Гори оно все синим пламенем

      Огонь приятного голубоватого цвета играет с глазами своим ярким светом, но не ослепляет, пока еще спокойный, но все равно опасный. От этого огня веет прохладой и смертью, он отбрасывает к ногам синие блики, которые еле-еле касаются черных тканевых кед. Крупные хлопья снега с тихим шипением растворяются в нем, испаряются и исчезают, оседают на темных волосах и острых плечах. С неба светит полная луна, но Олежа не обращает на нее внимания, завороженно смотря в самый центр огня. Он видит там себя самого, но не пугается, даже улыбается, и эта улыбка словно транслируется на еле заметное собственное лицо. Смотрит на собственное обугленное тело, как на пыль под диваном, и лишь фыркает, прикрыв глаза. Ему не страшно, он не хочет сбежать из этого сна, впервые ему спокойно, он почти в безопасности и чувство наигранности всего этого места слепо инорируется. Этот мир был словно картонным, сделанным из коробки из-под обуви и цветной бумаги для школьной выставки. Но Олеже тут даже нравится, это его маленький мирок, в котором есть только он, ночное небо и огонь, не греющий тело, но обволакивающий теплом душу. Чужие ладони вдруг ложатся на талию и скользят по спине вверх, останавливаясь на плечах. Они оставляют за собой следы горячее радостного огня напротив, но Душнов не спешит отстраниться от этих касаний. Чье-то дыхание опаляет затылок, и Олежа прикрывает глаза, хмуря брови. Он должен быть тут один, дверь в эту часть его души всегда была закрыта, он не открывал ее никому, только Оле и Антону, но те врываться не спешили. А незнакомец словно и не понимал, куда ворвался. В этом месте не должно быть чужих, но сильные пальцы сжимают Олежины плечи настолько нежно и правильно, что становится плевать. Душнов откидывает голову, упираясь затылком в широкое плечо, не решается открыть глаза, но позволяет обнять себя поперек груди. Становится жарковато, чужие пальцы оставляют ожоги, и Душнов растворяется в этой горячей боли, льнет к ней, как законченный мазохист. Голоса нет, из приоткрытого рта вылетают только хрипы и тяжелые вздохи, но Олежа силится что-то сказать, надеется, что незваный гость по губам прочитает его немного эгоистичную просьбу остаться навсегда. — Разве в одиночестве тебе было лучше? — раздается у самого уха уже знакомый голос — Ты сам не понял, когда раскрыл свое сердце. Жалеешь ли ты об этом? Ты волен в любую секунду изменить все, вернуться в тишину. Но хочешь ли ты этого?       Олежа не хочет. Сильнее вжимается спиной в чужую грудь, боясь потерять это ощущение, потерять тепло и равновесие. Руки вдруг становятся невообразимо тяжелыми, все тело наливается свинцом. Ранее тихое и спокойное место наполняется паникой, она забирается в каждый уголок, в каждую звездочку на ясном небе, заставляя огонь опасно колыхаться и трещать в приступе ярости. Олежа стоит из последних сил, старается хоть как-то, хоть чем-то зацепиться за обнимающие его руки, но все-таки безвольной куклой оседает на землю. Дышать становится слишком тяжело, легкие будто отваливаются на желудок, но Олежа не может даже приоткрыть рот.       Олежа открывает слипшиеся веки и видит лишь размыленную темноту, сквозь которую вырисовываются очертания его собственной комнаты. Уже привычного страха или дрожи в запястьях нет, и Олежа лишь вздыхает, перекатываясь на спину. Тени с улицы весело танцуют на белом потолке, словно стараясь развлечь, принести в эту ночь немного радости, но Олежа ее не чувствует. Конкретно сейчас он не чувствует ничего, он пока еще не существует, его сознание продолжает цепляться за ускользающий сквозь пальцы сон. Тяжелый вздох служит сигналом отступить, и все еще тяжелые веки закрываются секунд на пять, возвращая душу в тело. Хочется пить, хочется спать, но Олежа упрямо наблюдает за бликами света на потолке. Он не думает ни о чем, в голове царит абсолютная пустота, заглушающая любые звуки с улицы. — Блять, — произнесенное громким полушепотом нецензурное выражение сопровождается неприятным шумом, и Олежа хмурит брови, осторожно сползая с кровати — Твою мать.       