Бордовый потолок

В новой комнате душно, а потолок и вовсе не бордовый. Фонари будто светят над луной, расспыпаясь светом над городом, будто звезды, что редко увидишь в Сеуле. Облачко фруктового дыма всплыло вверх и рассеялось. Джисон повернул голову вбок, разглядывая задумчивого Феликса, чьё лицо не было скрыто тоналкой от веснушек. — Сегодня ты очень много думаешь, Ликс, - медленно, скорее лениво, протянул Джисон и повернулся на бок, складывая руки под ухо. — Думаю над тем, сколько ты будешь себя пожирать и мучить, - Ли повернулся в ответ на бок и нарочно выдохнул пар от электронной сигареты в лицо друга. — Не неси чепухи, никого я не пожираю, тем более, себя, - Хан замахал рукой перед лицом, чтобы дым не лез в глаза, - Я просто думаю о... - он запнулся и сгрёб глаза в кучку, - я... думаю о новом модуле на факультете. Да. Психология — очень интересная вещь! - Хан, как ни в чём не бывало, улыбнулся и сморщил нос. — Не ври хотя бы себе, Джисони, - Ликс фыркнул и потрепал старшего по волосам. - Я то знаю, о ком ты думаешь. Повисло молчание. Джисон закусил губу и начал терзать сухую корочку зубами. — Не могу не думать о нем, Ликси. Просто не могу. Я спокойно занимаюсь своими делами, помогаю Мари на кухне, Чану в кабинете, учусь... Я даже к Крису согласился переехать, надеясь, что потока мыслей, что кидают в мгновение в бездну, станет меньше, но этого не случилось. Неважно, бордовый потолок или белый... я просто не могу не чувствовать, не могу не любить, не могу перестать прокручивать воспоминания. Я лежу здесь, в комнате с белыми потолками, но мысленно я там, где бордовый мазками. Чувства так и не ушли. И это доводит меня до панических атак снова. Потому что мне страшно, потому что больно, - Джисон поджал губы, - Я всё пониманию, ведь учусь на психолога, но, как ни стараюсь, не могу ничего исправить. Возможно, со временем, это сойдёт на нет, однако, прошло уже пол года, а я все так же скучаю, люблю всем сердцем и чувствую вину, - Джисон замолчал и перевернулся обратно на спину, отводя глаза в потолок, надеясь, что слёзы, стоящие в глазах, сейчас уйдут, утекут обратно, будто их и не было. Он часто заморгал, тяжело вздохнув. Феликс сочувствующе смотрел на хёна и понимал, что ничем не может помочь. Он знал самый главный секрет, который мог бы помочь Джисону, облегчить его страдания, но он знал, что эта тайна не его, а значит, что и раскрыться она должна не от его слов. Облачко дыма вновь рассеялось над двумя заснеженными головами, хотя на улице июнь, а в комнате жара. Раздался тихий, почти неуверенный, стук в дверь. — Ребят, мы с Бинни закончили, - Чан приоткрыл дверь и просунул голову в комнату. - Айгу, ну у вас и духота! Воняет пуками и сахарной ватой. Фу! - Крис скривился и показательно замахал руками перед носом. — Не утрируй, хён. А лучше, не дыши, - Феликс нагло вдохнул ещё пара и выпустил его изо рта прямо в лицо старшего, смеясь. — Ах ты паршивец! А ну иди сюда! - Чан и Ликс начали дурачиться. Бан бегал по комнате за Ли  пока второй скакал, как кошка, грациозно и ловко по всем поверхностям в комнате, уворачиваясь от выпадов старшего. Смех и ворчание смешались в одно целое, создавая хаос и сплошной шум, что заставил Джисона скорчится на кровати в позе эмбриона и почти что стонать в подушку от боли в висках. — Хватит! Замолчите! - вскрикнул Хан, резко вставая на кровати. Хаос прекратился так же резко, как и начался. Крис и Феликс переглянулись, а потом непонимающе уставились на Джисона, что учащённо и громко дышал. Меж его бровей залегла морщинка, а рот был приоткрыт. — А-э, - протянул Бан, - так, - он почесал затылок, - не хотите послушать наш трек? — Идёмте, - ответил Хан, так и не изменившись в лице. Феликс и Крис вновь переглаянулись, старший пожал плечами и первым двинулся за Ханом.

