Бордовый потолок

— Идём, Феликс очнулся, - Чанбин исказился в лице, пряча глаза. Сейчас он чувствовал большую вину перед Ликсом. Да, они виделись всего три раза. Да, он забылся в собственных ощущениях от долгожданной встречи, совершенно игнорируя проблему Ли. Со готов был сам себя избить, обматерить, поменяться с Феликсом местами. Только, это ничего бы не решило. Медсестра провела Минхо и Чанбина в vip-палату — Со позаботился хотя-бы о комфорте. Как только Хо вошёл, тут же подлетел к младшему. Теперь, раньше солнечные щёки, отдавали серостью, а кофейные глаза больше не отливали звёздами, зефирные губы потускнели. Чанбин, от резкой боли, скрючился, сложившись пополам, а потом сел на корточки, тихо заплакав. Всё это пугало. Такой неживой Феликс делал больно. — Хёны, - голосом, словно галька перекатывается по глотке. — Ничего не говори! Я бы тебя убил сейчас, как минимум, втащил по самое "не балуйся"! Вот только это бесполезно, а ещё тебе и так хреново — выглядишь, как живой труп, - Ли старший злился, чуть ли не крича в лицо младшего, но крепко держа того за руку. А Феликс лишь смотрел на Чанбина, что заметно корчился от сильной болевой истерики, сжимал руки в кулаки так, что белели костяшки, а из глотки вырывались измученные стоны, больше похожие на скулёж раненого животного. — Бинни-хён, - позвал Феликс, в надежде, что тот хотя-бы поднимет на него взгляд ещё раз, но тот резко подорвался и выбежал из палаты. — Ёнбока, - позвал Минхо, привлекая внимание, - я очень хорошо знаю Со, он вернётся и вы поговорите, просто... просто сейчас ему нужно остыть: он зол, ему больно, он чувствует вину. Пойми его. Хо с жалостью смотрел на младшего, тихо роняя слёзы на собственные щёки. — Я впервые вижу, что ты плачешь и поверь, меня это пугает больше того факта, что я чуть не умер, - Ликс округлил глаза. — Я тебе сейчас реально врежу, айщ, мелкий!

***

Чанбин вылетел на улицу пулей. Завернул за угол здания, подальше от лишних зрителей, наконец выплёскивая всё, что копилось внутри. Весь тот страх, что он испытал за любимого человека, всё то чувство вины, то отчаяние... Он просто не мог потерять своего Ли Феликса! Только не тогда, когда его нашёл! Чанбин бил кулаками по кирпичной стене, не жалея сил, крича во всё горло, глотая слёзы. Как он мог расплакаться прямо перед Феликсом? Какая из него поддержка и опора, если он так просто растерял выдержку? Да, проявлять эмоции важно. Это не слабость, это показывает, что ты жив. Но, иногда, стоит скрываться за масками. И, как бы Чанбин ни старался помочь Минхо с раскрытием истинного лица, понимал, что прятаться за масками тоже нужно. Не всегда, но точно тогда, когда кто-то нуждался в сильном человеке. Со тяжело дышал, изредка всхлипывая полной грудью, как обычно бывает после истерики. Он стряхнул с рук кровь, оставляя на белом снеге красные капли. — Так, успокойся, - Бин перевёл дух, - успокойся, Феликс жив, сейчас ему ничего не угрожает. Ты ему нужен, Со Чанбин! Он положил руки на груди, скрещивая, прикрыл глаза и начал похлопывать по два раза по одному плечу, потом по второму и так по очереди, вдыхая воздух через нос, выдыхая ртом. Паника, страх и агрессия поутихли, залегли на дно, будто их и не было. Как, оказывается, хорошо быть психологом...

