Гори оно все синим пламенем

      Олежа умел быть тихим, не издавая ни звука при дыхании или ходьбе. Он мягкой поступью шел сзади жертвы, пока та даже не задумывалась, что далеко не одна в темноте ночи. Так и парень, Олежин ровесник, сейчас шел по заснеженной тропинке, виляя из стороны в сторону под влиянием алкоголя, и даже не подозревал, что позади кто-то есть. Вплоть до того момента, как Олежа ткнул его пальцем в спину и сразу, не дав обернуться, задом прижал к себе, чуть сжимая чужое горло в сгибе локтя. — Только пискни, — прошептал Олежа на ухо моментом протрезвевшему парню, немного сильнее прижимая его к себе и нащупывая телефон в чужом кармане — Сейчас ты, как хороший мальчик, со мной за ручку пойдешь к машине и тогда, возможно, я не буду делать больно. — Ты мне угрожаешь или домогаешься? — спросил парень, стараясь скрыть свой животный страх, и взглядом проследил за тем, как его телефон летит в снег — Ты ведь у меня не первый.       Олежа лишь сильнее стиснул рукой чужое горло, показывая, что не настроен на диалог, и, достав из кармана раскладной нож, легко ткнул им в спину парня. Тот послушно пошел туда, куда указывал ему Душнов, дрожа всем телом и едва не плача от страха лишиться собственной жизни. Дойдя до ничем не примечательной машины, Олежа усадил нового знакомого на заднее сидение, подмигнув сидящему на переднем Жене. Последний был безумно счастлив побывать на деле, а не сидеть и накрапывать информацию на жертв, что Олежа невольно и сам улыбался этим искрам в будто детских голубых глазах. — Нужно быстро отчитаться, что мы едем, можешь надеть на него наручники или, не знаю, ножичком аккуратно потыкать, — Олежа пожал плечами, обращаясь к Жене — Развлекайтесь.       Получив в ответ энергичный кивок, Олежа захлопнул дверь и отвернулся, доставая старый телефон, который выбросит сразу после отправки сообщения. Осторожностью он никогда не пренебрегал, поэтому, возможно, и не сидел еще за решеткой, рисуя палочки на стене. Пальцы мелко дрожали, не совсем попадая по кнопкам, но Олежа внимания на это не обращал. Все-таки тяжело привыкнуть убивать людей, это ведь не тоже самое, что и отучиться грызть ногти или менять режим дня. Олежа только-только хотел отключить телефон, когда в машине послышался шум. Он не успел даже обернуться, когда раскрывшаяся дверь больно ударила по спине, наверняка оставив не слабый синяк. Лезвие ножа скользнули по плечу, прорезая куртку и лишь немного царапнув кожу, но Олежа был сосредоточен лишь на стремительно убегающем мужчине. Секунда, и пистолет уже ложиться в ладонь, выстрела почти не слышно, а вот крик боли, казалось, разлетался на тысячи километров. Сердце вдруг забилось быстро-быстро, а кровь начала неприятно шуметь в ушах, но Олежа твердым шагом шел к жертве. Душа вдруг пошла рябью, захлебываясь под кроваво-красным дождем чистой злости, плавно перерастающую в яркую ярость. Боль в спине лишь подливала бензина в этот огонь, распаляя его все сильнее и сильнее. — Не подходи ко мне, я ничего не сделал! — кричал в отчаянии парень, хватаясь руками за бедро, из которого сочилась кровь после выстрела — Прошу тебя, я тебе денег дам, все, что захочешь! — Заткнись, — Олежа присел на корточки и, схватив парня за волосы, ткнул его лицом в снег, проламывая тонкую ледяную корку — Позже я зачитаю тебе, мудаку, список твоих грехов. И за каждый пункт я буду дрелью сверлить в тебе по одному отверстию, в которые потом буду засовывать горящие спички.       