***

Тревожный сон вновь пробрался в разум. Джисон видел один и тот же сон, как бежит по снегу за машиной, за Минхо. Лёгкие жжёт от морозного воздуха, ноги болят от частого движения, снег хлопьями летит в лицо и попадает рандомно то в нос, то в глаза. Он бежит за звездой, что сейчас вот-вот снова разобьётся, снова озарится вспышкой и наконец взорвётся. Так и происходит. Машина взрывается. Чьи-то крепкие руки хватают за плечи и оба, Чан и Джисон, падают на снег. Горло дерёт от крика, такого, что рвутся ушные перепонки. Этот крик рвёт и душу, сердце становится камнем, что разбивается вдребезги, а солёные слезы льются из глаз даже сквозь сон. Картинка меняется. Впервые. Новая локация, где слишком темно. Закуток района Каннам-гу. Те самые привычные подворотни, в которых Джисон мог остаться наедине с собой. И он действительно один, совершенно. Рядом нет ни души. Только он, сидящий на асфальте, прислонившись к шершавой поверхности кирпичной стены. В его руках спичка, что горит: он смотрит на огонь, на это пламя, что пожирает древесину, превращая её в уголь, а после и в пепел. Так чувствует его сердце, – оно, как эта спичка, – сгорает и умирает с каждым днем. Ещё немного и не останется ничего. Огонь уже почти коснулся пальцев, он чувствует это обжигающее тепло, но не стремится бросать, чтобы остудить кожу, нет. Он ждёт, когда пламя коснётся всего его, чтобы просто дать самому себе сгореть, перестать чувствовать эту щемящую боль, эту агонию. Пламени до кожи меньше миллиметра, Джисон жмурит глаза, таит дыхание, а слеза стекает по щеке. Он готов сгореть, но этого не происходит, а огонь больше не жжёт. Джисон открывает глаза. Первое, что он видит — это кроссовки, выше накаченные бёдра в чёрных джинсах-скини, торс в привычной рубашке цвета неба. Джисон подрывается с места — напротив стоит Минхо. Он выглядит так реалистично, что Хан ощущает его аромат. Этот родной запах цитрусовых, который заставляет сердце болезненно сжиматься вновь. — Красавчик, - говорит Ли, улыбаясь, - не плачь, прошу, - Хан чувствует пальцы на своих щеках, то, как солёная жидкость стирается. — Ми-минхо, - он не может поверить в реальность происходящего, не хочет просыпаться, чтобы не потерять этот образ, - не отпускай меня, умоляю, - он цепляется за ворот рубашки, - не бросай меня, вернись, очень тебя прошу, молю, пожалуйста, Минхо, пожалуйста, кот... Новая волна истерики, сильное чувство тоски по родному человеку. — Спи, мой милый красавчик, спи и не плачь, - руки с лица исчезают, а Хан кричит, снова кричит, плачет, зовёт, чтобы его любовь вернулась. Руки, снова руки, что пытаются вытащить Джисона. Он открывает глаза и задыхается, ища взглядом Минхо в реальности, что ударила резко. Но, он видит только Чана в темноте спальни, который крепко сжимает хрупкие дрожащие плечи напротив. — Хён, - стонет Хан, - я видел его... он... он был... Минхо, он был здесь, - его грудь рвётся от чувств, от потерянной надежды. Снова эта боль. Её слишком много — невозможно больше терпеть. Джисон сворачивается комочком, сжимается до атома, кладя голову на колени старшего, пока тот гладит плечи и чёрную макушку. — Хён, я даже чувствовал его аромат, его природный запах тела, - успокоившись, Джисон, не моргая, смотрел в одну точку, пока ладонь старшего гладила тёмные густые волосы, - меня это уже пугает. Чан тяжело вздохнул, отводя виноватый и печальный взгляд в сторону, куда-то в самый тёмный угол комнаты. — Я вижу его в толпе, на остановке, в парке, где мы впервые встретились, даже в институте, хён, - Джисон повернул голову, устремив глаза вверх, на Криса. — Джисон, думаю, что, - Чан так и не договорил, просто вздохнул и покачал головой. Ему бы так хотелось рассказать Джисону, что Минхо жив, что он сейчас слишком близко... — Я чувствую ночью его тёплые сухие ладони на своём лице, чувствую, как он вытирает мои слезы. Один раз я даже почувствовал его дыхание на своих губах, а потом поцелуй — он был совсем невесомым, но таким реалистичным... Джисон всхлипнул, а на слизистой снова скопилось пара слезинок. Морская солёная жидкость, что готова была разорвать штиль, создавая шторм. Бан просто молчал, поджав губы и крепко стискивая зубы почти до скрипа, чтобы точно ничего не сказать. — Иди, хён, - через какое-то время говорит Хан, - Мари ждёт тебя, наверное. Он встаёт с колен старшего и скрещивает ноги, кладя на колени подбородок. Чан неуверенно поднимается с места, уже у двери, он оглядывается и смотрит на Джисона грустными глазами, а после выходит, так и не сказав самого главного. Дверь закрывается, в комнате теперь не остаётся ни единого источника света. Хан сидит в темноте, что режет глаза. Он дышит часто, до неприятных ощущений в лёгких и горле. Неужели он и правда заслуживает столько страданий?

