Один из двух

Чимин не знает, как так получается, что он сам приглашает Чонгука к себе домой. Чонгук все еще находится где-то между “ты вроде неплохой человек, но мне все равно неинтересен” и “как, говоришь, тебя зовут?”. Чимин никогда не приглашал мало знакомых людей к себе домой. По многим причинам. Одна из которых — деньги. Да, как ни банально, но Чимин, родившийся и выросший в семье бизнесмена не первого поколения, чувствует себя ужасно неловко в своих дорогущих и элитных хоромах. Он этого не показывает, но вся эта роскошь нагоняет на него несусветную тоску. Чимин не хочет ассоциироваться у людей с мешком денег, ему одинаково неприятно, когда говорят, что он свое состояние получил от родителей, не потрудившись ни дня, и когда подбирают аналогии общеизвестному выражению “насосал”. Этот дом действительно достался Чимину в наследство от деда. Но благоустройство территории и капитальный ремонт Чимин делал на свои деньги: он пахал на трех работах, параллельно заканчивая очередные актерские курсы, чтобы обеспечить Ёнджин достойные условия жизни и предложить ей съехаться. Чимин видел цель и шел к ней, невзирая на трудности и усталость. Вместо того, чтобы просить в долг у отца, Чимин взял кредит в банке. Ему осталось выплачивать его меньше года — и тогда он наконец сбросит свои финансовые оковы и снова почувствует себя свободным человеком. А до тех пор он будет ненавидеть каждый квадратный метр этого необъятного пространства и изысканное убранство. Переступив порог его дома, Чонгук, конечно, офигевает. И это нормальная реакция неподготовленного человека. — Ого, — издает он невольный звук, застыв в холле у дверей и не решаясь сделать шага. Полы выглядят такими девственно чистыми, что даже босыми ногами их пачкать не хочется. — Заходи уже, — подталкивает его Чимин и идет в обеденный зал. Свет зажигается автоматически, освещая путь. Чимин собирает со стола грязные тарелки, которые Ёнджин за собой не убрала после завтрака, и проходит на кухню. Запускает посудомойку и проверяет, сдохла ли мышь в холодильнике или все-таки нашла, что поесть. Ни мыши, ни еды. Чимин берется за домашний телефон. — Что хочешь? — спрашивает он у Чонгука, который осторожно продвигается внутрь дома и уже благополучно финиширует где-то у обеденного стола на десять персон. Чимин понятия не имеет, зачем ему такой длинный стол и столько лишних стульев, которые есть, кому занять, исключительно пару раз в год. — Можем заказать корейскую еду. Китайскую. Итальянскую. Пиццу? Курицу в панировке? Шашлык? Чонгук замирает, так и не дойдя до арки, ведущей на кухню. Он как-то сжимается и кажется маленьким и жалким на фоне исполинских потолков и колонн. Чимин до сих пор не понимает, как Чонгук, который не в состоянии смотреть ему в глаза дольше пары секунд, может вести себя столь уверенно и властно, стоит ему услышать команду режиссера о начале съемок. За всю актерскую карьеру Чимина, которая, если не считать его детских съемок в развлекательных передачах, длится пятнадцать лет, это первый раз, когда кому-то удалось смутить его во время съемок. Чонгуку достаточно было резко схватить Чимина и наклониться к его лицу. Чонгук был так близко, смотрел ему прямо в глаза, и на его непривычно серьезном и напряженном лице не было ни тени очаровательной или дурашливой улыбки. А потом Чонгук открыл рот и... Чимин трясет головой. Не хочет вспоминать про сегодняшний сумасшедший день. Который обещает вылиться в еще более ненормальный вечер. — Да что хочешь, хён, только без креветок, — отвечает слабо Чонгук. Никак не может адаптироваться к окружению. — Я помню, — машинально произносит Чимин и, приняв волевое решение, звонит все-таки в корейский ресторан. Он давно не ел нормальной домашней еды — ни ему, ни Ёнджин не до готовки. А Чимину не помешает заесть стресс. Потому что его причина топчет сейчас босыми ногами белый