинную честность. — Я так и не понял, что это, поэтому решил вернуться ещё раз.       Дамблдор и так считал его чересчур любознательным, так почему бы не использовать эту репутацию себе во благо.       Директор некоторое время молча его разглядывал.       — А теперь ты понял, что это такое, Гарри?       Гарри отрицательно качнул головой.       — Нет, сэр. Никогда не встречал ничего подобного.       Дамблдор понимающе кивнул.       — Скажи мне, Гарри. Что ты видишь, когда смотришь в него?       Гарри глубоко вздохнул. Это была ловушка. Дамблдор, без сомнения, знал о Зеркале всё и понимал, что увиденное в нём многое говорит о характере человека.       Это был идеальный шанс расположить директора к себе.       Сказать правду он не мог по целому ряду причин. Если он признается, что видит лишь самого себя, Дамблдор тут же заподозрит ложь и решит, что Гарри пытается выдать артефакт за обычное зеркало. Иронично, что в его случае правда выглядит как плохая ложь, но таковы карты, которые ему достались.       И тут в голову пришла идея.       Это был безупречный вариант: надёжный, правдоподобный и способный выставить его в глазах директора в выгодном свете. Безусловно, лучший из всех.       Но на языке почему-то стало горько.       — …моих родителей, — выдохнул Гарри спустя несколько мгновений, повернувшись к Генри и бросив на него взгляд, полный притворной тоски. Ему пришлось подавить гримасу отвращения, когда Генри беззвучно над ним расхохотался. — Я вижу, как они стоят рядом со мной, улыбаются и обнимают меня.       Он глубоко вдохнул и снова посмотрел на Дамблдора.       — Это зеркало показывает родственников?       Он понял, что выиграл, когда лицо Дамблдора смягчилось, наполнившись печалью и состраданием. Магия директора на мгновение замерла, а затем тоже словно утратила былое напряжение.       — Не совсем, Гарри. Видишь ли… — он указал рукой на раму, — это удивительный артефакт. Он показывает не твое лицо, а то, чего ты желаешь больше всего на свете.       Гарри изобразил потрясение.       — То, чего я желаю больше всего? Что это значит?       Он невольно ощутил дежавю — словно он снова разыгрывал спектакль перед Драко.       Дамблдор тепло улыбнулся.       — Ты видишь своих родителей, верно, мой мальчик? Значит, больше всего на свете ты жаждешь семьи. Их любви и опоры, — взгляд старика стал отрешённым. — Они бы очень гордились тобой, Гарри. Они были замечательными людьми.       В горле встал ком. Гарри сухо сглотнул и кивнул, уставившись в пол:       — Спасибо, сэр.       Они постояли в тишине, пока Гарри наконец не поднял голову, изобразив на лице вежливое любопытство.       — Сэр… а что видите в нём вы?       Выражение лица Дамблдора осталось невозмутимым, но его магия беспокойно всколыхнулась.       — Это очень личный вопрос, мой мальчик.       Гарри непонимающе моргнул.       — Но вы ведь первым спросили меня, сэр, — произнёс он, с трудом подавляя раздражение.       Какая поразительная наглость.       — И то верно, — тихо усмехнулся Дамблдор и повернулся к зеркалу.       Лишь на краткий миг Гарри увидел, как по лицу директора пробежала тень безмерной, смертельной усталости. Его магия — впервые на памяти Гарри — словно выцвела: ослепительный белый превратился в призрачно-серый, напоминая предрассветный туман.       В эту секунду Дамблдор выглядел по-настоящему старым.       Но видение исчезло. Дамблдор лучезарно улыбнулся, и его аура снова вспыхнула ярким светом.       — Я вижу себя с парой отличных шерстяных носков в руках.       Гарри не удержался и некультурно приоткрыл рот — такого ответа он точно не ожидал.       — Носков, сэр?       — Носков никогда не бывает много, мой мальчик!       Гарри рассмеялся — абсурдность этого заявления подействовала на него расслабляюще. Но украдкой он продолжал внимательно следить за директором.       Sumus ambo mendacius.