Инстинкты самосохранения сейчас мирно посапывают где-то в голове, но Олеже плевать. Он знает, опасности нет, и убеждается в этом, когда видит, как Дима вслепую шарит по столу на кухне, подсвечивая экраном телефона, что толком не помогает. Олежа даже не сразу вспоминает, откуда в его доме взялся Дима, но это его не волнует, он просто стоит и смотрит, кутая в одеяло озябшие плечи. Свет включать не решается во избежание болезненной рези в глазах и чужого инфаркта, поэтому лишь тихо кашляет, привлекая к себе внимание. Дима замирает на пару секунд, а потом спокойно оборачивается к Олеже, виновато опуская плечи. Его глаза словно светятся, отражая свет уличных фонарей, и Олежа сонно улыбается, опираясь плечом о дверной косяк, чтобы дать все еще слабым коленям немного отдохнуть. — Я разбудил? — шепчет Дима, двумя пальцами потирая правый глаз — Извини, уронил нож, пока кружку искал. — Все нормально, я сам проснулся, — голос Олежи хрипит, а голосовые связки начинают неприятно ныть, отдавая в горло — Кружку в ящике над раковиной возьми, эти мыть нужно. — Кошмары? — Дима старается интонацией дать понять, что он интересуется не просто так, что ему как минимум интересно, но Олеже сейчас слишком плевать. Шум воды из-под крана нарушает абсолютную тишину, заставив обоих парней недовольно нахмуриться. — Можно и так сказать, — Душнов терпеливо ждет, пока Дима напьется и отдаст кружку ему, и дожидается. Прохладная вода течет по пищеводу, снимая весь дискомфорт, и Олежа скользит по губам кончиком влажного языка — Ты как, поспишь еще?       Дима кивает после пары секунд раздумий, и Олежа кивает в ответ. Но они все продолжают стоять, открыто рассматривают друг друга. Дима словно думает о чем-то своим сонным мозгом, задумчиво хрустит пальцами и фиксирует взгляд на светлом одеяле, в которое все еще кутается Олежа. А Душнов стоит и ждет, пока парень напротив придет хоть к какому-то решению и соизволит оповестить об этом. Ему толком нет дела до каких-то проблем, бесед или до Димы, мозг слишком громко требует вернуться в кровать и уснуть, но Олежа лишь переводит взгляд к окну, вздыхая. В доме напротив горит еще несколько окон, в нескольких маячат фигуры сквозь темноту, а серп-полумесяц словно протыкает здание своим острым концом. Это выглядит так, словно небо действительно, как обещали по телевизору несколько дней назад, падает на землю и через пару минут настанет конец света. Олежа усмехается собственным мыслям и вздрагивает от сквозняка, когда одеяло соскальзывает с плеча, оголяя предплечье. — Расскажешь, что за кошмары? — все-таки решается Дима, поправляя на себе футболку — Ты точно уснешь? А то я буду дрыхнуть, а ты куковать, как суслик, неудобно получается. — Да кошмары как кошмары, — Олежа пожимает плечами, не отводя взгляда от окна, и подавляет желание накинуть одеяло на голову и укутаться, чтобы только нос был виден — Голос, темнота, периодически смерть. Банальщина. — Ну ведь не каждую ночь, — Дима заводит одну руку за голову, почесывая затылок, а потом замирает, встречаясь взглядом с Олежей.       Голубые глаза отражают холодный свет звезд, от чего кажутся почти прозрачными, совсем мистическими, как у персонажа из компьютерных игр или сериалов по типу "Сумерек". В них вполне отчетливо читается раздражение и усталость, эти чувства заставляют глаза блестеть, как стразы на солнце, и Дима непроизвольно вжимает голову в плечи, но взгляд не отводит. Не решается, а может и не хочет решаться. Олежа поджимает побледневшие губы, сон возвращается в память неаккуратными, сумбурными и не связанными обрывками, как куски пазла. Луна, снег, тепло чужого тела, голос, огонь, тяжесть. Раздражение внутри сменяется на легкое напряжение, но и оно подавляется бесконечной, словно вековой усталостью. На губах расцветает неоправданно нежная улыбка, и Дима неуверенно улыбается в ответ, чувствуя себя маленьким мальчиком. Сонный