Бордовый потолок

Жизнь Хан Джисона, как книга, даже как несколько томов. За короткое время "приключений" Джисон нажил себе на целую жизнь вперёд. В его истории были как минимум сотни глав, и, к сожалению, эта книга о жестокости и циничности, алчность и эгоизме, о глупости, мстительности и бесхребетности. Никчёмный мальчик с набором отрицательных характеристик и пустотой вместо сердца. Так может сказать каждый, кто не вдаётся в подробности и оценивает всё на поверхности. А там, где глубже — никому до этого нет дела. Хан Джисон родился с золотой ложкой во рту, всю сознательную жизнь имел, что хотел, всегда добивался того, чего хотел, ступал по головам, поощрял собственную жестокость. Он мог проявлять её к каждому, ведь кто такие эти остальные, когда сам Хан Джисон — великое творение этого мироздания. Высокомерие играло где-то запредельно, теряясь в тёмных тучах. Знаете, что служило чернильной кляксой в каждом томе жизни Хана? Одиночество. У Джисона никогда не было друзей. Ни-ког-да. Только, один "лучший друг" с тринадцати лет — кактус Момо, что стоял на подоконнике. Даже родители не могли быть его друзьями. Они работали, уставали, делали всё, чтобы у Хана была благополучная жизнь без недостатков. Но, они были все равно виноваты в одиночестве Джисона. Это вечные запреты дружбы с "потенциальной опасностью", доходившие до угроз самим "жертвам". Сами мать и отец никогда не стремились быть ментально близки с сыном. А начали они пытаться слишком поздно для того, чтобы спасти. Мало было того, что Джисон одинок, он к этому привык, хотя иногда и чувствовал себя сильно подавлено. Когда его семья обанкротилась, стало ещё тяжелее. Раньше, он мог покупать вещи, чтобы заполнить пустоту одиночества внутри себя, или, создать этими действиями иллюзию. Однако, это работало. Но, сейчас не осталось ничего. Его семья жила в районе Каннам-гу до банкротства, поэтому, гулять было безопасно, всё-таки, самый богатый район в Сеуле — охраняемая территория. Можно было спокойно проветривать мозги, погружаться в себя и вести беседу с собой. Было грустно, но больше раздрожающе то, что осталось жить в этом районе год, потому что действие контракта на пентхаус заканчивалось в следующем году. Но, все ещё было время. В один из тех вечеров, когда хотелось сбежать от приторности ложных заинтересованности и доброжелательности родителей, Джисон шёл ближе к центру района, где и дома были дороже, и выглядели современнее. Обойдя припаркованную на обочине машину, Джисон поплёлся дальше. Он успел оценить внешний вид чёрной глянцевой красавицы. Из машины вышел высокий и стройный молодой человек. На вид ему было около двадцати пяти. Он выглядел привлекательно, ухоженно и опасно. Коньячные глаза блестели из-под двойных век. — Эй, - окликнул Джисона мужчина. — Это вы мне, господин? - Джисон остановился и поклонился. — Поди-ка сюда, - мужчина подозвал Хана рукой к себе, - а ты красивый, - зубы блеснули удовлетворённо. — Спасибо, господин, - Джисон снова поклонился. — Раз ты такой красивый, хочу пригласить тебя к себе в гости. Попьём чай? - мужчина возвышался над Ханом. Думать много и долго не пришлось. Одиночество било в барабаны, создавая в висках музыку боли. Привычка быть в постели с "любым и каждым" сопровождалась уже год и имела место быть и сейчас. Мужчина выглядел отлично, черты лица – притягательными, а тело – пленительным. После той встречи, Джисон узнал о значении эскорта. А после, обзавёлся и постоянными покровителями. Он бы мог быть