***

      На следующую ночь Гарри снова не сомкнул глаз, рассматривая камень, который держал на вытянутой руке над головой. Его не оставляло чувство, что вся сцена с Дамблдором была какой-то фальшивой. Реакция директора казалась слишком спокойной, слишком выверенной — словно отрепетированной.       Будто он заранее знал, что встретит Гарри там.       Эта мысль внушала тревогу.       Разрозненные детали начали складываться в единую картину: сначала Дамблдор во всеуслышание объявляет об интригующей и смертельно опасной комнате на третьем этаже, фактически провоцируя учеников на поиски. Затем на Рождество присылает Гарри мантию-невидимку его отца — вещь, идеально созданную для тайных вылазок.       Директор позволил ему несколько раз прийти к Зеркалу, прежде чем «застукать» его, хотя на помещении наверняка стояли сигнальные чары.       Всё это выглядело слишком… идеально для простого стечения обстоятельств.       Гарри не понимал, зачем Дамблдору понадобилось, чтобы он нашёл Зеркало. Возможно, тот хотел проверить его реакцию: выяснить, поддастся ли он зависимости, о которой предупреждал Драко, и будет ли возвращаться к отражению снова и снова. Может, он рассчитывал, что Гарри обнаружит камень. А может, он и сейчас просто выжидает, желая посмотреть, как Гарри распорядится находкой?       Нет, Дамблдор вряд ли знал, что камень уже у него, иначе давно бы его забрал.       Позволить ребёнку хранить столь могущественный артефакт, зная об охоте за ним и о смертельной опасности, которой подвергается Гарри, директор бы не решился. По крайней мере, Гарри искренне надеялся, что не настолько ошибается в моральном облике Альбуса Дамблдора.       Скорее, Гарри начинал подозревать, что директор порой бывает просто поразительно беспечен в вопросах безопасности учеников.       Честно говоря, он с трудом верил, что предупреждение об «опасности» было намеренной приманкой для любопытных детей. Слишком… топорная тактика. Слишком много неоправданных рисков. Что же касается мантии, то старый волшебник, вероятно, и впрямь просто хранил её для отца Гарри и решил, что Рождество — подходящий повод для возврата долга.       В сущности, оставалось два варианта: либо Дамблдор — злобный манипулятор, любящий усложнять жизнь школьникам… либо он просто эксцентричный, слегка выживший из ума старик. Могущественный, бесспорно, но, возможно, рассеянный.       Гарри был почти уверен: директор даже не заметил, что камня в Зеркале больше нет, не говоря уже о том, кто его забрал. Это означало, что он либо не счёл нужным проверить сохранность, полагаясь на защиту… либо не подозревал о наличии камня вовсе.       Второй вариант был возможен, но вызывал у Гарри сомнения: Дамблдор мог быть чудаком, но Гарри не собирался недооценивать одного из величайших магов современности.       Очевидно, была веская причина, по которой Зеркало находилось в школе, и самая логичная — оно служило своеобразным сейфом. Скорее всего, никто, кроме директора, не знал о тайнике, так что использование Зеркала в качестве приманки было на самом деле довольно хитрым ходом.       Если кто-то случайно забредал в аудиторною, как это случилось с Гарри, или намеренно искал приключений, он находил зеркало Еиналеж, подпадал под его чары и считал, что в этом и заключается весь секрет. Гарри и сам едва не попался на эту уловку — он бы никогда не заподозрил двойного дна, если бы камень буквально не свалился ему в карман.       Это неизбежно возвращало его к насущному вопросу: что делать с камнем?       Оставлять его себе он не собирался. Гарри подумывал передать артефакт кому-то другому, например, Малфоям, но вовремя одёрнул себя. Возможно, это была паранойя, но он не хотел подставлять Люциуса: за такой вещью могли прийти воры, наёмные убийцы или само Министерство, которое не упустило бы шанса обвинить Малфоев в использовании Тёмных искусств.       Дамблдор наверняка знал, что камень спрятан в Зеркале — скорее всего, он сам его туда и поместил. И хотя сейчас он не подозревал о пропаже, рано или поздно он это выяснит. И Гарри не хотелось даже представлять, на какие меры пойдёт директор, чтобы вернуть его.       Гарри рассматривал возможность вернуть камень обратно в Зеркало и сделать вид, что ничего не произошло, но не имел ни малейшего представления, как это сделать. Если чары были придуманы Дамблдором — а это казалось всё более вероятным, — Гарри не знал, как наложить их заново или отменить. Просто бросить камень на пол перед рамой тоже было нельзя: Дамблдор знал, что Гарри посещал эту комнату, и мгновенно заподозрил бы неладное. К тому же другой ученик мог найти камень раньше директора, что стало бы худшим из возможных сценариев.       Нет, самым разумным было вернуть камень Дамблдору лично, и сделать это как можно скорее.       В конце концов, если старик с самого начала ждал, что Гарри придёт к Зеркалу, то почему бы просто не доиграть эту роль до конца. Других стоящих вариантов у него на данный момент всё равно не было.