***

— Чан-хён, - тёплая сухая рука на запястье с браслетом. — Минхо, пойдём-ка поговорим, - злость во взгляде наравне с отчаянием. — Подожди, нужно Мари сказать, что мы идём в кабинет. Вдруг, Джисон захочет поговорить с тобой? - Хо глупо моргает. — Не сейчас. Мужчины заходят в кабинет, Чан запирает дверь на ключ и безжизненно падает на кресло. — Что такое? - Ли хмурится и садится на коричневый кожаный диван, укладывая ногу на ногу. — Минхо, - Крис вздыхает и пронзительно смотрит в кошачьи глаза напротив, - ты должен воскреснуть. Я так больше не могу. Мы так больше не можем. Все мы, Минхо. — Чан. Нет. Осталось совсем немного. Прошу. — Минхо, он чувствует всё, когда ты приходишь, он видит тебя в толпе, думает, что ты — его больное воображение. Он потерян, потому что не понимает, что реальность, а что нет. Но, ты и есть реальность. Либо вообще не подходи к нему, либо воскресни. Я не могу тебе больше позволять исживать его, не могу больше смотреть на его вспыхивающий взгляд, который тотчас мрачнеет от понимания, что твой мираж — лишь выдумка. Ему итак больно, а ты делаешь все только ещё хуже. Не усугубляй ситуацию. Я сам виноват, что разрешил тебе быть рядом, - Чан потёр руками лицо. Как же он устал. От всего. Кажется, Бана выжали, как лимон, даже корку высушили и потёрли на цедру. — Хён, пожалуйста, дай ему ещё времени, - Минхо поджал губы, - Хорошо, я больше не появлюсь рядом с ним, только прошу, не говори пока что ничего, - блестящие глаза цвета тёмного дерева, с призрачной надеждой на понимание. — Ладно. Делай, что хочешь, только не приближайся к нему. Я сам тебе скажу, когда он будет готов. *** — Почему вы не можете делать работу на все сто процентов!? За что вам мой отец платит!? Пак Сонхва! Ты! Почему не проследил!? И что, черт, сука, вас дери, делает Кан Ёсан!? - Чонин краснел, багровел, злился. Его сердце болело и тосковало. Одна глупость на эмоциях разрушила всё, что было для него важной частью жизни. Минхо. Его больше нет. Феликс. Больше не разговаривает, отводит взгляд, если видит его на улице. Танцы, студия — всё это перестало иметь хоть какой-то смысл. — Молодой господин Ян, извините, мы всё исправим, - Пак Сонхва склонил голову. — Да какой в этом смысл? - Чонин упал на кровать, пряча лицо в ладонях. — Мы можем отвезди их на Као. Будут выживать, - предложил Ёсан. — Необитаемый остров? - спросил Пак, вздёрнув графичную бровь. — В этом больше нет смысла. Пусть живут дома, в Сеуле. С них хватит, - Чонин встаёт с кровати и садится теперь за стол, чтобы продолжить заниматься. — Господин? — Вы свободны. Доброго вечера, господа, - Ян махнул рукой, так и уставившись в тетрадь стеклянным взглядом. Последние шесть месяцев он не видел никого из компании друзей. Лишь Феликса пару раз