отличным кисэн, если бы жил он во времена Чосона. Одиночество вытеснялось дорогими подарками и горячей кожей к коже. Он чувствовал себя наполненным, нужным. Теперь всё было так, однако, взростило ещё большую ненависть к родителям, что те, потеряв всё до копейки, вдруг вспомнили о своём долге, о том, что семейные узы — это не только деньги и подарки, не только поверхностные вопросы без ожидания ответа, а ещё что-то более саднящее на сердце — искренняя заинтересованность. Но, теперь самому Джисону это не было нужно. У него были покровители, подарки, деньги, разговоры на высокие темы, окружение, что плавало в богатстве, как рыба в воде. Роскошь и чувство наполненности застилали глаза, чувство одиночества ушло на время. Осталась лишь низменная злость на родителей, что пытались из себя что-то выжимать, играли роли хороших родителей. Сону было мерзко. Он ненавидел их поведение, новые роли актёров, их глупость и новоиспеченную бедность. Он хотел жить отдельно, но у них не было денег и на это. Тогда, он начал копить сам. Не хотел слышать их, видеть тем более. Возненавидел он их, на самом деле, ещё в раннем возрасте, когда понял, что не интересует их, как сын. Как наследник, как возможность хвастаться достижениями — да, но не более. Чего они добились, так это заставили чувствовать себя ничтожно одиноко, барахтаться, как рыба на суше, за-то в золотых цепях. Хан был готов на всё ради дорогой вещи, шёл на самый опрометчивый и неоднозначный шаг раз за разом, забывая о собственной душе, которая с каждым разом становилась лишь чернее, пока совсем не сгнила; превратившись уже в пепел после череды бедственных событий — сгорела даже гниль. В ночь, когда случилось два необратимых и роковых события, Джисон сломался. Он ненавидел родителей, но был уверен, что они просто врежутся в столб, максимум, разобьют себе лбы, но, он никогда не думал о том, что они погибнут. Никогда по-настоящему того не желал. Джисон привык выплёскивать гнев за родителей на беспомощных мальчишках, тех, с кем учился. Он мог бить до полусмерти, чтобы собственные костяшки были в мясо разбиты, зато на место гнева приходил временный покой и некое подобие умиротворения. Почувствовав на себе унижение, то, что было не собственным выбором, а насильно, он ощутил на своей шкуре, что чувствовали те, кого он бил, кого морально насиловал, кого заставлял прыгать в бездну. Вернувшись в школу, он стал тем, кого когда-то избивал сам. Он принимал избиения как карму, считал, что каждая новая рана, что кровоточила, – он заслужил это всё. Он смирился. Не простил себя, нет. Просто решил принять свою судьбу. Джисон ненавидел Бан Чана за то, что тот пытался помочь, что водил к психологам, что усыновил, что привозил еду и познакомил со своей семьёй. Больше всего он ненавидел Кристофера за то, что тот его спас в ту ночь. Джисон так хотел бы умереть тогда. Так хотел этого... Когда появился Ли Минхо в жизни Хан Джисона, младший возродился из пепла, загорев Фениксом. В нем появились надежда на лучшее и маленький кармашек в сердце для счастья. Как же это всё-таки важно — обращать искреннее внимание к близким людям, помогать открывать их положительные черты всё больше и приучать использовать их. Именно этого родителя и не сделали для Джисона. Он был одинок, хотя вокруг так много людей. Он был всего-лишь маленьким ребёнком, что пытался выживать внутренне, ища способы заглушать боль и чувство ненужности. Он справлялся собственными способами, пока сам же себя и не погубил.