***

      — Сэр?       — Входи, мой мальчик! Присаживайся. О чём ты хотел поговорить?       Гарри бесшумно проскользнул в кабинет, всё ещё терзаясь сомнениями: не стоило ли пойти к Снейпу? Но, как и в случае с Квирреллом, ему хотелось покончить с этим делом раз и навсегда.       Отдай он камень декану, тот всё равно передал бы его Дамблдору. По крайней мере, так у директора не возникнет подозрений, что Гарри что-то скрывает. Насколько он знал, Снейп даже не догадывался о существовании Зеркала, и разыгрывать и перед ним спектакль о «тоске по родителям» Гарри не хотелось.       Особенно перед Снейпом, который не просто знал его родителей, но и явно питал к ним весьма предвзятые чувства.       Гарри хотел бы доверять профессору настолько, чтобы открыться насчёт своего отражения, но… он ещё не был к этому готов. Он даже о своей магии ему не рассказал — до истинного доверия им обоим было ещё очень далеко.       Он опустился в кресло напротив стола, стараясь выглядеть невозмутимым. Подняв взгляд, он заметил Фоукса — феникс Дамблдора сосредоточенно чистил перья. Тёмно-бордовая аура птицы плотно окутывала тело, но в ней чувствовалась какая-то пульсация, отчего Гарри невольно нахмурился. Она казалась пугающе похожей на энергию камня, но ощущалась… живее, что ли.       Возможно, секрет крылся в способности фениксов к возрождению. Он разберётся с этим позже.       Сам Фоукс едва удостоил его вниманием — лишь мимолетно взглянул и вернулся к прерванному занятию. Гарри даже позавидовал такому спокойствию.       Он снова перевёл взгляд на Дамблдора, собираясь с духом.       — Сэр, я… я был не совсем честен с вами в прошлый раз… у Зеркала, — Гарри решил прибегнуть к раскаянию. Он не был уверен, знает ли директор о камне, и потому начал издалека.       Он с беспокойством заметил, как лицо Дамблдора на миг стало совершенно непроницаемым, прежде чем вернулось к добродушному выражению.       — В чём именно, мой мальчик?       Гарри глубоко вдохнул. Он поступает правильно: Дамблдор не станет сердиться. По крайней мере, не слишком сильно.       — На самом деле я нашел Зеркало ещё в начале месяца, — Дамблдор выглядел слегка удивленным, но не более. — Я приходил к нему дважды до нашей встречи, сэр. В первый раз — совершенно случайно, как я и говорил, но во второй мной двигало любопытство… Я просто хотел убедиться, что оно реально, а не плод моего воображения.       Дамблдор понимающе кивнул, и Гарри продолжил:       — И во второй раз я… получил кое-что из Зеркала.       Перемена в атмосфере произошла мгновенно. Магия Дамблдора, до этого лениво кружившая в воздухе, замерла — угрожающе и неподвижно. Казалось, сам воздух в кабинете заледенел, пропитавшись чем-то зловещим.       Сердце Гарри сжалось от страха. Он вдруг с пронзительной ясностью осознал: если Дамблдор захочет, он убьёт его, и Гарри будет абсолютно бессилен. Раньше он понимал это умом — так же, как осознаешь опасность тигра в клетке, — но никогда ещё не чувствовал эту угрозу кожей.       Зато теперь Гарри точно знал: Дамблдор в курсе насчет камня.       Директор слегка улыбнулся. Эта улыбка не принесла Гарри ни капли облегчения.       — Кое-что? И что же это было, мой мальчик?       Гарри подавил дрожь. Медленно, стараясь избегать резких движений, он полез в карман.       — Я получил этот камень, — он вытащил находку и осторожно протянул её Дамблдору, держа на обеих ладонях — жест максимально мирный и открытый.       Тот несколько мгновений изучал артефакт, прежде чем снова взглянуть на Гарри.       — Вы знаете, что это за предмет, мистер Поттер?       Значит, теперь он «мистер Поттер». Гарри сглотнул.       — Да, сэр. По крайней мере, мне так кажется.       — И что же это, по-вашему?       — Философский камень, сэр.       Дамблдор изучающе скользил взглядом по лицу Гарри.       — И вам известно, какой силой он обладает? — он всё еще не забирал камень из рук Гарри.       Мальчик кожей чувствовал, что его испытывают. Ему это не нравилось: он надеялся на быструю развязку — признаться, отдать артефакт и уйти. Было непонятно, почему Дамблдор так настойчиво хочет убедиться, что Гарри понимает, от чего отказывается. Не проще ли было замять дело без лишних слов? Даже если бы Гарри не осознавал ценности камня раньше, после такого допроса он точно бы что-то заподозрил.       — Да, сэр. Он превращает любой металл в золото и позволяет создать эликсир, дарующий бессмертие.       Дамблдор молчал. Гарри ощутил неприятный зуд в затылке. Неужели директор не хочет его забирать? Логично, Гарри он тоже был не нужен, — но разве не на директоре лежит ответственность? В конце концов, артефакт был найден в стенах его школы.       Наконец Дамблдор вздохнул и взял камень.       Магия мальчика отозвалась глухим недовольством, ощутив разрыв контакта, но он подавил это ощущение. Теперь, когда источник притяжения исчез, его любопытство было удовлетворено. Навязчивое стремление во всём разобраться угасло, хотя природу этого зова он так и не понял.       — Почему ты отдаешь его мне, мой мальчик?       Гарри недоумённо нахмурился.       — Вас считают величайшим волшебником современности. Если кто-то в этом замке и способен уберечь камень, то только вы.       — Ты мне льстишь, — по мнению Гарри, лесть тут была ни при чём, но он промолчал. — Но я имел в виду другое: почему ты не оставил его себе?       Гарри покосился на камень, чувствуя, как его тяжелая магия всё ещё тянется к нему. Он невольно вздрогнул.       — Он слишком могущественный. Думаю, для кого-то вроде меня владеть такой вещью — непозволительный риск. Я не смогу защитить себя, если кто-то решит забрать его силой. Не говоря уже о том, что случится, попади камень не в те руки. Ради бессмертия люди способны на чудовищные поступки. А кровопролитные войны начинались и по куда менее значимым поводам.       На лице Дамблдора мелькнуло искреннее изумление, а затем он тихо рассмеялся.       Гарри не понял, что именно показалось ему смешным, но когда директор вскоре умолк, его магия наконец вернулась к ровному ритму.       — Ты весьма мудр, Гарри. Мудрее многих, кого я встречал, — произнёс Дамблдор, вертя камень в руках, а затем добавил так тихо, что Гарри не был уверен, предназначалось ли эти слова ему: — Пожалуй, даже мудрее меня.       Гарри не нашёлся с ответом.       Ему казалось, что он изложил вполне очевидные вещи. Камень, сулящий бессмертие и несметные богатства, — не говоря уже о влиянии? Сотни тысяч людей гибли за меньшее.       Гарри не строил иллюзий относительно того, на что способны люди ради обладания Философским камнем. И, несмотря на гордость своими способностями, он трезво понимал собственные пределы: если кто-то всерьёз пожелает его смерти, он станет лёгкой добычей.       Какой толк в эликсире, наделяющим бессмертием, если тебя убьют прежде, чем ты успеешь сделать первый глоток?       После недолгого молчания Дамблдор вздохнул.       — Благодарю тебя за правду, мой мальчик. Я позабочусь о том, чтобы камень был под надежной защитой, — он спрятал артефакт в складках мантии и с любопытством взглянул на Гарри. Тому не слишком понравился этот взгляд: он надеялся уйти без лишних расспросов, но понимал, что это было бы слишком просто. — Кстати, а как именно тебе удалось его достать? Меры защиты, которые я предусмотрел, были весьма… специфическими.       Гарри моргнул.       Честно говоря, он и сам не до конца понимал, как это вышло. Он просто рассуждал вслух, немного пообщался с Генри, и камень просто… материализовался. Единственной зацепкой было его жгучее желание понять принцип работы Зеркала. Но как объяснить, что он пытался воссоздать артефакт?..       