Олежа странный, его эмоции странные, но в таком состоянии он способен влиять на людей, как на младенцев, стоит только взглянуть своими воспаленными сухими глазами. Он не выглядит красивым и до беспамятства милым, скорее забавным, нелепым, странным и немного настораживающим, но тянет к себе в тысячу раз сильнее, чем если бы был ужасно милым. Тянет не физически, его не хочется обнимать до хруста костей, целовать до посинения, и уж тем более ничем интимными тут и не пахнет. Это что-то на более глубоком уровне, как будто он тянет за ниточки души маленьким пинцетом, сплетая эти ниточки с собственными в тугие косы. Что-то магическое было во всем этом. — Тебя Оля просила уговорить меня на психолога? — спокойно спрашивет Олежа, и Дима виновато кивает. Конечно, он и сам бы ему это посоветовал, заставил бы, если надо, а Оля лишь поторопила — Все со мной хорошо. Не тратьте на это свои нервы, я разберусь сам. Пошли спать.       Дима кивает, не имея больше никаких вариантов, и выходит из кухни вслед за Душновым. А Олежа, шаркая по полу босыми ногами, лишь смутно осознает, что на утро этой встречи он даже не вспомнит. Зайдя в комнату, он включает настольную лампу и, достав блокнот, садится на кровать, опираясь о стену спиной. Быстро, буквально за несколько минут зарисовывает место из своего сна, пока оно еще не до конца растворилось в мутном, будто мыльном сознании. Рисунок выходит сумбурным, похожим больше на бред сумасшедшего или творческий порыв пятилетнего ребенка, но Олежа уверен, что утром он все поймет и сможет внести более четкие границы в этот набросок. Душнов так и засыпает, сидя на кровати и опираясь спиной о стену, голова падает на согнутые колени, а карандаш скатывается и теряется где-то в простыне. Этой ночью Олеже больше ничего не снится.       Олежа просыпается, лежа поперек кровати, босые ноги свисают с кровати, немного замерзая из-за гуляющего по квартире сквозняка. Одеяло валяется где-то в другом конце кровати, наполовину свалившись на пол, а глаза режет солнечный свет. И вставать никуда не хочется, сон все еще не отпускает, спутывая сознание и не давая нормально управлять собственными конечностями. Но полдень и чувство голода едва не силком заставляют подняться на ноги и выйти из комнаты, шлепая босыми ногами по светлому паркету. Дима все еще тихо похрапывает на диване, закинув одну ногу на спинку и подмяв под себя подушку, плед и вовсе валяется едва не с другой стороны дивана, и Олежа тихо усмехается, проходя в ванную. Дима в его глазах был немного нелепым, глупым и даже немного примитивным с его любовью к пиву и богатым словарным запасом, состоящим в основном из нецензурной лексики. Но что-то в нем было такое, что абсолютно неоправданно заставляло Олежу раз за разом уходить в свои мысли, закапываться в них настолько глубоко, что не всегда удавалось вынырнуть без последствий. То ли это было его сострадание и способность говорить настолько нежно, что невольно можно выдать все свои тайны. Возможно это был его абсолютно глупый и в некоторых местах неприемлемый юмор, который в любом состоянии заставлял улыбнуться и возвращал хорошее настроение. Олежа не знал, он понимал только одно - к Диме его тянет, с ним комфортно, с ним Олежа чувствует себя свободным и забывает о всей крови и грязи на своих руках.       Олежа поднимает голову, пальцами стирая прохладную воду с ресниц, и смотрит на собственное отражение. В глубине зрачков сидит детский страх, который пытается вырваться, найти выход через случайные слезы или кровь после пореза во время готовки. И этот страх пожирает весь блеск, становясь больше и сильнее, и неизвестно, когда он выберется. Где-то рядом с ним сидит и самоненависть, оправданная отсутствием других вариантов. Олежа знает, что не имеет права отбирать у людей право на жизнь, перед этим заставляя их желать смерти, но он не умеет иначе. А самое страшное то, что Душнову это нравилось, пытать людей для него было медитацией, он выпускал на них все эмоции, агрессию, будто