Нормальные Норман и Норма

Его любимые её платья. Когда это произошло? Когда он стал видеть в ней не маму, а женщину? Или для него это было одно и тоже? В детстве ему было все равно, что там на маме надето: какого фасона - что это за слово он и не знал - на ней юбка, из какой ткани её одежда, какая там обувь, о чём она ему говорит. Он просто смотрел и слушал. Ну одежда и одежда, все ходят в чём-то, какая разница? Посмотри лучше, какая машинка, включи мультики, споём песенку или давай постряпаем печеньки. Будучи подростком, он интересовался, что надевает женский пол. Девушки его возраста предпочитали джинсы и майки в облипочку, и это было весьма неплохо, позволяя оценить фигурки, что, конечно, было совершенно нормально для парня. И лишь тогда, когда он пересёк черту совершеннолетия, он вдруг неожиданно для себя осознал, что предпочитает видеть на женщине не узкие джинсы и обтягивающие майки, а платья. Если и брюки, то с милой кофточкой. Туфли на небольшом каблучке или босоножки на танкетке. Узкие часики, цветочные принты, минимум косметики. Идеальный образ женщины сложился в его голове и полностью совпал с образом мамы. Он стал неосознанно обращать внимание на её платья не в плане цвета, а в плане посадки на фигуру, представлять, как ткань образовывала бы складки и, самое главное, как прилегала бы к коже, местами приятно для взора обтягивала бы тело. Какой вырез и какая длина у наряда, можно ли нацепить поясок, чтобы перехватить талию, и какой материал на ощупь. Иногда он открывал шкаф с её одеждой и окидывал взглядом гардероб. Перед его внутренним взором возникали её образы в этих одеждах: нежные, родные, желанные. Он не раздумывал над значением последнего слова. В последние месяцы он не просто рассматривал её одежду. Он стоял перед шкафом с деловитым видом, словно подбирал ей наряд, а потом как зачарованный делал полшага вперёд и медленно проводил пальцами по деревянным лакированным плечикам и ткани платьев. Даже не глядя, он мог бы точно сказать, какого платья касается, настолько его пальцы помнили материал и детали наряда. Если Нормы не было дома или она занималась ужином, Норману выпадала возможность извлечь одно из платьев из темноты шкафа и, держа его близко к своему телу, завороженно разгладить складки, провести по швам и вытачкам, а потом позволить себе вдохнуть аромат любимой женщины вперемешку с лавандовым запахом средств от моли, которые Норма держала в шкафу. А потом прижать платье к себе, сминая ткань в тонких ловких пальцах. Самыми лучшими платьями Норману казались те, в которых плечи Нормы были обнажены. Или хотя бы ничего не мешало бы быстрому любованию её ключицами. Ему не нужно было часто или долго смотреть на неё, ведь каждый её образ сохранялся в памяти, словно кадры на фотоплёнке. В своей комнате можно было закрыть глаза и включить в голове проектор. Часто он думал о чëрном узком платье с полностью открытыми плечами, то, в котором она ездила в клуб "Аркан". Тёмная ткань плотно обтягивала её тело, прилегая каждым своим сантиметром. Белая обнажëнная кожа плеч была ещё больше подчëркнута чернотой материала, ещё больше манила и призывала прикоснуться. В своей голове Норман поправлял непослушную прядь её светлых волос, приглаживал их и спускался вниз по шее, по надплечьям, успевая захватить большими пальцами тонкие ключицы, потом непосредственно по плечам, медленно и словно гипнотизирующе. Но гипнотизировал он сам себя, прокручивая этот момент и смакуя его снова и снова, пока не засыпал. В своих фантазиях его руки никогда не опускались ниже её талии и никогда не касались груди. Груди, которая, кстати, была без бюстгальтера, но была скрыта плотным лифом. Самым его любимым платьем, конечно, было белое с узором из голубых цветочков и трав. Не потому, что она часто не надевала под него лифчик, а потому что оно так подходило к её глазам. Именно его он вытащил когда-то из её шкафа впервые и страстно вдохнул его запах. Ещё можно было уловить аромат стирального порошка, но его заглушал аромат её тела, неповторимый и знакомый с детства. Оно пахло мамой, бесконечной нежностью и безграничной любовью. Ткань лифа этого платья была собрана в складочки, но формы мысленно очертить было возможно. В его фантазиях одна лямочка часто невинно сползала с её плеча, но Норма делала вид, что не замечает этого. А он дотрагивался до мягкой ткани лямки, ощущая строчку ниток, и как будто случайно касался обнажённой кожи плеча. И было платье сине-фиолетово-бирюзовое. То, в котором она уходила на ужин к Джорджу домой! То, в котором она стояла ниже него на ступенях их лестницы на второй этаж, пока он бросался упрëками, а потом велел ей оставаться одной и не ходить за ним. Вид с верхних ступеней на её декольте