Вообще-то, сказать правду было бы не такой уж плохой затеей. Ну, часть правды. Некоторые части. В тщательно отредактированной версии.       Правду в духе политической пропаганды.       — Честно говоря, я не совсем уверен. Я… просто пытался понять, что из себя представляет это Зеркало.       Дамблдор приподнял бровь.       — Продолжай.       — Я стоял перед ним, смотрел на себя… на родителей… и просто рассуждал вслух. Простите, сэр, я правда не знаю, как это сработало.       — И что именно ты говорил?       Гарри взъерошил волосы.       — Что хочу разгадать секрет Зеркала, узнать, что оно скрывает или… — тут его осенило. — О! Я сказал что-то вроде «покажи мне свой секрет». Неужели это и был ключ?       Если честно, ответ казался слишком примитивным для такой загадки. Но, возможно, в этом и была суть? Спрятать на самом видном месте, сделать пароль настолько глупым, чтобы никто даже не додумался его проверить?       Впрочем, Гарри чувствовал, что упускает какую-то важную деталь.       Дамблдор задумчиво посмотрел на него.       — Возможно. И что ты намеревался делать, узнав секрет Зеркала?       Гарри качнул головой.       — Ничего. Мной двигало чистое любопытство.       — Да, похоже на то… — задумчиво протянул Дамблдор, сцепив пальцы. — Должен признаться, я действительно впечатлен, — он внимательно посмотрел на Гарри, словно принимая какое-то решение. — Чары, которые я наложил на Зеркало, должны были позволить получить камень лишь тому, кто хочет найти его, но не использовать. Все остальные видели бы в нем лишь то, чего желали больше всего.       Гарри недоумённо уставился на старого волшебника.       — Но почему просто не сделать его получение невозможным? Зачем вообще оставлять хоть какой-то шанс?       Того, казалось, искренне порадовал этот вопрос.       — В иных обстоятельствах это было бы логично, но заклинание, которым я скрыл камень, куда сложнее и эффективнее обычных альтернатив. Оно работает гораздо надежнее, когда существует «законный» способ доступа, чем если бы оно просто блокировало любого входящего.       Гарри оживился.       — Это как, сэр? Если позволите — очень интересно.       Дамблдор усмехнулся.       — Рад слышать. Представь заклинание как воздушный шар, наполняемый водой. Если заткнуть в нём все отверстия, то при достаточном давлении он попросту лопнет, если продолжать лить воду. Но если оставить маленькую дырочку, шар не лопнет, сколько воды ни добавляй, — при избыточном давлении ей есть куда уходить.       Гарри обдумал аналогию.       — Значит, вода — это попытка взломать заклинание грубой силой? Или магией?       Дамблдор кивнул.       — Именно. Магическое давление — распространенный способ разрушения чар, особенно скрывающих что-либо. Позволь привести другой пример. Представь кусок ткани. Если ты натянешь его со всех сторон, как на барабане, пробить его даже тупым предметом будет очень легко: само натяжение делает ткань уязвимой. Но если закрепить её лишь с одного края, удар будет бесполезен — ткань просто качнется и вернется на место. В нашем случае заклинание — это сама ткань. Пока она не порвется, чары будут держаться, и чрезмерное натяжение здесь не только излишне, но и вредно. Структура «барабана» идеальна для защитных заклинаний, действующих как броня, но для чар, искажающих пространство и восприятие, она совершенно не подходит.       Гарри ловил каждое слово. Это была едва ли не самая захватывающая лекция о принципах создания сложных заклинаний и методах противодействия им из всего, которую он когда-либо слышал. Ему отчаянно хотелось законспектировать услышанное, но он не взял с собой ни пергамента, ни перьев, о чём теперь горько жалел.       — Сэр, огромное спасибо за объяснение, — искренне поблагодарил он.       