пушистый ковер. Чимин не знает, в какой момент это началось. Ему отчего-то начинает казаться, что этот сдвиг по фазе был у него всегда. Чимин привык считать себя, по крайней мере, адекватным человеком, который не только умеет саморефлексировать, но и делать, исходя из обратной связи, соответствующие выводы. Это все к тому, что Чимин не понимает, что с ним происходит. Он что-то чувствует. Непонятное и от того тревожащее. Наверное, он просто устал. Или слишком вжился в роль — с ним такое уже случалось. И Чимину, скорее, стоило поехать вечером к своему психотерапевту, чтобы выявить причину своего душевного недомогания, чем брать Чонгука с собой в машину и привозить его к себе домой. Сегодня были ночные съемки, они поздно закончили. Чимин предложил подвести Чонгука, не подумав. А потом, также не думая, пригласил его переночевать у себя. Потому что до его дома ехать всего полчаса, а Чонгуку тащиться на другой конец города, чтобы поспать всего пару часов и поехать обратно, иначе он не успеет к началу следующего рабочего дня. — У тебя очень красивый дом, хён… — Чонгук неловко пытается завязать разговор. Гулкая тишина пустых и темных помещений его пугает. Чимин к ней привык. — Спасибо, — отвечает он на автомате, все еще находясь в своих мыслях. Чайник закипает, и он заваривает им чай. — Давай лучше пойдем в гостиную. Чимин ведет Чонгука за собой в другую комнату. Она меньше, отделана деревом, устлана коврами и выглядит куда более уютной и обжитой. Чимин зажигает тусклое освещение по периметру многоуровневого потолка и использует автоподжиг на встроенном в стену камине. Чонгук молча оседает на кожаный диван. Все еще не знает, куда деть себя, свои руки и шляпу, которую нервно крутит в пальцах. Он должен был ее оставить в холле, когда раздевался, но зачем-то взял с собой. Чимин подходит и мягко забирает шляпу, вытягивая ее из не желающих отпускать ее пальцев. Спохватившись, Чонгук их разжимает и смущается. Чимин пару секунд наслаждается его реакцией — хрен знает, почему ему нравится Чонгука выбивать из равновесия (и у них это взаимно) — и примеряет его шляпу. Поправляет ее и волосы и кокетливо спрашивает: — Мне идет? Чонгук застывает, как статуя, и пялится на Чимина во все глаза. Кажется, уже не дышит. По крайней мере, когда он делает вдох, тот получается очень резким и громким. Чимин тихо смеется и снимает с себя шляпу. Кладет ее на край журнального столика и падает в свое любимое кресло. Выдыхает, вытягивая ноги, и смотрит на Чонгука. Который все еще не сводит с него глаз ни на секунду. — Почему ты не снимаешь жилье ближе к работе? — Чимин решает сам начать разговор. Он уболтался за день съемок, длившихся в общей сложности больше двенадцати часов, но неожиданно находит в себе силы еще немного поворочать языком. Чонгук смущенно трет нос. Нос у него большой, но Чимину он нравится больше, чем его собственный — маленький и какой-то стыдно-детский. Сразу вспоминает свою детскую кличку — “кнопка”. Он ее ненавидит. — Родители в Пусане остались, а я с бабушкой в пригороде живу и помогаю ей по хозяйству… Ей тяжело одной справляться, а дом еще дедушка строил — он умер, я говорил, — и она не хочет переезжать. Говорит, что хочет тоже в нем умереть. Так что… приходится ездить. Потраченное на дорогу время не так важно, как время, которое я могу провести с ней. Чимин невольно улыбается. Чонгук, хоть и выводит его на эмоции (намеренно и профессионально), на самом деле, все-таки хороший человек. Чимин не ошибается в людях. Чонгук ему понравился с первого взгляда, когда он его только увидел на первом общем собрании. Они работают вместе уже второй месяц, видясь почти каждый день, и чем больше Чимин Чонгука узнает, тем больше находит в нем плюсов, которые уже давно решительно перевешивают минусы. — Моя бабушка далеко, и я редко с ней вижусь… Иногда, в этом бешеном ритме мегаполиса и