на улице и в торговом центре вместе с Чанбином. Но, тот просто отводил взгляд, меняясь в выражении лица. Минхо умер. Чонин так старался защитить хёна, что сам же его и убил. Иногда лучше не лезть не в своё дело, чтобы не обернуть все старания против себя же. Ян разочаровался в самом себе. Чувствовал вину, знал, что это его рук дело. Он бы так хотел сейчас извиниться перед хёном, перед Джисоном... — Господин, - горничная постучался в спальню, не открывая двери, - к вам пришли. Друг. — Какой друг!? - Чонин вскочил на ноги. Неужели это Феликс? Ян чувствовал противоречия. Чувство вины и счастье смешались в глубине души. Он рванул вниз, в гостиную, остолбенев перед человеком, что стоял к нему спиной. Его сердце  часто билось, а в горле застрял крик, но он лишь немо открыл рот. — Нинни, - мужчина развернулся к младшему, - рад тебя видеть. — Ми-мин... хён, - Чонин заплакал, подбежал к старшему и крепко сжал в объятиях. — Рад, что я жив? - хмыкнул Минхо. — Хён! Хён, идём. Садись, - Ян потянул Ли за собой, усадил на диван-облако. — Почему ты жив, хён? Почему не объявился раньше? Я так скучала по тебе! Хён, ты такой красивый! Как ты? Где ты был? Почему?.. - Чонин опять разразился слезами. — Нинни, - Минхо крепко сжал кисти рук младшего, - не плачь, - жестоко и однозначно. — Что? — Ты не смеешь плакать, слышишь? - сжимая костяшки до боли. — Х-хён? - испуганный маленький лисёнок сейчас сидел перед старшим, но никак не один из самых жестоких стратегов мира. — Я расскажу тебе всё. И после, ты пойдёшь к Джисону и будешь извиняется, пока тот тебя не простит. То, что ты тогда сделал — было жестоко. Нельзя! Ни в коем случае нельзя раскрывать чужие тайны. Ты и сам знал, что Хан мне все расскажет. Тогда, когда посчитает нужным, Чонин, - стальной звон в голосе и хмурое красивое лицо. Чонин весь сжался, принимая боль в пальцах от старшего, как наказание. — Извини меня, хён, - Ян сполз на пол, моля о прощении, - я сделаю всё, что ты скажешь. Я очень хочу, чтобы всё стало, как раньше. Пожалуйста, молю, прости меня, хён. — Я простил, Чонин. Поэтому я здесь. Думаю, что и Джисон тебя простил, однако, ты все равно должен перед ним извинится. Как раньше?.. Мне для этого нужно время, потому что больше я не могу тебе доверять, Чонин. — Я понимаю, хён. Я сделаю всё, чтобы вернуть себе твоё доверие. Извини меня. Извини. — Хватит, Чонин. Я же сказал, что простил тебя. — Тогда расскажи, что с тобой было. Как ты теперь живёшь? Где был всё это время? — Все эти пол года был у родителей. Когда я попал в аварию, они сильно испугались, приехали. Мы помирились, я вернулся в родимый дом. — Я так рад за тебя, хён, - Чонин положил голову на колени старшего, обнимая икры, потираясь щекой о ткань джинсов. — Я сам рад этому, Чонин.