***

Влажные волосы лежали небрежно. Раньше светлая макушка выгорела чернотой краски. Джисон сидел на полу, подогнув ногу под себя и писал письмо от руки на белом листе. Кристофер, Мари, Хёнджин и Ви гремели на кухне столовыми приборами, о чем-то споря и складывая посуду по коробкам. Хан остановился и поднял глаза на окно. Там, за стеклом, небо светилось безоблачной пустотой голубого, солнце светило несчадно, а птицы чирикали, оповещая о приходе весны. Последние два месяца выдались ужасно тяжёлым. Была отдушина, что не позволяла биться в конвульсиях от боли. Хотя её злой поток был всё ещё сильным. Друзья были рядом и не позволяли зарыться в самобичевание. Было удивительно, как быстро они приняли всё прошлое Джисона. И, они объяснили почему. Для них прошлое оставалось далеко. Хёнджин тогда сказал: — Не важно, каким ты был раньше, Джисон. Сейчас ты другой, абсолютно. Главное, что ты жалеешь о содеянном, а это говорит о многом. О том, что ты не плохой человек. И я понимаю, почему ты совершал некоторые поступки. Мне очень жаль, что ты был одинок, - Хван обнял Хана и похлопал по спине. Впятером, они пускали слёзы, эмпатично, с болью и пониманием. — Я не хотел, чтобы твоя жизнь сломалась совсем. Ты маленький, сломленный ребёнок в душе, что потерял родителей, что был подвержен физическому насилию. Хоть я и узнал, что ты совершал до гибели семьи, я считал, что ты не должен отбывать наказание за причастие к смерти. Я был уверен, что ты не хотел их убивать. Я был уверен, что ты изменишься в лучшую сторону и отбросишь всё плохое. И я не ошибся. Сам я отличился, совершив аморальный поступок, но я об этом ни капли не сожалею, Джисон, - Бан держал младшего за руку с одной стороны, а Мари с другой. И Джисон чувствовал, что впервые не один. Это было удивительно, как если бы ребёнок впервые увидел бабочку. Джисона выбило из воспоминаний уведомление на телефоне. Он быстро дописал письмо и, отложив ручку, просмотрел уведомление. — Хён! Хён! Нуна! - Хан подскочил с места и, спотыкаясь, забежал на кухню. Четыре пары глаз удивлённо уставились на парня. — Что там у тебя, Сони? - спросил Чан, подходя ближе. — Я поступил, хён! Мари-нуна! Я смог! - Джисон сунул им в руки телефон с открытым письмом, где говорилось:

Уважаемый Хан Джисон, мы рады сообщить Вам об успешном прохождении вступительных экзаменов в Сеульский национальный университет. Ваши результаты составили 88,79 баллов. Поздравляем с поступлением и приглашаем на день открытых дверей 2 марта в 12:00. В этот день Вы сможете выбрать факультет и подать документы.

Со Ингук. Главный председатель приёмной комиссии.

— Джисона, ты такой молодец! - воскликнула Мари и похлопала младшего по плечу. — Сони, ты просто умница! Родители бы гордились тобой! - вторника Ви. — Так держать, боец! - похвалил Хван. Все уставились на Бан Чана, который совсем тихо стоял перед Ханом с опущеной головой и смотрел на экран телефона, что уже погас. — Хён, - тихо позвал Джисон. Бан поднял голову, показав заслезившиеся глаза. Он резко обнял Хана, всхлипнув на ухо. — Я так горжусь тобой, мой ребёнок, - горячо сказал Крис, хлопая младшего ладонью по спине, поджав губы. — Ну, хён, я не твой ребёнок. Чего ты ревешь то? А? - Джисон аж покраснел, надулся и спрятал глаза. — Я просто очень горжусь тобой, Хани, - он снова всхлипнул.

***

— Джисон, просыпайся, приехали, - Чан затормощил младшего по плечу. — М? Уже? А мы точно не опаздываем? - Хан проверил время на наручных часах. — Нет, мы приехали заранее, тебе ещё бумаги заполнять, первый приём же. — Никогда бы не подумал, что придётся уговаривать Чанбина-хёна о помощи в поиске хорошего специалиста, - хмыкнул Хан. Чан потрепал Сона по голове и отстегнул ремень безопасности, глуша двигатель. — Х-хён, - голос дрогнул, а пальцы теребили уже измятый конверт. — Чего такое? Что-то случилось? - Крис внимательно посмотрел на Джисона. — Нет, я... просто... Хён, когда поедешь к Минхо, положи рядом с его вазой письмо, пожалуйста, - Хан протянул измятый конверт. Бан округлил глаза, но забрал, кивнув и поджав губы. — Я передам, не переживай, - тоска блестнула в глазах. — Ну всё, идём, хён! Не хочу пропустить первый приём у психолога Чона.