тогда открывался замечательный, но он был слишком поглощëн своими эмоциями. Сейчас в своих фантазиях он смотрел на её одежду, а потом просто стоял очень близко к ней, зажав её между своих рук, лежащих на прохладной деревянной поверхности перил, и чувствовал ногами пышную юбку платья. Она дышала часто и взволнованно, грудь поднималась и опускалась, но была прикрыта платьем, из лифа которого беззастенчиво выглядывал чёрный бюстгальтер. Он не мог объяснить себе, почему он думает об её одежде, да он и не задавался этим вопросом. Он просто наслаждался этими моментами. Вечерние ритуалы. Всё это правильно и неправильно, прекрасно и просто отвратительно. И всё это смешивается в их жизни с каждым дневным объятием, с каждым вечерним поцелуем. Он приходит к порогу её спальни не слышно, точно охотник, вышедший на след. Он знает её вечерние приготовления. Всё это он видел много лет. Но зрелище слишком прекрасно, чтобы пропустить его. Она снимает и складывает серёжки в коробочку. Проводит расчёской по светлым прядям, и локоны выпрямляются. Откладывает расчёску на столик, не замечая в отражении зеркала приоткрытую дверь и неясный силуэт. Она подходит к постели. Она снимает халат, обнажая белые плечи и колени, оставаясь сегодня в чёрной шёлковой сорочке. Тонкие бретели, кружевные вставки. Он стоит за дверью, не дыша, не шевелясь, затаившись. В руке её туба с лосьоном. Звук открываемой пластиковой крышки. Лосьон вытекает в подставленную ладонь, становясь белой лужицей. Она присаживается на край кровати и наносит его на и без того нежную кожу ног снизу вверх. Кожа начинает влажно блестеть, а по комнате распространяется сладковатый аромат миндаля. Норман судорожно, но беззвучно, хватает воздух ртом. Он знает, что сейчас её руки начнут подниматься выше по ногам, размазывая лосьон по голеням, коленям и бёдрам. Внешней и внутренней сторонам бёдер. Она делает это. Одна из бретелек сорочки скользит вниз по коже, хотя куда уж больше оголять эти плечи. Пошатнувшись, Норман опирается на косяк рукой, чтобы не выпасть в комнату. Она делает вид, что не слышала лёгкого хлопка ладони о дерево. Она - не добыча его. Она - его награда. Долгожданная. Вожделённая. И она ждёт, когда ему надоест стоять за дверью, и он войдёт в её спальню. Не отводя взгляд и даже не моргая, подойдёт ближе. Медленно заберёт из её рук тубу с лосьоном. Осторожно, бережно, сантиметр за сантиметров будет наносить лосьон на её кожу, тёплую и нежную, мягкую и манящую. Он знает об этом, потому что чувствует то же. Потому что хочет того же. И однажды сделает это. Искра, буря, температура. Когда болеет Норман, Норма действует чётко и быстро. Градусник, вот это от горла, это от насморка, горячий сладкий чай, градусник давай, так, что у нас тут, ого, но ничего, ничего, чай пей, теперь это, а теперь спи. Нежно целует в лоб, укрывает одеялом. Когда болеет Норма, Норман теряется. Болеет она очень редко, но сильно, и Норман тут же лезет в аптечку, а потом в Гугл. Чайник свистит на кухне как сумасшедший, требуя выключить плиту. Норман высыпает содержимое аптечки на кухонный стол, разноцветные коробочки похожи друг на друга, но интернет помогает. Сухие листочки чая просыпаются мимо заварочного чайничка. Норману не до уборки. Он заваривает чай, внимательно выбирает нужную таблетку, закидывает в чашку сахар и кружок лимона и несёт всё наверх. Мама улыбается и демонстративно заявляет, что не так уж она и больна, может и встать. Норман настроен решительно: садится рядом на постель, укрывает маму одеялом чуть ли не по шею и велит принять лекарство и выпить весь чай. Погода к вечеру портится, низкие тучи закрывают небо, едва ли не цепляясь за крышу дома на холме. Где-то вдали, ближе к центру Уайт-Пай-Бейна, слышны мощные раскаты грома, и сильный ливень обязательно доберется до мотеля. Норман, ответственно подходя к обязанностям менеджера, предупреждает постояльцев о приближающейся непогоде, закрывает офис и спешит по лестницам в дом. У мамы высокая температура. Норман понимает это, только присев рядом, ещё даже не коснувшись её. Он медленно опускает ладонь на её грудь, в ужасе и желании боясь двигаться и боясь остановиться. Это непередаваемое сочетание мягкости и одновременно упругости, и хотя касается он правой груди, но всë равно ощущает биение её сердца. Он давно осознал, что это самая привлекательная часть женского тела, и ему довелось любоваться и трогать Брэдли и Коди, но грудь Нормы была лучше, роднее. Квинтэссенция женственности, первое, чего он коснулся после своего рождения. Нужно было повторить. Норману приходится убрать руку с её тела, чтобы изменить своё расположение на постели. Ладонь чувствует пустоту и холод. Но ненадолго. Боясь оголить грудь и, вместе с тем