Jamais Vu

Сквозь сон Акааши слышит скорбный плач за окном. Вой нарастает, взволнованный и жуткий, выжимает слезливую ноту, цедит страдание. Раненные животные и те умирают с меньшим драматизмом. Спросонья Кейджи кажется, что он в бесконечном тёмном тоннеле. Рельсы гудят от напряжения. Стены трясутся. Поезд, что надвигается на него издалека, вторит ветру. Он и есть ветер. Он мчится, гремит, неизбежный, неумолимый… Мир дрожит в предчувствии войны. Испуганный, сжавшийся мир пытается скрыться от падающих с неба бомб. Воздушный налёт. Эвакуация. Сирена пульсирует паникой: ту-у-у-у, ту-у-у-у, ту-у-у-у. Радио надрывно хрипит. Сейчас оно, умирая, выхаркнет последнее предупреждение, кровавый сгусток надежды для тех, кто смог пережить эту ночь. Сквозь вой и дребезжание доносится перебор гитары и шероховатый голос Джонни Кэша: — You are my sunshine, my only sunshine You make me happy when skies are gray You'll never know dear, how much I love you Please don't take my sunshine away… Очки, скачущие по озябшей дрожащей тумбочке, падают на пол, и Акааши наконец просыпается.

***

Кейджи чувствует себя полярником, продирающимся сквозь суровую ночь. Он переходит опустевшую дорогу, как горный перевал, воображая себя альпинистом, растерявшим снаряжение и товарищей по пути. Если он отпустит края пальто, ветер наполнит их собой, как паруса, как крылья, и он взлетит. Мгла вокруг пахнет далью и высью. Город напоминает пейзаж Марка Томпсона. Вывеску книжного магазина почти невозможно различить из-за мельтешащего снега, но Кейджи с облегчением вздыхает, угадав в очертаниях иероглифов «Два лишних года». Название лавки как никогда иронично теперь, во вторую зиму, что он работает здесь. Ему нравится думать, что это всего лишь этап, взлётная полоса, начало пути. Что когда-нибудь письмо из… Стоп. Кейджи замирает на тротуаре, обдуваемый всеми ветрами, как одинокий флюгер на крыше мира. На секунду ему кажется, что он, должно быть, всё же перепутал дом, заплутал в снегу, свернул не туда. Потому что возле двери, пряча ладони под мышками, уткнувшись носом в воротник, подобравшись и сжав широкие плечи, стоит незнакомец. Так, будто ждёт открытия. Акааши любит книги больше всего на свете, но даже он понимает: никто не стоит с утра пораньше под книжным, как наркоман под аптекой. Никто не просыпается с ломкой по «На игле» и не несётся за опохмелом в виде «Вина из одуванчиков». Ссутулившийся парень стоит неподвижно, позволяя метели хоронить себя под снегом. Ещё чуть-чуть, и он превратится в сугроб, станет частью бесцветного пейзажа. Просто застынет: солдат Терракотовой армии, забытый на Эвересте труп, вышедший из строя «Curiosity», навечно забытый на безжизненной планете. Акааши делает робкий шаг к двери, боясь потревожить скульптурность чужого одиночества. Он знает, что это не его дело, не его история. Даже понять человека, часовым стерегущего вьюгу, ему сложно. Он, в конце концов, не девочка со спичками из сказки Андерсена, чтобы составить ему компанию. Но когда в ржавом замке туго проворачивается механизм, незнакомец вздрагивает. Кейджи недоверчиво смотрит на волшебный ключик в руках, возвращающий големов к жизни, и трясёт головой, отгоняя загадочность недосбывшихся чудес. Припорошенный снегом караульный глядит на Акааши тускло и сыро, и его глаза напоминают позабытое золото. Так стынут и блекнут обручальные кольца, если их не надевают годами. У каждого из таких колец своя трагичная история, семейная тайна, которую дарят беспечным внучкам вместе с подвеской и серёжками, грея старые кости под пледом у камина. — Я… — начинает незнакомец, но голос его потрескивает, как лёд, ненадёжный и ломкий. — Нет. Не могу. Чёрт, я просто… Не могу. Акааши неловко переминается с ноги на ногу, затаптывая в снег непонятную тревогу, всё ещё стучащую в нём опоздавшим поездом, гудящую сиреной бурана. Ему хочется спросить, всё ли в порядке у этого человека, с той же силой, с какой ему хочется юркнуть в тепло и наглухо закрыть дверь. Ни одно из желаний так и не перевешивает в нём: парень подаёт голос первым. — Мне нужно… Мне нужно время. Я ещё вернусь, хорошо? Я обязательно вернусь к тебе, но… Пока что это слишком тяжело, — он тянется к Кейджи, но замечает, как тот невольно отшатывается, и прижимает руку к себе, наказывая за послушание столь крепкой хваткой, что краснеют пальцы. — Я не могу просто зайти в этот магазин и сделать вид, что не знаю твоего имени. Я не могу сварить тебе кофе, который ты ещё не полюбил. Позавчера ты заснул на моей груди с книжкой в руках, и я два часа читал одну и ту же страницу «Памяти убитых церквей». Я могу её процитировать дословно, я выучил каждое слово. Неделю назад мы ссорились из-за мигреней, которые у тебя ещё даже не начались. Но не волнуйся об этом, я уже знаю, какие таблетки помогают, а какие — нет, так что в следующий раз тебе не придётся терпеть слишком долго. Месяц назад мы целовались на премьере фильма, который ещё не сняли. Ты сказал, что мир ещё не видел экранизации хуже, но я всё равно поведу тебя на премьеру, чтобы снова целовать тебя два с половиной часа, я даже попкорн куплю, зная, что мы его рассыплем, потому что ты так мило, так растерянно улыбнулся, когда он упал… Полгода назад ты сказал мне, что никогда ещё… Никогда ещё так не… А теперь ты стоишь передо мной и думаешь: «Да что он, чёрт возьми, несёт?» — парень смеётся, роняя голову, и на мгновение Кейджи кажется, что он уже её не поднимет. Но его взгляд вновь находит лицо Акааши. За его зрачками просыпается рассвет — с такой необузданной, решительной нежностью первые лучи солнца прорываются сквозь метель, обещая, что всё закончится. Что всё наладится. Что всё растает воском, топлёным маслом, всё плавким золотом прольётся сквозь пальцы — тёплый-тёплый песок в старинных часах. — Мы ещё встретимся, Акааши Кейджи, — говорит незнакомец и, отпустив улыбку, как светлый бумажный фонарик в ночное небо, отворачивается, чтобы уйти. Сотня вопросов кружится, снежится, метелится вокруг, но почему-то Кейджи спрашивает только: — Когда?.. — Сегодня! — перекрикивая вьюгу, обещает парень. Он уходит в белую мглу спиной вперёд, небрежно держа руки в карманах, до последнего одаривая Акааши улыбкой. — Десять минут назад! Может, раньше! В его словах нет абсолютно никакого смысла, и всё же Кейджи не может отделаться от ощущения, что они — единственное, что имеет значение.