***

Когда долго ждёшь от родителей искренности, то можешь простить им всё. Со временем и правда прощается всё, раненое сердце заживает, рубцы затягиваются. Так случилось у Ли Минхо. Злоба на родителей осталась, но обиды простыл и след. Когда он покинул родимый дом в подростковом возрасте, сильное чувство обиды таилось в нем. Он считал, что мать и отец поступили аморально, жестоко, ведь, как можно отказаться от собственного сына из-за ориентации? Этого ему было не понять. Лишь с возрастом, как своим, так и со старостью родителей, Хо понял, что держать обиду — по-детски глупо. Но, всё ещё тот самый ребёнок, что сидел глубоко внутри, кричал о злости от недопонимания. Как родные люди могли отпустить, по факту, ребенка в свободное плаванье? Мама и папа начали сожалеть о содеянном только через время, когда поняли, что родный сын становится чужаком. Именно тогда они начали предпринимать попытки сблизиться вновь, но вот только теперь самому Минхо это не было нужно. Он повзрослел слишком рано, слишком рано начал жить самостоятельно, многому научился. И лишь маленький ребёнок, что сидел глубоко внутри, спрятанный под копотью и пеплом, оставался жить в душе, надеясь на искренние поддержку, любовь и внимание родителей, чувствовал злость, то, насколько мама с папой были далеки. В этом с Джисоном они были очень похожи. Одиночество пожирало и Ли. Почему в мире так много одиноких людей? Так было всегда или пришло с наступлением двадцать первого века? В чем проблема? Может, люди стали более скрытными? Или просто разучились коммуницировать в обществе? А, может, просто поняли, что довериться можно лишь некоторым? Ни Минхо, ни Джисон не знали ответов на эти вопросы. Когда Минхо увидел родителей спустя долгое время последнего личного общения, он просто не смог больше злиться, словно его сломали. Он быстро принял приглашение родителей снова жить вместе. Оно и понятно: каждый из членов семьи хотел наверстать упущенное время. Приехать в родительский дом спустя больше пяти лет было странным по ощущениям, и, щемящим сердце. Он, как истинный кот, прошёлся по всем комнатам, собирая воспоминания из детства воедино. Отец бережно помогал, ещё не восстановившемуся Минхо, передвигаться по дому. А когда мама приготовила на ужин любимый Минхо кибимпаб, он пришёлся в восторге. Когда они всей семьёй сидели за столом, Ли еле сдерживал слезы от счастья быть вместе с родными людьми. И всё шло хорошо: Минхо восстанавливался, проводил вечера с родителями, помогал маме в саду с растениями, продолжал работать у Чана и Мари дистанционно. Так прошёл месяц его восстановления. Когда бинты и пластыри были сняты, открылись невидимые раны. Минхо думал о том, что случилось в Рождественский вечер, о том, как Чонин предал Джисона, о том, что многого не знал о любви всей своей жизни. В один из февральских вечеров Чан пришёл в гости по приглашению, тогда они разговорились: 《 — Ты знал о всех старых поступках Джисона, так ведь? - спросил Ли. — Да, Хо, знал. Скажу больше, я прикрыл Сони перед полицией, - Бан прикусил губу, опасливо смотря на Минхо. — Я бы сделал так же, будь на твоём месте. Джисон молод, пережил много дерьма в жизни. Я понимаю его чувства об одиночестве. Каждый справляется с этим, как может. Не мне судить его. В конце концов, каждого преступника можно простить, понять — почему. Просто не каждому дано это. Большинство людей просто судят, не заглядывая в суть. Я много думал обо всем, что рассказал Чонин про Хана. И главное, что я вынес — это то, что мне искренне жаль его. Не сам он стал таким. Таким его сделали люди, социум. А он, - Хо вздохнул, - просто решил, что выход из этого личного кошмара — жестокость. — Я посчитал, что он изменится, - поддержал Крис, - видел, что он уже изменился. Ему было больно, он чувствовал вину. Этого достаточно для человека, который умеет чувствовать, который может сопереживать. Это значит, что он не прогнил, просто совершил ошибку. Да, ужасную, жесочайшую, но ту, на которой смог чему-то научится и стать отчасти сильнее.》. В тот вечер Минхо выпросил у Криса быть поблизости Джисона. В первую очередь, он сильно скучал, но понимание того, что чувства Джисона могут быть лишь фальшью, иллюзией, дымкой, заставляло двигаться вперёд и дать ему шанс развиваться самостоятельно, расти без помощи, чтобы в конце их отношения не потерпели крах. Почти каждый вечер Минхо приходил к спящему Джисону, почти каждый день он наблюдал за тем, как Хан садится на автобусной остановке, чтобы доехать до университета. Он мог только наблюдать и, иногда, гладить пальцами лицо, вытирать слезы со спящего мальчика. Но, один раз, он не смог удержаться. Джисон сильно плакал во сне, звал Минхо и умолял, чтобы тот его никогда на бросал. Они плакали оба. И Минхо решился поцеловать Джисона. Он совсем невесомо коснулся солёных губ, но этого хватило, чтобы понять одну вещь: он невероятно сильно любит Джисона. Минхо был бы счастлив, если Джисон смог жить дальше без него, был бы рад даже тому, если бы у младшего появилась пара. Ведь главное для него — чтобы его красавчик был счастлив. И Минхо был готов идти на жертвы собственным сердцем.

***

— Сейчас я открыл собственную школу танцев, Нинни, - Минхо расплылся в улыбке, - приходи, я буду рад видеть тебя. Чонин чуть не запищал от счастья: — Хён, я так счастлив, что ты жив! И, что ты открыл собственную школу! Ты так об этом мечтал! — Я тоже счастлив, мелкий, - снова кошачья, рвущая на части душу, улыбка. — Ты не представляешь, как я скучал по тебе, хён, - Чонин обнял руку старшего. - Спасибо, что ты выжил...