***

Минхо ушёл, как только убедился в том, что Феликс в безопасности и под наблюдением. Он знал, что бесполезен, ведь уже старался что-то поменять исправить, как-то помочь, но, если человек сам этого не хочет, то и пытаться смысла нет. Всегда во всем должно быть желание, а если оно есть, то дальше появляются цель и стимул менять что-то, менять себя. Чанбин вошёл в палату, пряча кровавые руки в карманы джинс за спиной. — Хён, - Феликс приподнялся в кровати и тут же упал головой обратно на подушку. — Лежи уже, - Бин попытался ухмыльнуться — вышло так себе. — Хён, - снова позвал младший, - извини, - Ли отвёл взгляд в сторону, не в силах больше видеть искажённое лицо старшего, что весь как-то сморщился, будто от боли. — Не извиняйся передо мной. Лучше извинить перед самим собой, Феликс. Подумай, чем ты заслужил этот мазохизм на умервщление? Ты ничего не сделал ужасного, за что стоит наказывать твоё тело. Подумай над тем, как ты живёшь. Я не прошу задуматься об эгоизме, других людях, потому что это твоя жизнь. Только твоя. Просто пойми, что ты делаешь хуже сам себе, - Чанбин смотрел на профиль Ликса, видел, как по серым щекам текут слёзы, как дрожит кадык, как взрагивает маленький носик. — Не плачь, - Со сел рядом, прямо на койку и, совсем забыв о руках, начал вытирать большими пальцами слёзы, разворачивая насильно лицо младшего к себе. — Не жалей себя слезами. Жалей действиями, борись. Ликс слабо взял старшего за запястья, пачкая руки в чужой крови, что всё ещё была свежей. Хоть Бин и помыл руки, из ран так и сочилась алая жидкость. — Х-хён, - голос дрожал, застилавшие слезами глаза округлились, - т-ты... — Не было боксёрский груши, - Со улыбнулся, морща нос. — Тебе можно себя калечит, а мне нельзя. Так не честно! Ты лживая задница! - Феликс надулся, его щёки вновь приобрели оттенок жизни, слабый, но очевидный. — Задница, - повторил Бин, раздосадованный обзывательством. — Да, задница. — Я бы пошутил, но не к месту будет. — А ты пошути. — Я задница, а ты "передница". Мы — предназначены друг для друга, - Чанбин надул щёки, сдерживая смешок. — Не смешно. Это стариковские шутки. И очень тупые подкаты, - Феликс нахмурился и опустил руки старшего. — Это я старик? Спасибо, очень приятно. И мне смешно, - Чанбин высунул язык и скрестил руки на груди, драматично отворачиваясь. — Ну-у, хён, - протянул Ли, дёргая Со за плечо, - не дуйся! Давай, я тебе лучше руки обработаю. Попроси у медсестёр медикаменты. — А ты опыта набрался, я погляжу, - грустный взгляд. Чанбин совсем расстроился. — Да, набрался. А ещё, - Ликс снова дотронулся до запястья Бина, - я очень постараюсь перестать использовать этот опыт. Чанбин понял, о чем говорил Феликс и тут же улыбнулся. — Ладно, так и быть, найду что-нибудь, - он погладил Ёнбока по светлой макушке.

***

— Вот и всё, - Феликс наклеил последний пластырь и одарил Чанбина улыбкой. Его радовало то, что старший не ушёл, что доверил обработать разбитые в мясо руки, что сидит весь такой милый и домашний рядом, что предоставил vip-палату, что он просто наконец-то нашёлся. Сегодняшняя речь Чанбина произвела на Ли огромное впечатление. Впервые ему не тыкали родителями и друзьями, а говорили конкретно о нём. Естественно, он ответит на каждый вопрос, заданный Чанбином, но это произойдёт наедине с самим собой, чтобы разобраться во всем, проанализировать, найти причины, а потом снова придти к Со, чтобы обо всём рассказать, поделиться самым потаённым и найти утешение. — Спасибо, Ликси, - Со потрепал младшего по волосам. — Пожалуйста, хён, - Феликс и правда зацвёл, словно весенний цветок. Его щёки порозовели — их снова поцеловало солнце. Кажется, что яркие лучи сейчас пронзят его щёки прямо из веснушек, а из глаз покажутся розовые бутоны, что вмиг распустятся. — Ликси, - Со загадочно оглядел Ёнбока, - знаешь, я тут пишу песню. Хочешь, прочту тебе кусочек? — Что, правда? - кажется, что розовые бутоны раскрылись. — Правда, - Чанбин улыбнулся. — А про что она? Песня? - Ликс на автомате взял Бина за руку, также, как делал это в детстве. — Она, - Чанбин почесал неловко затылок, а уши покраснели. — Понял-понял. Ты ещё не продумал все детали, - Ли хихикнул, - в детстве ты тоже не дописывал песни до конца. Ты был таким милашкой... — А... А сейчас? Сейчас я уже не милый? - Чанбин смотрел заинтересованно, даже слишком наивно, как ребёнок, цепляющийся за надежду. — А сейчас ты ещё больший милашка, особенно, когда краснеешь, - Ликс сильнее сжал руку Бина. Этот момент был совсем чуть-чуть неловким, при этом очень интимным. Именно тем самым, что остаются только между ними, словно секрет от посторонних. Со ещё сильнее зарумянился и спрятал глаза, уставившись куда-то задумчиво за Феликса. — Прочитай, пожалуйста, - Ли разрывает параллели неловкости и приятного чувства наполненности. Бин недолго роется в телефоне, скроля в заметках искренние строки. Он прочистил горло и совсем тихо начал читать. 《Сердце бешено колотится в груди. Ем сладости, чтобы заглушить горькую боль. Соль от слёз и сладкие карамельки: Сюрреализм и противоречия. Пустота так ощутима, так ощутима... Прости, что заменяю тебя конфетами. Прости, что ищу замену для сердца, которое занято. Тебя нет и только пустота напоминает о прошлом. Мне жаль, что наша песня так и не найдёт конца. Мне жаль, что первый куплет потерпел крушение так рано. Пойми, малыш, я не хотел этого. Я просто больше не могу это терпеть. Сладкие конфеты стали горчить сильнее. Время не лечит, время не лечит... Всё это безумие, от которого я не могу убежать. Теперь, я обязан многим другим. А ты, так и не отстанешь от моего сердца. Ненавижу тебя, ненавижу тебя... Только, люблю намного больше. Злюсь на себя и дурацкие конфеты. Ночь слишком темна, а звёзды режут глаза. Словно конфеты, что горчат на кончике языка. Твои звёздные глаза будут смотреть осуждающе. И мне снова жаль, и мне снова жаль... Желание пить от чувств возрастает, Разрезая космические мысли. Твои розовые губы мне до жути надоели, Потому что напоминают о счастливом времени И о чувствах, от которых я не могу избавится.》 Чанбин закончил и посмотрел на Ликса — он плакал, краснея от того, что сдерживает ком истерики. — Ликси, ты... — Мне тоже было больно. Я тоже пытался заменить тебя конфетами, электронными сигаретами. Чай напоминал мне о твоих глазах также, как ты вспоминаешь мои губы... - Феликс задыхался, выкидывал слёзы из глаз, словно стеклянную росу с лепестков распустившихся роз, - извини меня, прости, что всё понял, я... просто это слишком! Я знаю, что это такое! Знаю, что ты чувствовал, знаю, почему не дописал песню... Чанбин поджал губы, его сердце бешено колотилось в груди, а в глазах уже который раз стояли слёзы. — Обними меня, чёрт тебя дери! - Феликс задёргал Чанбина за рукав свитера, а тому ничего не оставалось, как крепко обхватить руками эмоциональную тонкую розу, что так сильно просила тепла.