Дамблдор мягко улыбнулся.       — Не за что, мой мальчик. Это меньшее, что я могу сделать после того, как ты проявил такую твердость характера.       Гарри покачал головой, смущенный похвалой, которой, как ему казалось, он не заслуживал. По его мнению, нежелание быть убитым — это не «твердость характера», а элементарный инстинкт самосохранения.       Дамблдор, заметив его неловкость, сделал приглашающий жест:       — Если у тебя возникнут другие вопросы, не стесняйся заглядывать. Если я не буду слишком занят, я с удовольствием поговорю с тобой еще, мой мальчик, — он помедлил. — И, конечно, если ты снова окажешься в какой-нибудь… любопытной ситуации, я всегда буду рад помочь.       Гарри с улыбкой кивнул.       Он определённо воспользуется этим предложением. По словам всех вокруг, Дамблдор — один из самых образованных волшебников в мире. Отказываться от возможности обращаться к такому ресурсу было бы глупо.       — Да, сэр. Большое спасибо!       — Не за что, Гарри. Пусть сейчас я и директор, но прежде был профессором. Моим главным желанием всегда было помогать молодым магам постигать науку. Такие ученики, как ты, — истинная радость для учителя.       Гарри хотел поблагодарить его ещё раз, но побоялся, что это превратится в бесконечный цикл вежливых расшаркиваний, поэтому просто склонил голову.       — Я обязательно зайду, сэр. Если на этом всё, могу я идти? — он провёл здесь почти час, и хотя тем для обсуждения оставалось множество, нервное истощение давало о себе знать.       Дамблдор кивнул.       — Конечно, я и так тебя задержал.       Гарри поднялся, ещё раз взглянув на Фоукса. Феникс почти не реагировал на их беседу, завершая свой туалет — теперь его перья лежали идеально ровно и буквально сияли чистотой. Его магия по-прежнему ощущалась странно тяжёлой и плотной.       — Спокойной ночи, сэр, — сказал Гарри, направляясь к выходу.       — Спокойной ночи, мой мальчик.

***

      Дамблдор задумчиво поглаживал бороду, изучая камень на своей ладони. Фоукс со своего насеста с любопытством косился на артефакт, время от времени склоняя голову, чтобы рассмотреть его получше.       Директор знал, что Гарри солгал — ещё тогда, у Зеркала.       То, как изменилось лицо мальчика, когда он вошёл в аудитории и увидел собственное отражение — смесь раздражения и даже лёгкого отвращения, — было, пожалуй, самой странной реакцией на печально известное Зеркало Еиналеж, которую Альбусу доводилось видеть.       Счастье, восторг, облегчение? Это было ожидаемо. Грусть или тоска? Почти так же часто, как и радость — по сути, две стороны одной медали. Гнев? Изредка, если человек видел то, чего никогда не сможет достичь, и чувствовал себя осмеянным. Даже разочарование — если цель была близка, но всё ещё недосягаема.       Но это пренебрежительное раздражение, эта едва скрываемая брезгливость? Будто он смотрел на букашку, на которую случайно наступил, или на муху, запутавшуюся в волосах?       Такого не случалось никогда.       Поэтому, когда Гарри обернулся к Зеркалу с тоскливым видом и заявил, что видит родителей, Дамблдор понял две вещи.       Во-первых, Гарри не хотел, чтобы он знал правду, потому что родителей он там точно не видел. Как бы Гарри ни относился к своим покойным отцу и матери, будь они его сокровенным желанием, он не смог бы противиться магии Зеркала.       Даже если бы он чувствовал обиду за то, что его оставили одного, преобладающими эмоциями всё равно стали бы тоска и горечь. Но никак не отвращение.       И, во-вторых, Гарри отлично понимал природу этого артефакта. Он осознавал не только то, что Дамблдору не следует знать истину, но и то, что упоминание родителей — именно тот ответ, который директор сочтет правильным.       Часть Дамблдора была не на шутку встревожена.       