современной жизни мне кажется, что я теряю что-то очень важное, когда трачу время и силы на работу вместо того, чтобы посвятить себя своим близким… Видишь, даже жена от меня ушла. Чимин, конечно, шутит. Ёнджин от него не уходила. Она в командировке во Франции — договаривается лично с новыми поставщиками и принимает работы перед открытием новых магазинов. Уже прислала ему несколько эротичных фото из отеля, маленькая хулиганка. Чимин дико скучает по ней. И даже рад тому, что Чонгук согласился составить ему компанию. Быть одному в этом пустом доме невыносимо. Но Чимин еще не настолько отчаялся, чтобы ехать за город в дом к родителям. Не хочет беспокоить их без весомого повода: они и так от него натерпелись за прошедший год. Видно, что Чонгуку очень хочется задать вопрос, стоит полагать, личный, но он все еще не знает, как и Чимин, в каком статусе их отношения и не испортит ли он все, если задаст неуместный и слишком наглый вопрос, который Чимина оттолкнет. — Спрашивай уже, — выдыхает Чимин. У Чонгука все на лице написано. Но не тогда, когда Чонгук превращается в Ханыля. На съемках Чимин теряется. Есть что-то очень темное и пугающее во взгляде Ханыля, когда тот смотрит на Тэмина. И это не игра воображения Чимина. Но что тогда? Актерский талант Чонгука? Или что-то другое? — Почему ты захотел сыграть Тэмина? — выпаливает Чонгук, пока не передумал. — Я видел фильмы, в которых ты раньше снимался… Он совсем не твой типаж. — Поэтому я и захотел его сыграть, — повторяет Чимин то же, что говорит всем, кто его об этом спрашивает. И это правда. — Это не странно, играть гомосексуального мужчину, когда ты женат? — неловко спрашивает Чонгук. Чимин себя убеждает, что этот вопрос касается только их работы. Они ведь говорят об их героях, верно? И Чонгук интересуется Тэмином, а не Чимином. — Странно? — задумчиво повторяет Чимин. — Это скорее сложно. Мне, по крайней мере. Чонгук кивает. Думает, что понимает, о чем Чимин говорит. Но ни черта он на самом деле не понимает. Потому что Чимину сложно не играть. Чимину сложно быть. Сложно отделить себя от Тэмина. Сложно разобраться, в какой момент он это он, а в какой момент уже нет. Еще сложнее Чимину понять, когда Чонгук это Чонгук, а когда уже Ханыль. Потому что все чаще их общение вне кадра начинает напоминать любовное пикирование Ханыля и Тэмина. Они постоянно друг друга подкалывают и проверяют на прочность, но при этом так очаровательно невинно флиртуют, что окружающим сразу становится неловко и хочется оставить их наедине. И Чимина это нисколько не смущало. До сегодняшнего дня. Потому что для него всегда было естественно проживать своего персонажа вне съемочного процесса. Он намеренно много раз вел себя так, как никогда бы не стал, но как повел бы себя его герой, чтобы увидеть реакцию людей и понять, насколько он убедителен в своем образе. С Тэмином Чимин стал работать по старой, проверенной схеме. В обыденных ситуациях он представлял, что Тэмин бы почувствовал, подумал и сделал — и брал и делал. И если Тэмин, видя Ханыля, отчаянно хотел привлечь его внимание, Чимин шел у него на поводу. С первого такого пробного захода Чонгук пугающе естественно под Чимина подстроился, подыгрывая ему в те моменты, которые любого другого человека на его месте могли бы смутить. Поскольку в кадре у Чонгука и Чимина нет возможности как следует вжиться в их роли, они делают это за кадром — и отношения Ханыля и Тэмина развиваются абсолютно бесконтрольно, так как все режиссеры и сценаристы заняты в съемочном процессе. В итоге эти закулисные игры Чимина и Чонгука в Тэмина и Ханыля привели к тому, что Чимин, окончательно запутавшись, не смог закончить съемки сегодня лишь из-за того, что услышал из уст Ханыля это его низко-томное “Мин-а” на выдохе. Самое страшное, Чимин вообще не понял, что обращаются сейчас к Тэмину, а не к нему. Это “Мин-а” до сих крутится