Олежа вновь дернул парня за волосы, поднимая над снегом его голову. Под глазом краснела маленькая царапина, а горячие слезы смешивались с холодным снегом, а Олежа просто ожидал то, как будет мучиться со спиной уже через несколько часов. Одним движением поставив парня на ноги, он буквально потащил его обратно к машине и забросил туда, откуда он сбежал. Злость, только-только начавшая угасать, разгорелась с новой силой, когда на глаза попался Женин виноватый взгляд. Сев за руль, Олежа лишь глубоко вздохнул и завел мотор, стараясь сохранять остатки самообладания. — Я слушаю, — спокойно проговорил Олежа, трогаясь с места и полностью игнорируя рыдания позади — Как так вышло? — Я не смог найти наручники и просто перегнулся через сиденье с ножом в руке, — тихо заговорил Женя, прижимая к носу платок, почти пропитанный кровью — А он ударил меня головой, вырвал нож и сбежал. Прости. — Потом поговорим, — отрезал Душнов, кусая губы под маской — Нос не сломал? — Не думаю, — Женя замолчал на секунду, прислушиваясь к ощущениям, а потом кивнул сам себе — Нет, не сломал. Просто разбил.       Остаток пути прошел в молчании, лишь парень на заднем сиденье плакал и периодически умолял отпустить. И это раздражало Олежу все сильнее и сильнее, но он терпел, копил в себе этот порох, уже предвкушая тот сладкий привкус на самом кончике языка, что оставляет после себя запах крови и спичек. На счет дрели он, конечно, перегнул, но сейчас серьезно задумался над этим. И эти мысли густой грязью лились на душу, гася собой оставшиеся огоньки. С такой жизнью Олежа, один из немногих, умудрялся сохранять детскую наивность и все еще сохранил способность к искреннему смеху, что многих удивляло. Но вечные ночные кошмары и головные боли были своеобразной платой за это.       Путь к нужному месту оказался короче, чем ожидалось, чему Олежа был несказанно рад. Это был заброшенный поселок, место-призрак, в которое боятся соваться даже безбашенные подростки. А для Олежи старая церковь стала едва не вторым домом. Не заботясь о том, хорошо ли он припарковался, Олежа остановил машину и одновременно с Женей вышел на улицу, лишь на секунду отвлекшись, чтобы взглянуть на звездное небо. Когда он обернулся, Женя уже вытащил из машины заплаканного парня, заломив ему руку. — Олежа, прости меня, я просто отвлекся, — Женя подошел к Душнову, виновато потупив взгляд, и передал ему дрожащего парня — Я буду внимательнее. — Не будешь, блять, — Олежа явно переставал сдерживать в себе огонь и уже начинал плеваться громким дымом — Ты теоретик, Женя, твоя способность - собирать информацию и придумывать планы, а не ездить на дела, понял меня? А если бы он тебя так в нос ножом ткнул, а не лбом? Ты мог серьезно пострадать! — Олежа, не кричи на парня, — послышался голос Антона, когда Душнов уже подходил к подвалу — Вы в порядке?       Ответом Олежи стал лишь высоко поднятый средний палец и громкий хлопок двери в подвал, на что Антон лишь беззлобно закатил глаза, проводив едва не плачущего Женю к Феде - парню, что выполнял роль врача, почти не выпуская из рук аптечку. Что касалось Олежи, он сполна отыгрался на своей жертве, пусть дрели у него не нашлось. Около трех часов он, игнорируя боль в спине, уродовал тело парня, не давая ему отключиться. Заказчиком этого человека стала бывшая девушка, которая долго терпела издевательства и побои с его стороны и в итоге осталась инвалидом. На суде он удачно откупился, и сейчас Олежа сделал с ним почти то же самое, что он сделал со своей бывшей девушкой. — В этом мире нет справедливости, он давно погряз в коррупции. Люди теряют надежду, а мы просто ее возвращаем. Бога тоже нет, а если Он и есть, то Он решил, что мы достаточно самостоятельные и перестал присматривать за нами. Позволил нам выполнять некоторую Его работу. Сейчас я - твоя Божья кара.       