***

Снег. Снег. Снег. Как же много снега этой зимой. Давно в Сеуле не было так много сугробов. За городом было только хуже — машина, скрипя шинами, прорезала дорогу сквозь снежные замесы. Чонин сидел на пассажирском сиденье, нервно постукивая пальцами по собственному колену. Загородный дом для отдыха, где родители гостевали летом, был чистым, хоть и безлюдным. Огромный особняк, целая резиденция, отдающая вкусом богатства, власти и приторности. Последнего никогда не было в семье Ян, также эгоцентризма и циничности. Однако, слово "месть" имело место быть. — Господин, - высокий, стройный молодой мужчина с тёмными волосами, уложенными гелем, в костюме от Prada, поклонился низко. С первым впечатлением, можно было сказать, что он модель, но никак не ящейка и никак не самый опасный наёмник Сеула. — Где Ёсан? - безэмоционально, серо, устремляя лисий взгляд на подопечного. — Сейчас будет. Проверяет окрестности. — Понял. Это не так важно. Я говорю тебе, ты передаёшь ему. У меня нет времени. — Конечно, господин, - снова глубокий поклон. — Итак, - Чонин сел в кресло в гостинной, кивнул в кресло напротив, - во-первых, сядь и перестань кланятся — я не отец. Во-вторых, - Пак Сонхва сел напротив, расстёгивая пуговицу пиджака, - всё очень просто. Поступим с этими двумя также, как они с Хан Джисоном. Как говориться, всё гениальное — просто...

***

Как же отлично иметь влиятельного отца. Особенно тогда, когда месть легко достигается. Частный самолёт. Два шприца со снотворным. Пак Сонхва устало трёт лоб: — Блядь, и почему именно я должен этим заниматься? - он тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья под шум лопастей, оглядывая два бессознательных тела. — Потому что ты сам на это подписался. Я и сам жалею, но платят слишком сладко, - ухмыльнулся Кан Ёсан, зачёсывая пальцами блондинистые волосы назад. Сонхва в ответ тоже ухмыльнулся и отпил из стакана воды. — Сколько нам осталось лететь? — Тебя серьёзно сейчас беспокоит именно это? - Ёсан выгнул бровь, - Вот меня больше волнует выбор страны. Почему именно Россия? — Отец Чонина там имеет много связей, значит и молодой господин тоже, - водя тонкими пальцами по стеклу стакана. — Гениальный мальчишка! Давай выпьем за молодого господина, - хищная ухмылка, получающая в ответ зазеркаленную — такую же.