на крае сознания. И едва в голове Чимина повторяется запретно низкий голос Чонгука, зовущего его по имени, у Чимина вся кожа покрывается мурашками. Они снимали сегодня новую (проклятую) сцену, которую придумали сценаристы. Режиссеры ее одобрили, а Чимин ее полностью запорол. Потому что был не в состоянии вспомнить текст. Потому что не мог себя найти, потерявшись в своих ощущениях. Чонгук был так близко. Крепко держал его, прижимая к себе, и Чимин в краткий миг осознания дрогнул. Он попал. Он не знает, как так вышло. Не знает, что сделал не так, или во всем виноват Чонгук, который ведет себя так неправильно. Он напирает и не отступает, даже когда Чимин огрызается, потому что напуган не только он один, но и Тэмин тоже. Тэмин не ждал от Ханыля такой реакции. Он ее даже не предполагал. Чимин думал, что будет к этому готов, ведь он изучил обоих персонажей и точно знал, как Ханыль себя поведет. Но знал ли он, что от Чонгука в образе Ханыля у него самого начнет ехать крыша? Чимину точно пора к врачу. У них впереди — еще минимум четыре месяца беспрерывных съемок, как сложатся звезды и как высоко поднимутся рейтинги. Пилотная серия запустила бурную цепную реакцию в руководстве киностудии. Они увеличили бюджет на пятьдесят процентов, уверенные, что все окупится. Пилотную и первую серии уже планируют выпустить в релиз до конца года — когда конец сезона еще не будет отснят. Потому что конца по сути еще и нет. Каждый день что-то меняется. Как меняются Чимин и Чонгук под влиянием своих героев. Чимин не в состоянии контролировать этот процесс. Лишь бы он был обратим… — А тебе не стремно начинать свою карьеру с роли гея? — задает Чимин Чонгуку встречный вопрос. Раз уж они говорят начистоту. Чонгук пожимает плечами. — Многие известные актеры через это проходили. Ди Каприо, Ривз, Бандерас… — Он решает продолжить и развить эту тему, поделившись своими соображениями: — Не думаю, что в том, чтобы сыграть человека нетрадиционной ориентации, есть что-то предосудительное или постыдное. Я в принципе против того, чтобы любовь соотносили с конкретным полом. Все говорят, любовь нам не подвластна, но при этом хотят, чтобы мы влюблялись в каких-то конкретных людей — прежде всего в тех, кто противоположного пола. Как по мне, вот это действительно стремно. — Ты хоть раз в своей жизни общался с открытым геем? — спрашивает Чимин. Чонгук отводит взгляд и смотрит в огонь. Он молчит подозрительно долго. Чимин не решается настаивать и уже ищет другую тему для обсуждения, как Чонгук все-таки дает ответ: — На самом деле, у меня был такой опыт… Еще в средней школе. Но… — Слова даются Чонгуку тяжело. Чимин видит: старые раны еще не зажили. Что бы в средней школе ни произошло, это сильно на Чонгука повлияло и не отпускает его до сих пор. — Все закончилось, не успев начаться. Наверное, к счастью, не знаю, — тихо заканчивает он. — Тебе нравился другой мальчик? — осторожно спрашивает Чимин. Понимает, что зря это делает, но не может себя остановить. Ему это важно. Тэмину это важно. — Да, мой близкий друг, — отвечает Чонгук, неловко зажав руки между коленей. Ему некомфортно, но он актер, которому это привычно, поэтому он продолжает: — Я ему в симпатии так открыто и не признался, но много раз испытывал потребность… быть к нему ближе. Не думаю, что это были дружеские, теплые чувства. Это было… что-то другое. — Жалеешь о том, что не сказал ему? — Чимин продолжает задавать неправильные вопросы. Он опасно балансирует на очень тонкой грани. Потому что в любой момент может пораниться — если не смертельно, то очень серьезно. Чонгук бросает на Чимина быстрый взгляд и вместо этого спрашивает: — Как думаешь, кто признается первым? Ханыль или Тэмин? Чимин отчего-то испытывает смущение и странное волнение. И он радуется курьеру так сильно, словно тот Санта, в которого он верил всю жизнь и который наконец появился