Эту фразу Олежа услышал, когда впервые наблюдал за тем, как его уже бывший коллега пытает одного мужчину. И он ее запомнил, и теперь произносит ее каждый раз перед тем, как нанести финальный удар, прекращая все мучения жертвы. Он вышел из подвала, его плечи дрожали, но движения пальцев были спокойными и твердыми. Утерев с лица капли чужой крови, Олежа вздохнул, сняв маску, и почувствовал уже родной ком в горле. Так было всегда, замкнутый круг "злость-пытки-триумф-самоедство". И Антон это знал. Каждый раз, пытаясь поговорить, он получал лишь раздраженные взгляд голубых глаз и едкие слова, не задевающие за душу.       На работу Олежа не ходил около двух дней, сославшись на травму, и не обманул. Он просто не мог ходить и спал только на животе, а причиной этому стал длинный синяк едва не на всю спину. На третий день своего существования он принял неприятный желто-зеленый оттенок и все еще ужасно болел, пусть Олежа уже и мог передвигаться, не жмурясь и ойкая от боли при каждом шаге. Антон переживал, Оля тоже заваливала вопросами о самочувствии, все норовила отвести брата к врачу, чтобы тот проверил наличие более серьезных внутренних ранений. Но Олежа лишь отмахивался, говоря с улыбкой, что скоро все само пройдет, нужно только немного отлежаться и не напрягаться. И это на самом деле работало, своеобразное народное свойство.       Сегодня был последний день перед тем, как Олежа должен будет выйти на работу, и именно этот день он решил посвятить долгому и крепкому сну, даже снотворное подготовил. И вот, одна таблетка уже лежит в его ладони, готовясь лечь на шершавый язык, когда на тумбочке начинает гулко вибрировать телефон, заставляя раздраженно прикрыть уставшие глаза. Обезболивающее и плохой сон из-за боли в спине делали из Олежи легкое подобие овоща. Вздохнув в попытке унять колючие слова и спрятать их под языком, Олежа подхватил мобильный и взглянул на имя сестры, что отображал экран. Разве он не предупреждал девушку, что сегодня не собирается коммуницировать с кем-то? — Тебе повезло, что я люблю тебя, — произнес Олежа в трубку вместо приветствия и отложил таблетку на тумбочку — Это что-то срочное? — Да, — голос сестры был веселым и громким, и Олежа готов был поклясться, что она находилась под градусом — Я тут подружилась кое с кем, на улице холодно, а к нему пойти не получается. Мне в общагу чужих вообще проводить нельзя. — И что ты хочешь этим сказать? — Олежа чуть прищурился от громкого звука на фоне и сжал пальцами переносицу — Я хотел поспать, да и у меня даже поесть нечего. — Мы не голодные, — защебетала девушка — И мы будем тихо-тихо, как мышки, правда! Просто посидим немного и разойдемся, а ты поспишь спокойно.       Бросив тихо "Ладно, приходите", Олежа отбросил телефон на кровать и встал на ноги, проходя на кухню. Он просто не мог впустить гостя к себе в дом, если у него не будет хоть чего-то перекусить. Душнов всю жизнь был таким: дай только о ком-то позаботиться, накормить, просто вести себя как добрая мамочка. Быстро скользнув взглядом по содержимому холодильника, он просто достал из его недр сыр и томатную пасту. Незваные гости явно обойдутся спагетти, а не понравится - их проблемы, останутся голодными. Ближе к концу готовки, когда Олежа обжаривал спагетти с сыром и томатной пастой, место под лопатками, куда и пришелся основной удар, вновь заныло. Душнов был вынужден иногда просто замирать, словно каменная статуя, чтобы перетерпеть острое ощущение. — Привет, — через силу улыбнулся Олежа, не оборачиваясь, когда позади послышались чужие шаги — Можете хозяйничать тут, я сделал перекусить на скорую руку. Только потише, я ужасно хочу спать.       