***

Крис долго мялся. Он не мог даже завести машину и уехать, ведь это письмо, как камень на душе, давил грудную клетку. — Джисон, Минхо, извините, но я должен знать, - пальцы ловко распечатали конверт и развернули белый лист бумаги, исписаный чёрной ручкой: 《Хён... Я не могу улыбаться без тебя. Ты стал тем, кто смог заставить ромашки на зубах расцвести, смог заставить меня искренне чувствать счастье рядом с тобой. Я так скучаю по тебе, кот... Мне не хватает тебя под боком, твоего дыхания и смеха. Я скучаю по тому, как ты меня дразнил и заставлял смущаться. Мне так не хватает тебя. Всего тебя. Без счастья, я становлюсь пустым. Без тебя, я становлюсь стеклянным сосудом, опустошенным и несчастным. Прости меня за то, что заставил разочароваться, за то, что напугал, что не смог уберечь от плачевного конца. Ты был достоин большего, чем я. Моё прошлое было слишком тяжёлой ношей для такого светлого человека, как ты. Именно поэтому я убегал. Я боялся себя, своего прошлого. Извини, я мог заставить думать, что ты виноват в чем-то. Ты — мой дом, который сгорел и оставил только пустоту. Теперь моя душа никогда не найдёт покоя, даже в собственном теле, этой оболочке. Я люблю тебя, моё счастье. Я люблю тебя, мой дом. Я люблю тебя, Минхо.》. Чан задохнулся и покраснел. От того, что прочитал что-то слишком интимное, от того, что придётся передать это письмо, чтобы заставить умершего человека вернуться...