в его доме накануне Рождества. Чимин бегом бросается к звонящему домофону, чтобы впустить курьера на территорию. Но передумывает открывать автоматические ворота, надевает сабы и выходит на улицу. Хочет подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок, пока идет к калитке. В голове Чимина хаос. Хаос из несформированных из-за страхов мыслей, из обрывков болезненно ярких воспоминаний, из каких-то мутных, но беспокоящих образов и этого бесконечно повторяющегося звука, сводящего Чимина с ума. “Мин-а…” — слышит он жарким шепотом на выдохе. Слышит запах горячей кожи Чонгука, ощущает его сильные и крепкие руки на своей талии, его теплое дыхание, касающееся лица... В краткий миг потери контроля Чимин хочет прижаться ближе. Хочет почувствовать тепло и твердость чужого тела. Закрыть глаза и перестать существовать. Если Чимин не остановится сейчас и не проведет четкие границы между собой и Тэмином и собой и Чонгуком… Чимин даже не хочет думать, что может случиться. Потому что это уже происходит.

***

Чимин не может заснуть. Огромная кровать — пустая, неуютная и холодная. Чимину не хватает тепла и близости другого человека рядом. Но Ёнджин все чаще ночует не дома. Чимин по ней тоскует. Ему кажется, это сосущее и ноющее чувство внутри, не дающее ему покоя, из-за Ёнджин. Но думает он о Чонгуке, который спит на первом этаже в гостевой спальне, где обычно останавливаются родители или временами перебивается Тэхён. Чимин и Чонгук разошлись спать по своим комнатам полчаса назад, закончив с поздним ужином. Чимин оставил Чонгуку чистые вещи и предоставил весь первый этаж в полное распоряжение. Чонгук никуда дальше ванной идти, ясное дело, не решился. Он робкий, как неуверенный в себе школьник. Но когда включает режим “Ханыля”, превращается в терминатора. Его взгляд меняется, спина выпрямляется, плечи расправляются, голова поднимается — ни намека на стыд или стеснение. И это Чимин первым отводит взгляд, хотя обычно он как раз тот, кто людей постоянно смущает, прямо и неприкрыто смотря в упор. Но против Ханыля Чимин выстоять не может — Тэмин делает его слабым. В такие моменты Чимин полностью во власти Чонгука. И это страшно. Чимин едва ли в состоянии отличить свои эмоции от эмоций своего персонажа. Он почти не способен этими эмоциями управлять. Пока у него получается только все отрицать. Но чем усерднее он запрещает себе думать о Чонгуке, тем больше о нем думает. Не может спать. Ворочается в кровати. Холодно. Кутается в одеяло. Жарко. Скидывает его к изножью. В итоге ложится на спину, раскинув руки и ноги, и бездумно пялится в серый потолок. Представляет, что сделал бы Тэмин, окажись он в этой комнате в этой ситуации. Скорее всего, ничего, потому что у него кишка тонка прямо заявить о своих чувствах — только не Ханылю, который смущает его до бесов и лишает остатков здравого смысла. Чимин представляет, что сделал бы он, если бы Чонгук ему действительно нравился и если бы он Ёнджин никогда не знал. Решился бы он сейчас встать с кровати, спуститься на первый этаж и зайти в спальню к Чонгуку? Смог бы заговорить с ним о своих чувствах? Осмелился бы поцеловать его, если бы эти чувства оказались взаимны? Уйдя в свои мысли, Чимин пропускает звук шагов в коридоре. Он вздрагивает от неожиданности, когда опускается дверная ручка, и резко садится. Лохматый Чонгук робко заглядывает в образовавшуюся щель. Видит, что Чимин не спит — сидит в кровати и смотрит на него, — и открывает дверь до конца. На Чонгуке халат отца, который Чимин ему дал, и Чимин видит четко обрисовавшие ключицы черные тени. Он ловит себя на том, что пялится в вырез халата Чонгука на его накачанную грудь, и резко поднимает взгляд к его смущенному лицу. Чонгук виновато улыбается. — Прости, хён… Я не разбудил тебя? Мне очень сложно засыпать в новом месте. И твой дом красивый, правда, но такой огромный, что мне немного