Комната наполнилась свежим запахом снега, и Олежа вдохнул полной грудью, выключая газ на конфорке. Он вновь натянул на лицо улыбку, чувствуя, как зимний воздух, пришедший с гостями, немного расслабляет, и уже готов был обернуться, когда кто-то ударил его широкой ладонью между лопаток в дружеском жесте. Олежа вздрогнул от неприятных ощущений и схватился за пальцами за столешницу, задержав дыхание и сократив мышцы гортани. Захотелось вдруг взглянуть в глаза этого наглого парня, лишенного малейшего стеснения перед абсолютно незнакомым человеком. Но, резко обернувшись, Олежа взглядом врезался в зеленые глаза, неестественно блестящие от выпитого алкоголя. Почему-то он не спешил отстраниться или оттолкнуть Диму, а совсем наоборот, лишь внимательнее вглядывался в изумрудную радужку чужих глаз, отмечая карие вкрапления, словно кто-то капнул гуашью. Они располагались пусть и хаотично, но Олежа упрямо увидел полумесяц в этих трех пятнышках. Судя по тому, что Оля еще не выбросила ни одной шутки, а Дима только отстранился, выходя из чужого личного пространства, прошло лишь несколько секунд. — Так я не прогадал с длинными макаронами, — усмехнулся Олежа, пожимая протянутую ему ладонь — Питайтесь, а я спать. — Да ну подожди, ну, — затараторил, словно ребенок, Дима, и Олежа, который уже почти был у выхода из кухни, плавно замер — Отец интересуется, почему ты не на работе. — Травма, — Олежа слабо пожал плечами и все-таки удалился в спальню. — Подскользнулся и упал спиной на бордюр, — пояснила Оля, рассказывая парню байку, что была придумана Душновым специально для сестры — Там у него синяк такой ужасный, он первый день даже ходить толком не мог.       В ответ Дима, уже нашедший тарелку, лишь сочувственно покачал головой и принялся накладывать себе щедрую порцию все еще горячих макарон. Олежа в этот момент уже лежал на животе, подмяв под себя подушку, и шумно сопел. Сильное снотворное великолепно выполнило свою работу, вырубив Душнова сразу, как только тот нашел удобную позу для сна.       Ему снился лес, огромный сосновый бор, где из множества оттенков зеленого выделялись лишь стволы высоких деревьев цвета темного шоколада. Зеленый ковер казался просто сплошным покрытием, как ковролин, но, стоило наклониться чуть ниже, и можно было в деталях рассмотреть каждую травинку. Олежа не знал, сколько бродил по этому лесу, нехотя ища выход, пока не сдался. Завалившись на мягкую траву, он устремил взгляд вверх, где острые кроны сосен словно протыкали вечернее небо, выпуская звезды из этих ран. Олежа решил для себя, что ему нравится это место, и лишь запутался пальцами в мягкой траве, прикрыв глаза. — Плевать на все правила, — шептал на ухо легкий ветер смутно знакомым голосом, но Олежа даже не пытается понять, почему низковатый тембр с легкой хрипотцой был ему явно не совсем чужим — Живи для себя, своими желаниями. Отбрось чувство долга, ты уже все отдал. Разорви цепи и открой глаза, будущее намного ближе, чем кажется.       Кожи коснулись мелкие капли теплого дождя, но Олежа лишь нахмурился вместо того, чтобы улыбнуться. Аромат свежей хвои вдруг растаял под металлическим привкусом на губах и запахом жженых спичек. Тревога завладела Олежей, трава вдруг сплелась в тугие наручники, крепко приковывающие запястья к уже не такой мягкой земле. Олежа словно лежал на множестве иголок. Тело обдало жаром, и Олежа в панике распахнул глаза, натыкаясь взглядом на ставшее багровым небо, что сейчас напоминало открытую рану. Все деревья беспощадно сжигало ярко-синее пламя, треск древесины ужасным шумом ударял по ушам, создавая ощущения, словно это Олежины кости ломаются в ослабевшим за секунду теле. — Никогда, ты никогда не станешь счастливым, — до этого теплый и приятный голос сейчас был изуродован мольбами о помощи на фоне — Все твои радости - лишь иллюзии. Твое прошлое будет преследовать тебя до самой могилы и ляжет в гроб вместе с тобой. Ты убил всех этих людей, и теперь они всегда будут рядом с тобой.       