Гарри Поттер рос скрытным и склонным к манипуляциям мальчиком, столь непохожим на своих родителей — совсем не таким, каким Дамблдор надеялся его увидеть. Директора пугало сходство, которое он улавливал между Гарри и другим ребенком со Слизерина, учившимся здесь много лет назад — ребенком, который в итоге стал кем-то куда более страшным, чем можно было вообразить. И Дамблдор невольно задавался вопросом: не суждено ли Гарри пройти тем же путем?       Однако он не мог заставить себя в это поверить.       Даже если предположить, что Гарри увидел в Зеркале нечто предосудительное и потому пытался это скрыть, это всё равно не объясняло его странной реакции. Увидь Гарри абсолютную власть, богатство или себя в роли бессмертного божества, его лицо выражало бы хотя бы подобие счастья — жадность, мечтательность или же страстное желание обладать увиденным.       Кроме того, Гарри добровольно отказался и от бессмертия, и от могущества, отдав камень. И хотя Дамблдор знал, что у мальчика есть наследство, по-настоящему алчные люди никогда не упустили бы шанс так колоссально приумножить свое состояние.       Если уж на то пошло, Гарри проявил куда больший интерес к структуре заклинания, чем к любой другой части их беседы. Его глаза загорелись, когда Дамблдор согласился углубиться в теорию и объяснил логику построения чар. Весь этот разговор носил сугубо научный характер: Гарри даже не спрашивал о деталях реализации, так что это совсем не походило на поиск лазейки в защите — ему просто хотелось понять сам принцип.       Жаждущие власти люди редко проявляют подобный интерес, по крайней мере, на памяти Дамблдора. Голая теория кажется им пустой тратой времени, тогда как для Гарри это было совсем не так.       Напротив, что бы Гарри ни увидел в Зеркале, он, похоже, счёл это ниже своего достоинства, и именно это по-настоящему шокировало Дамблдора. Он никогда прежде не видел, чтобы Зеркало ошибалось. В этих образах было нечто такое, что заставляло даже самых закоренелых лжецов признавать правду перед самими собой. Но Гарри не скрывал неохоты и не отрицал увиденное. Он просто выглядел… слегка разочарованным.       Главная же причина, по которой Дамблдор не мог всерьёз опасаться того, что скрывает Гарри, была проста: мальчик сам принес ему камень, прекрасно понимая, что это такое. Дамблдор мог по пальцам одной руки пересчитать людей, способных на подобный поступок (и тот ребёнок из прошлого точно не входил в их число). И уж точно никто из них не отдал бы артефакт так легко, не прося ничего взамен.       На миг он засомневался: знал ли Гарри истинное предназначение Философского камня? Но нет, именно понимание его силы и заставило его прийти. Гарри осознал, что не сможет защитить камень в одиночку, и вместо того, чтобы рисковать его попаданием в злые руки или собственной жизнью, он обратился за помощью к директору, понимая, что это может иметь последствия и для него самого.       Дамблдор почувствовал, как тревога постепенно отступает.       Он всё равно будет присматривать за Гарри, но у него появилась надежда. Мальчик мог быть скрытным и расчётливым, но он был умён и ещё очень юн — и имел полное право на собственные секреты.       Пока что он не пытался никому навредить и, напротив, проявил себя достойно в чрезвычайно трудных обстоятельствах — и с Квирреллом, и с камнем. Было бы несправедливо со стороны Дамблдора судить о нём превратно лишь потому, что тот не пожелал исповедоваться в своих тайных желаниях человеку, с которым говорил всего-то… раза три?       Гарри — всего лишь ребенок, и Дамблдору стоило об этом помнить.       Возможно, Гарри просто был смущён увиденным и не захотел открывать столь личные подробности малознакомому взрослому. Вполне понятный поступок.       В конце концов, у самого Дамблдора тоже были свои секреты.