неуютно в нем одному. Ты не против, если я лягу с тобой? Я правда не могу заснуть. Варианта только два: или Чонгук в самом деле дурачок, или он виртуозно прикидывается. У Чимина дилемма. Он впервые не может понять, когда Чонгук играет. Когда изображает из себя двадцатитрехлетнего (больше ему никто не дает) бестолкового парня, наивного настолько, чтобы попроситься к нему в кровать, или становится собой, прикрываясь образом Ханыля? Оба этих персонажа выглядят пугающе убедительно. Чимин начинает думать, что у Чонгука не СДВГ, а реальное раздвоение личности. Чимин не может найти объяснения происходящим с Чонгуком — или Ханылем? — метаморфозам. Как не может понять, как ему вести себя с ними обоими. — Хорошо, — соглашается Чимин. Он хочет проверить не столько себя, сколько Чонгука. Хочет понять, какой он все-таки настоящий: когда не отваживается ему в лицо смотреть или когда пожирает его откровенно голодным взглядом? Чонгук тут же быстро закрывает за собой дверь, пока Чимин не передумал, и семенит босыми ногами по теплому полу к кровати. Обходит ее и забирается на свободную половину. Чимин давит не самые приятные эмоции, потому что Чонгук ложится на место Ёнджин, и в этом есть что-то настолько неправильное, что он даже не в состоянии объяснить это самому себе. Он просто это чувствует. Что совершает ошибку за ошибкой. И не может остановиться. Когда Чимин изображает любовь к своим партнершам по съемкам, максимум, который он к ним испытывает, это симпатия. И хотя на экране проявление им чувств выглядит очень убедительно, ни Чимин, ни Ёнджин не считают это изменой. Потому что никакой измены и нет. Даже в постельных сценах задействовано столько людей — режиссеры, операторы, стажеры, гримеры, осветители, звукооператоры, — что ни о каком интимном моменте и речи идти не может. Но все это работа. Постановочные сцены. Заранее обговоренные роли и действия. Чимин сейчас не на съемочной площадке — он у себя дома. Чимин сейчас не играет Тэмина — и это он, а не Тэмин, разрешает Чонгуку лечь в свою кровать. И по сути в этом нет ничего предосудительного. Они просто коллеги по работе, партнеры по съемкам и какие-никакие, но уже знакомые друг с другом люди. Чимин не понимает, что его так напрягает в этой ситуации. Будь это Тэхён или Сокджин, Чимин бы даже задумываться не стал, легко пустив их в свою кровать (если бы они еще разрешения просили — оно им ни к чему). Но из-за Чонгука... что-то неправильное и мешающее в груди не дает Чимину нормально дышать и мыслить. Чонгук раздевается, потому что спать в халате неудобно, и быстро юркает под одеяло. Чимин зачем-то проверяет, какое на нем белье — обычные черные шорты. Чимин кладет голову обратно на подушку и закрывает глаза. Чонгук лежит тихо — Чимин почти не слышит его дыхания — и старается лишний раз не шевелиться, будто боится Чимина потревожить. Чимин запросто его выгонит, если Чонгук будет мешать ему спать. Но Чимин не спит. После выброса адреналина — и вовсе не из-за щелчка открывающейся в темноте двери, а из-за самой ситуации, в которой Чимин по собственной глупости оказался — заснуть шансов нет. Чимин не может спать, когда рядом с ним в кровати лежит, считай, голый Чонгук. С Чимином все-таки что-то не так. “Мин-а...” — слышит он, незаметно для себя задремав, и моментально просыпается, резко распахнув глаза, потому что на миг ему кажется, что голос Чонгука звучит не в его голове, а рядом. И тот снова зовет его по имени жарким шепотом. Чимин смотрит на Чонгука — видит только его затылок. Чонгук лежит к нему спиной, натянув одеяло до уха, и, кажется, в самом деле спит. Чимин медленно выдыхает, положив руку на готовое выскочить из груди сердце. Его успело бросить в холодный пот. И ложиться спать мокрым физически некомфортно. Чимин принимает волевое решение встать с кровати и пойти в ванную. Он старается все делать максимально