Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Его глаза — очаг. В них теплится солнце, горящее сердце, апельсины в меду, жжёный сахар, имбирь с корицей. Утром хриплый голос разбудил Акааши песней об этих глазах, и теперь из-за них он больше не сможет заснуть. Его зовут Бокуто, Бокуто Котаро, и есть что-то завораживающее в его всезнающем взгляде, в плавности каждого его жеста, уместности каждого слова. Будто каждая секунда была соткана для того, чтобы он мог её прожить. Будто мир — место, куда он заглядывает от нечего делать, любимая кафешка, знакомая станция. Он кажется немного усталым, немного пресытившимся, но вдохновенно живым, будто вместо крови по его венам течёт что-то иное, что-то горячее и гуще. Кейджи не верит в любовь с первого взгляда. Так что он отводит глаза, а потом смотрит на Бокуто вновь.

***

Фейерверки гремят над их головами, празднуя свою короткую жизнь. Кейджи не обращает внимания на распускающиеся в небе цветы: ему куда интереснее провожать в последний путь случайные всполохи — пыльцу, оброненную пышным соцветием. Эти маленькие огоньки, незаметно и скромно угасающие в стороне от боевых действий, напоминают Акааши падающие звёзды, и он предаётся наивному ребячеству, загадывает желание: «Пусть этот день никогда не кончается». — Странно, — говорит Бокуто. Он проверяет время, потом смотрит на небо, а потом переводит взгляд на Акааши. — Мы не поцеловались. Почему мы не поцеловались? Кейджи ведёт бровью, словно собирается отчитать Котаро за такие вольности, но ничего не выходит: серьёзность стаивает с лица, как воск, расплавившийся от жара щёк. Сильнее горят только губы, которым пообещали поцелуй. — Даже не знаю, Бокуто-сан, может, потому что вы… — Шапка! Точно! — Котаро, напрочь проигнорировав неумелый флирт Кейджи, хлопает себя ладонью по лбу. — В прошлый раз на мне была шапка. У тебя замёрзли уши, я надел её на тебя, ты положил ладони на моё лицо и… — Что?.. — О, не думай об этом, детка. Чёрт, как же приятно снова называть тебя так. — Прошу проще… — Говорю же, не думай. Сейчас всё повторим, но с шапкой, идёт? До встречи, Кейджи, люблю тебя, — и он, наспех чмокнув Акааши в губы, с улыбкой отстраняется и исчезает. А вместе с ним исчезает и всё остальное.