***

Звук настенных часов бил по вискам, в ушах звенело, а глаза не хотели фокусироваться. Шесть сломанных рёбер, открытый перелом двух пальцев на левой руке и сотрясение. Он был без сознания двое суток, а когда очнулся, подскочил и тут же застонал от боли. В глаза точно песку насыпали, болит грудная клетка, но, кажется, за ней, глубже, болит намного сильнее, а страх сковывает тело. Очнуться в одиночестве кажется донельзя правильным. Есть время на размышления. В горле сушит, песок в глазах стал влажным, как берег океана. Он прикрыл глаза, стараясь глубоко не дышать, чтобы не было ещё больнее, чем есть сейчас. — Сыночек! - в палату влетает женщина средних лет, тут же падая на колени рядом с койкой, сжимая здоровую руку в тонких белых пальцах. Она плачет и умоляет о прощении, твердит, что была неправа, что не ценила своего мальчика. — Сын, - следом входит мужчина. Он так и стоит на пороге палаты, краснея от сдерживаемых рыданий, так же прося прощения. А парню нечего ответить. Его разрывает от неоднозначных чувств. Счастье? Удивление? Грусть? Благодарность? Прощение? Любовь? Всё сразу? — Зови медсестру, Мунбёль! Наш сын очнулся! - повышает голос женщина, хватаясь за руку, стискивая пальцы сильнее, будто её сын сейчас исчезнет. — Конечно, Хёна, - мужчина кивает слишком часто, плечи дрожат, и он поспешно удаляется. — Мама? - наконец говорит юноша, - Что я здесь делаю? — Сыночек, ты... - женщина не может договориться, новая порция рыданий рвёт её глотку, слёзы тонкими дорожками нескончаемо стекают по лицу. — Мама, не плачь, прошу тебя, - он вытирает слёзы пальцами, что так сильно стискивала мать, - я совсем не злюсь на вас с папой, - от этих слов и он сам начинает плакать, беззвучно роняя соленую росу на бледные щеки, его губы дрожат. Ему больно. Идиллию прерывает запыхавшийся Бан, что чуть не улетел мимо нужно палаты от разгона, но, ухватившись за косяк, чуть ли не падая, он влетел в палату. — Чан-хён? Что ты здесь делаешь? - глаза распахиваются широко, а солёная жидкость так и стекает по щекам. — Ты очнулся! Я так счастлив, - Чан качает головой, будто и не верит своим глазам, а потом улыбается и шмыгает носом. В палату следом входят врач и две медсестры, а за ними отец. После полного осмотра и каких-то вопросов, врач сообщил: — Возможна временная потеря памяти. Это не точно, нужно провести ещё один осмотр и опрос, чтобы точно убедиться, но, похоже все воспоминания пациента, которые были одним целым, разбились на фрагменты, из-за чего некоторые и вовсе были утеряны. — То есть, он может и не помнить того, что с ним произошло в детстве? - спросила госпожа Хёна. — Именно. Неважен возрастной период, какие-то воспоминания исчезли. При таком сильном ударе ему вообще повезло помнить свои имя, возраст, помнить год. Госпожа, господин, можем мы с вами поговорить у меня в кабинете? - лечащий врач увёл родителей из палаты. — Чан-хён? - юноша поднял свои глаза на старшего. — Как ты себя чувствуешь? - спросил Бан, присаживаясь на кресло рядом с койкой. — Всё болит, в ушах звенит и тошнит, а так вроде всё отлично, - ответил он. — Ты сейчас издеваешься? Хочешь меня в могилу свести? Это у вас с Ханом привычка такая? - Бан усмехнулся и тут же замолчал, испугавшись, проследил за реакцией, которой практически не последовало. — Хён. У меня есть к тебе просьба, - глаза серьёзны, однозначны. — Минхо? — Хён, помнишь, ты мне рассказывал, как спасти человека от личной катастрофы? Ответ: подкинуть новую. — О чем ты, Минхо? - Чан напрягся. — Джисону сейчас больно, он боится, что друзья отвернуться, что жизнь перестанет иметь краски. Он будет считать, что я его спасение, без меня будет чувствовать себя ничтожно. Но, он не знает, что справился со всем самостоятельно. Со всей болью. Я, ты, друзья, таблетки, это все винтики в огромной системе. Но, Джисон не может осознать, что на самом деле, он сам себя спасает, становится сильнее. Я хочу, чтобы он понял это. Без моей помощи. Чтобы он справился с этим дерьмом один. В жизни слишком много страданий, которые люди любят смаковать, любят включать мазохистов. Пусть становится сильнее и смириться с тем, что жизнь не заканчивается на катастрофах. — Так чего ты хочешь именно от меня? - Чан знал ответ, но боялся говорить сам. — Пусть считает, что я умер. Я появлюсь в его жизни тогда, когда он вырастет самостоятельно, когда станет сам для себя сильнее. И уже с такой личностью примет решение. Нужен ли я ему на самом деле или это была иллюзия спасительного круга под названием "любовь"? — А... что на счёт остальных? — Пусть знают о том, что я жив, но у меня и к ним есть просьба — никогда не упоминать меня при Джисоне. — С этим проблем тоже не будет. Я всё сделаю. Но, ты заставляешь меня чувствовать противоречия. А правильно ли это? Хан пережил множество ужасных вещей. И... я боюсь, что твоя смерть для него станет последней каплей... — Или шансом жить новой жизнью, быть сильнее во всех смыслах и найти то счастье, которое можно обрести в гармонии с собой, - улыбка кота сквозь боль и плотно сомкнутые зубы. Некоторые решения даются с особой сложностью... Минхо стискивает между пальцев кулон в виде песочных часов, водит подушечкой указательного пальца по гравировке. ...и именно такие решения, обдуманные и однозначные, чаще всего являются правильным путём.

***

— Держи, - Крис протянул Минхо конверт с письмом от Джисона, - он просил положить в колумбарее рядом с твоим прахом. Минхо принял письмо и распечатал конверт. Глаза его заблестели хрустальными бусинами слез. Он безумно скучал по своему красавчику. — Уже два месяца прошло, Хо, - Бан с надеждой взглянул в кошачьи глаза напротив. — Ещё рано, хён. Он борется. Если я появлюсь, то только все испорчу. Дай ему самостоятельно справится со всем. — Хорошо, - Чан вздохнул, - ты прав. Я просто... не могу иногда смотреть на него. Он сильно скучает по тебе и считает, что виновен в твоей смерти. Это жестоко, Хо. — Я лишь действую от твоих слов, как химическая реакция. Хочешь помочь — дай ещё одну катастрофу, чтобы отвлечь. Спасибо, что спас его снова от суицида. И я знаю, что скорее всего, когда я вновь появлюсь в его жизни, он отвернется от тебя. Но, я верну тебе долг за услугу. Я помогу его расположить к тебе снова. — Ты обязан будешь сделать это. У тебя не будет выбора.