Олежа вдруг резко поднял голову от взмокшей подушки, когда его затылка нежно коснулась женская ладонь. Резко перевернувшись на спину, он даже не почувствовал болезненных ощущений, лишь немного напуганным взглядом смотрел на взволнованную сестру, сидящую на краю кровати. Она с осторожностью тянула к нему ладонь, немного заманивая его тонкими пальцами, в серых глазах плескалась нежность, но уголки губ были напряженно опущены. Олежа пододвинулся к Оле почти вплотную и ткнулся лбом в его плечо, переводя сбившееся дыхание и успокаивая стремительно бьющееся сердце. Аккуратные ладони легли на его плечи, невесомо поглаживая, и Олежа стремительно успокаивался. — Ты совсем плохо спишь из-за этих кошмаров, — девушка осторожно отлепила от себя брата, чтобы заглянуть в его глаза — И не вздумай сказать, что замечательно себя чувствуешь. Если хочешь, я могу остаться на ночь.       Олежа отрицательно мотнул головой, не столько отвечая на вопрос, сколько прогоняя из взгляда остатки тревоги и наполняя его твердостью и спокойствием. Оля лишь недовольно поджала губы в ответ на эту маску на лице брата, но тактично промолчала, слегка закатив глаза. Олежа лишь улыбнулся ей и неожиданно энергично вскочил на ноги, разминая затекшие руки. За окном только-только начинало темнеть, и Олежа выдохнул, поняв, что проспал около пяти часов. Даже учитывая кошмар, он чувствовал себя отдохнувшим и полным энергии. — Дима тут еще? — спросил беспечно Олежа, сглатывая слюну в надежде хоть немного облегчить страдания пересохшего горла. Оля кивнула и поднялась с кровати, выходя из комнаты, оставив брата наедине с самим собой — Пора возвращаться к нормальной жизни.

"Ты хоть помнишь, когда жил «нормально»?

      Олежа лишь махнул рукой в воздухе, отмахиваясь от собственного подсознания. Хотя это было настоящей правдой, Душнов с детства слушает крики людей и мольбы и спасении и пощаде, с подросткового возраста лицезреет ужасные раны, лужи крови и то, как закатываются глаза жертвы перед тем, как та умирает, едва не захлебываясь в собственной крови. Глубоко вздохнув, Олежа провел ладонью по лицу и дернул запястьем, словно выбрасывая остатки неприятного сна. В гостиной свет не горел, что погружало комнату в приятный полумрак, лишь свет с кухни плавно плыл через коридор, освещая лишь малую часть помещения. Под влиянием тусклого освещения, вернее, его отсутствия, из Олежи просто испарились все остатки искусственной бодрости, и он лениво прошел на кухню, хватая со стола первую попавшуюся кружку. Он даже не пытался понять, что в ней было, еще на входе он услышал манящий запах кофе. — Эй, это мой кофе, — как-то вяло возмутился Дима, наблюдая за тем, как дергается кадык Олежи, пока он допивает остатки его напитка — Был. Вкусно. — Могло быть и лучше, но неплохо, бодрит, — Олежа протянул руку назад, отставляя кружку на столешницу рядом с раковиной, и улыбнулся, смотря в скорбившие зеленые глаза — Хочешь, я тебе новый сделаю. У меня тоже не хреново получается. — Хочу, — без стеснения ответил Побрацкий и, коротко повернувшись, подмигнул Оле, на что она лишь фыркнула — Но если мне понравится, то я буду заходить к тебе не только за макаронами.       Олежа, бедрами оперевшись о кухонную гарнитуру, сложил руки на груди и кивнул, мол, ловлю на слове. И, когда Дима тихо посмеялся, Душнов вдруг понял, кому принадлежал голос из его сна.