желая этого больше всего на свете, Норман касается её губами через шёлк. Скользящими движениями он касается её поверхности, а потом пытается взять ртом сосок. Удивительно, но тонкая ткань внезапно становится преградой. Вариантов больше нет, и Норман смещает вырез сорочки в сторону, устраняя препятствие. С первого касания обнажённого соска к Норману приходит неожиданное успокоение: это что-то глубинное, что-то на уровне простых инстинктов, когда ребёнок успокаивается, взяв в рот грудь матери. Так проходит какое-то время, и Норман, не выпуская изо рта своё успокоительное, находится в забытьи, словно мир вокруг перестал существовать, словно мира вокруг никогда и не было: только он и она. А вокруг спокойная мягкая темнота. Сквозь дрëму он слышит, как нежно и настойчиво произносят его имя. Голос мамы - второе из его глубинных воспоминаний, и не откликнуться невозможно. Его не пугает то, что он делал, и, судя по её голосу, её это не пугает тоже. Она шепчет что-то неразборчиво, но Норман всё понимает интуитивно. Он что-то говорит ей про её жар, про её самочувствие, но она кладёт свою лёгкую руку на его бедро. Его губы поднимаются выше, обдавая горячим дыханием её шею, в то время как рука его скользит вниз. Вызывая спазмы и дрожь во всем теле, она проделывает путь по животу Нормы, по тазовой кости, по внутренней стороне бедра, останавливаясь на отметке от утюга. Норма хочет убрать его руку от шрама, от этого тяжёлого воспоминания, от этой уродливой отметки. Она хочет сделать ему замечание за это, но её возмущение затихает в его жарком поцелуе. Норман уверенно держит ладонь на шраме, пока приподнимается на локте второй руки, стараясь не разорвать поцелуй. И когда она перестаёт сопротивляться, его рука оставляет шрам в покое и ползëт по бедру под подол сорочки. - Норман, - слышится в полумраке приглушённый шепот, когда Норман отстраняется от неё, чтобы дать им обоим сделать глоток воздуха. Он пытается понять выражение её лица. Осознаёт ли она, что они делают? Реально ли вообще всё это или очередная галлюцинация? - Я тоже люблю тебя, - пересохшим ртом шепчет он в ответ. Ему помнится всё. Аромат её волос... Тепло её тела... Опущенные ресницы... Покусанные губы... Глубокие стоны. Норман с трудом открывает глаза. Голова раскалывается. Он находится в постели мамы. Кажется, ему снился странный сон. Кажется, у него жар. Мама заходит в спальню в своём тёплом халате и несёт ему горячий чай с травами. - Милый, у тебя температура. - Мам... Мне снился сон... В комнату заглядывает Дилан: - Как вы могли заболеть летом? Что за сон? Норман отводит взгляд: - Просто сон. Норма заботливо поправляет одеяло, и, улыбаясь Норману, отвечает Дилану: - Просто сон, Дилан. - Да как скажете. Шаги Дилана слышны на лестнице и затихают где-то в кухне. Норма кивком головы указывает на столик: - Выпей чаю, Норман. Я принесу тебе лёгкий завтрак минут через 10, а потом спущусь до мотеля. - Можно мне остаться в твоей комнате? - Конечно, милый. Она оборачивается на пороге: - Хороший был сон? - Д-да, прекрасный. - Может, он ещё когда-нибудь приснится. Лучшие дни и лучшие ночи. Этакая попытка рассказать про один из их дней с его и с её стороны вперемешку. Завтрак, улыбки, Прощанье, ступеньки, Работа в мотеле И снова свой дом. Вкусный обед, К чаю печеньки, Мама нарядна И вся в голубом. Блюда продуманы Все накануне, Всё, что он любит, И всё, что полезно. Всё аппетитно, Капают слюни. Цветы на столе. Погода чудесна. Солнце уходит, Вечер спустился, Свет в номерах, На месте все гости. Пора и домой, Офис закрылся, Мама встречает, Тревоги отбросьте. Стирка сегодня, А завтра уборка. Музыку лёгкую. Окна открыть. Список составить, Закончилась хлорка. Время пришло - Пора с Норманом быть. Ужин горячий. Дома уютно. Старые фильмы И мягкий диван. Может быть, танцы? Это так чудно, Сильные руки Ложатся на стан. Ужин весь съеден. Посуда помыта. Дома тепло. Ноутбук и кино. Танцы, объятия, Души открыты, Мама смеётся, Так быть и должно. Вечер приятный, Хотя и короткий. Пора ему в душ. Завтра в мотель. Часики тикают, План очень чёткий: Умыться, помыться, Используя гель. Полночь настала. Мама из ванной. Запах шампуня. В окнах луна. Свет ночников. Такая желанная, Нежная, чистая И не одна. Школа, учёба, Подружки симпатные, Танцы и тусы, Зачем ему это? Люди плохие И неадекватные. Мама прекрасна И полуодета. Что за окном? Снежок иль дожди? Лето, зима, Какое ей дело, Пульс учащëн, Бьётся сердце в груди, Влажная простынь, Горячее тело. Цвета пшеницы Матери локоны. Цвета лазури Сияют глаза. Он весь в любви её Словно бы в коконе, Нежное "мама" Вновь произнеся. Тёмные волосы Снова взлохмачены. Вывески ярче Горят его очи. Снова и снова Страстью охвачены Лучшие дни И лучшие ночи.