плавно и тихо, чтобы не дай бог Чонгука не разбудить. Чимин то и дело бросает на него опасливые взгляды. Но Чонгук не шевелится. Спит. И Чимин осторожно прикрывает за собой дверь в смежную ванную комнату. Включает свет и сразу идет умыться холодной водой — он не знает, почему так жарко. Боится, что заболел, потому что на улице было ветрено, а они с Чонгуком были только в академической форме без верхней одежды, пока шли съемки. Чимин лезет в шкафчик с лекарствами. Смотрит на свои санкционированные колеса, снимающие его панические реакции. Думает, помогут ли они ему справиться с тревогой, которую вызывает в нем Чонгук своим поведением. Но решает не ставить над собой эксперименты и берет только иммуномодулирующие таблетки. Запивает их водой из-под крана, уповая на то, что если он все-таки заболевает, преждевременные меры помогут ему перенести болезнь легче и быстрее встать на ноги. Сполоснувшись и сменив одежду, Чимин возвращается в спальню. Он не успевает отпустить ручку двери: едва поднимает голову и сразу видит Чонгука. Тот сидит в кровати и смотрит прямо на него. Его лицо беспристрастное, взгляд неподвижный, глаза абсолютно черные. Он смотрит так пристально, как может смотреть только Ханыль. Чимин замирает на пороге — сердце ухает куда-то в пятки. Секунды тянутся бесконечно. Чонгук молчит, Чимин не двигается. Он прирос к месту и едва ли способен разжать пальцы и отпустить дверную ручку. Ему хочется тут же захлопнуть дверь, пока Чонгук не успел встать с кровати и приблизиться — для Чимина это шанс быстро запереться и спрятаться. Чимин вспоминает слова Хитмана о Чонгуке: “он мутный какой-то”, и ему реально становится не по себе. Чимин не хочет себя накручивать, но начинает думать, что Чонгук вполне может оказаться сумасшедшим — сколько таких случаев было, особенно в творческой среде? Хотя репутация Чонгука безупречная, кто знает, какие скелеты хранятся в его шкафу? Чимин понимает, что совершенно не готов оставаться с ним один на один в пределах одной комнаты, что уж говорить про кровать. Ему хочется куда-нибудь сбежать. Или вызвать полицию. Но выгнать Чонгука Чимин не может. Он сам пригласил его в свой дом. Разрешил остаться. И пустил в свою кровать. Если он сейчас посадит Чонгука в такси и отправит домой, Чонгук точно подумает, что Чимин или мудак, или с головой не дружит. Чимин не за свою репутацию переживает, а за их работу. Если испортит отношения с Чонгуком, строить отношения с Ханылем, будучи Тэмином, станет еще сложнее. Чимин и так справляется хреново. И это его волнует в первую очередь, ведь он “чертов трудоголик”, как зовут его Ёнджин и друзья. Чимин вспоминает о том, что собирался Чонгука проверить. И, видимо, этот самый момент настал. С задержкой в пять секунд, не больше, Чимин все-таки закрывает за собой дверь в ванную и возвращается к кровати. Каждый шаг, сокращающий расстояние между ним и Чонгуком, как путь на виселицу — Чимин отыгрывал приговоренного к смертной казни в историческом фильме. Он чувствует себя в точности, как человек перед смертью. Чимин успел побывать одной ногой на том свете, когда попал в автомобильную аварию. Чудом, но он выжил. Что произойдет сейчас, никто не знает. Но ощущения у Чимина те же. Он смотрит в глаза своей смерти. Чонгук не сводит с Чимина глаз ни на секунду: следит, как тот идет к кровати, а потом ложится на свою половину, сразу укрываясь одеялом. Еще несколько секунд изучает лицо Чимина, после чего тихо спрашивает: — Все в порядке, хён? Ты какой-то бледный. Чимин не успевает Чонгука остановить. Его глаза закрыты, и он реагирует уже по факту, когда чужая теплая ладонь ложится на его лоб. Чимина прошивает насквозь этим прикосновением. Обычно он или впадает в неконтролируемую агрессию, или в такую же бесконтрольную панику. Оба варианта кончаются одинаково хреново как для Чимина, так и для человека, который не