***

— Не забудь снять аксессуары. Качественная работа приветствуется дополнительными поощрениями, - Сонхва указал на обнажённые тела Ёнхуна и Минсока. — Да они ещё и спасибо должны сказать! Здесь холодно, что пиздец! Теперь стало ещё более ясно, почему Россия. Здесь в конце декабря всегда такой мороз? — Хватит чесать языком, Ёсан. Они очнутся плюс-минус через двадцать минут, а нам ещё нужно их положить в эти склепы и засунуть в... это, - Сонхва исказился в лице, выказывая высшую степень отвращения. — Пф, ну ты и неженка. Будто жопы никому не рвал. Да ты и не такую мясорубку устраивал. Вспомни себя лет пять назад. В свои двадцать ты отрезал по маленьким частям кусочки пальцев и скармливал жертвам, а сейчас что? Теряешь хватку, Хва, - улыбка линией белых зубов, Кан качнул головой, складывая все вещи бедолаг в мусорный пакет. — Я на тебе сейчас и продемонстрирую свою хватку, - озлобленно, выплёвывая слова со слюной. — Не на мне, милашка, на этих вот и продемонстрируй, - Ёсан протянул два деревянных страпона. — Тогда смотри, - опасная ухмылка, дикость во взгляде. Пак развернул оба тела лицом в землю. Хоть они и находились в небольшом каменном помещении, больше похожем на американские или французские склепы, всё равно было чертовски холодно. Без лишних чувств и эмоций Пак выполнил приказ. — Окей, забираю слова обратно. Ты всё ещё в строю первых. — Сам затаскивай их в склепы. Не хочу пачкаться их дерьмом и кровью, - Сонхва издал звук "фу" и отошёл. Ёсан принялся перетаскивать, пока ещё тёплые, тела в каменные гробы, где были захоронены останки каких-то явно высокочинных господ. — Крышки не закрывай, а то реально сдохнут. Желаю им удачи не отморозить себе ничего и вообще встать... с тридцати сантиметровым дилдо в жопе далеко не уйдёшь... — Ты всё-же их жалеешь. Не лопни раньше времени. Идём, наша работа окончена. Сонхва смерил Ёсана высокомерным взглядом, однако последовал за ним. — Когда вернёмся в Корею, предлагаю покушать острой курочки или самгёпсаля, - Кан потирал руки в перчатках друг о дружку, согревая. — И соджу. Много соджу. Я устал. — Как скажешь, милашка. Звоню молодому господину...

***

— Они живы? Отлично. Ждите подарочки на Рождество, - Чонин оскалился, открывая широкую улыбку и положил трубку. — Нинни, чего такой радостный? Делись давай, - Минхо плюхнулся рядом с младшим. Они с Джисоном остались и на вторую ночь у Чонина. — Да, так... приятные подарки на Рождество... — Правда? Я рад за тебя, - Ли подарил Яну искреннюю улыбку. — А где Джисон? — Чай заваривает, на кухне. — Поищи пока-что фильм, а я помогу ему, - Чонин встал с кожанного облака и передал пульт от плазмы старшему. Ноги в лисьих тапочках смешно и мило зашаркали по полу. — Джисон-хён, давай помогу, - Чонин встал рядом с Ханом. От неожиданности тот подпрыгнул на месте, чуть не выронив дымящуюся кружку из рук. — Я-я и сам могу, - Джисон отошёл на один шаг от Яна. — Хён. Не нужно меня бояться. Мы друзья и я даю тебе время. Только не тяни с этим, иначе, в Рождество всё узнает не только Минхо, но и все, кто будут с нами, - Чонин всё-же подошёл и похлопал Хана по плечу. — До Рождества?.. - глаза округлились, страх бил по вискам кувалдами. — И, не переживай, если всё-таки не сможешь признаться всё всё узнают. Я от тебя не отвернусь, поверь, мы схожи в своей ... . И, прости меня заранее, но хён слишком дорог мне, а те, кого я люблю, всегда должны знать правду и быть в безопасности. Это моя обязанность, - Чонин резко изменился в лице, вновь приняв весёлое выражение, искренне улыбаясь. Он ещё раз похлопал Джисона по плечу, и, сунув руки в карманы пижамных штанов, что-то напевая под нос, ушёл в сторону гостинной. Джисон так и застыл на месте, не моргая. Из рук выпала кружка с чаем, разбиваясь о пол, разлетаясь осколками также, как и душа Джисона, наполненная страхом. Потерять Минхо для него — потерять себя, смысл жизни, рассудок и всё то последнее хорошее, что в нём осталось.