знает, что Чимина без предупреждения трогать нельзя. Чимин сам виноват, что Чонгуку об этом так и не сказал. Замерев в ужасе, Чимин ждет, что его вот-вот накроет. Секунда, две, уже три… Ничего не происходит. Чонгук трогает его лоб, проверяя, нет ли температуры, потом касается тыльной стороной пальцев его шеи, чтобы убедиться наверняка. Чимин не двигается, застыв, как статуя — он парализован из-за внутреннего и мышечного напряжения. Но Чонгук, прикоснувшись к шее, не может не почувствовать его бешеный пульс, выдающий Чимина с головой. — Ты точно в порядке? — спрашивает Чонгук снова. — Давай спать, — не своим голосом отвечает Чимин. Чонгук колеблется. Но потом в кои-то веки слушается и делает, как Чимин просит. Ложится обратно на свою подушку и поправляет одеяло. Давит тяжелый вздох и через какое-то время произносит: — Спокойной ночи, Чимин-ши… — Не зови меня так, — бормочет Чимин в ответ. — А как ты хочешь, чтобы я тебя звал, хён? — так же тихо спрашивает Чонгук. Чимин не видит, намеренно держа глаза закрытыми, но чувствует на себе его взгляд. — Можешь звать меня по имени, — разрешает Чимин опустить все формальности, потому что Чонгук с этим его “Чимин-ши” скоро начнет сниться Чимину в ночных кошмарах. Лишь бы только не эротических. — Чимин? — недоверчиво уточняет Чонгук и пробует снова: — Чимин. Чимин… — Спи, — отрезает Чимин. Если Чонгук продолжит… — Мне больше нравится Мин-а, — произносит он задумчиво. — Можно я буду звать тебя Мин-а? Чимин хорошо помнит эти ощущения: когда ты несешься на огромной скорости по абсолютно пустой трассе, в какой-то момент теряешь управление и вылетаешь из своего тела. Чимин переживает это чувство — смерти — опять, когда слышит, как Чонгук снова зовет его так... “Мин-а”. Чимин резко поворачивается к Чонгуку и смотрит на него в упор. Тот лежит на боку, подперев голову рукой, и рассматривает его. Куда подевался тот почти заикающийся и не поднимающий от пола глаз Чонгук, каким он выглядит вне съемочного процесса? Чонгук у Чимина где-то в спальне камеру увидел, что начал вести себя столь откровенно и вызывающе, как это может делать только Ханыль? — Умереть хочешь? — Голос Чимина дрожит от охвативших его эмоций. И самая яркая из них — гнев. Чонгук бесстыже улыбается. Прекрасно понимает, маленький засранец, что вывел Чимина из себя, и бессовестно этому радуется. — От твоих рук — с удовольствием, — выдыхает он и, словно реально сдохнуть решил, выдыхает: — Мин-а. — Сейчас на улицу спать пойдешь! — Чимин впервые в жизни повышает голос. У него мурашки по всему телу. Чонгук в ответ тихо смеется и примирительно произносит, пока Чимин не претворил свою угрозу в жизнь: — Прости, хён. Я пошутил. Не злись. Чимин тяжело дышит. Его почти трясет. Этот парень… Ащ, он его точно спровоцирует на убийство когда-нибудь! — Еще одно слово — и выйдешь за дверь, — делает Чимин последнее предупреждение. Чонгук кивает — молча. Но все еще улыбается, сорванец. Чимин на него злится, но взгляда от его лица (какой же хорошенький!) отвести не может. Засада. Может быть, Чимину лучше на себя руки наложить, пока он не опозорился окончательно? Чимин сверлит Чонгука укоризненно-недовольным взглядом в воспитательных целях еще несколько секунд, после чего демонстративно поворачивается к нему спиной. Чонгук подозрительно затихает: неужели внял голосу разума и решил не нарываться? Чимин жалеет, что у него нет снотворного. Что-то ему подсказывает, что когда Чонгук рядом, покой Чимину будет только сниться. Если он вообще окажется в состоянии уснуть, зная, что Чонгук лежит в его кровати. Чимину остается только гадать, какие ужасные поступки он совершил в прошлой жизни. Скорее всего, он был или насильником-педофилом, или серийным убийцей, и теперь искупает свои грехи по полной, с процентами. Потому что он не может представить ничего страшнее, чем встречу с Чонгуком в своей жизни.