эти люди виноваты во всех его бедах. Бледные от природы щеки блестели от воды, еле заметные веснушки на носу стали выделяться ярче, у Оли они были чуть ярче выражены. — Ты растешь тряпкой, — говорил Михаил десятилетнему сыну, пока тот, пряча за спиной маленького черного котенка, еле сдерживал слезы — Даже твоя сестра тверже тебя. Скажи, вот как мне тебя перевоспитывать, если ты даже не пытаешься? — Пап, ну его побили, — мальчик достает из-за спины испуганного котенка, слезы все-таки катятся по красным щекам — Ему было больно, пусть он хотя бы на ночь останется. — Выбрось немедленно эту скотину из нашей квартиры! — взревел мужчина, ударив ладонью по столу — И прекрати ныть, не падай в моих глазах еще ниже.       У Олежи нет выбора. Он выносит котенка в подъезд и прячет под лестницей, не стараясь даже сдерживать рыданий. Котенок жалобно мяукает, смотрит на Олежу большими зелеными глазами и тычется сухим носом в маленькую ладонь мальчика. Олежа утирает слезы и, дав котенку примитивную кличку Мурзик, обещает навещать и кормить его каждый день. Он просто не знает, что через пару недель отец отдаст его абсолютно чужим людям, а Мурзик так и не дождется появления своего новоиспеченного хозяина и погибнет от зубов дворовых собак — Ну что, папа, — Олежа усмехается, с укором глядя в глаза собственному отражению. Такие же голубые, как у Михаила — Я все еще тряпка?       Нахмурившись, Олежа лишь машет рукой на зеркало и, проигнорировав полотенце, выходит из ванной. В нем уже давно нет обиды на отца, злости, вообще ничего, абсолютная пустота. Олеже плевать на то, где сейчас Михаил, с кем и как он, завел ли новую семью и помнит ли о сыне, и менять свое мнение он не собирается. Дима в это время уже бодрствовал на кухне, если залипание в стену, держа палец на кнопке чайника, вообще считается бодрствованием. Его волосы сейчас торчали в разные стороны, обильно пушась, а белая футболка немного перекрутилась на торсе, немного уродуя лицо Владимира Вольфовича. Его лицо толком не выражало ничего, кроме сонливости, он словно уже познал этот мир. Олежа лишь улыбнулся и прошел к холодильнику, заставив Диму несколько раз медленно моргнуть, приходя в себя. Он все еще оставался тем самым гоповатым парнем, толком не знакомым с манерами и совсем забившим на учебу. А Олежу все еще что-то в нем привлекало, конечно, за полчаса ничего не изменилось. Дима лишь молча удалился с кухни и через несколько секунд шум чайника смешался с шумом воды.       Олежа нарезал колбасу на бутерброды, но его мысли были где-то не здесь, они раз за разом возвращались к Диме, ища тот крючок, за который Душнов умудрился зацепиться. Но весь этот образ... Совсем не то, что могло привлечь. Конечно, для девушек или исключительно в физическом плане он был красив, но это было что-то более глубокое. Но Олежа не понимал даже собственных чувств, бежал от них по лабиринтам собственной души, прятался в темных углах, позволял приблизиться, а потом бежал еще быстрее, даже не зная, от чего бежит. Была это дружеская привязанность, какая-то родственная душа или все-таки такие ненужные романтические чувства - Олежа не знал, да и не особо хотел разбираться. Наверное, просто боялся правды, боялся все-таки открыться.       Тогда выходит, что ни один из его снов ничего не значит. Те сны, уговаривающие Олежу не бояться, переступить через самого себя и начать новую страничку жизни, впустив в нее новых людей. Или тот, самый последний, который напрямую кричал о том, что Олежа больше не один, что кто-то есть рядом. Кто-то, кто без спроса ворвался в его душу, а Душнов особо и не противился. Встретил незваного гостя со всей заботой и любовью, которая до этого выливалась на Олю и Антона через гиперопеку. Тогда выходит, что Олежа действительно сходит с ума, его психика просто не выдерживает нагрузок, криков чужой боли и вида снятой кусками кожи и многочисленных порезов. Это не было для Олежи каким-то потрясением или удивлением, но было страхом и опасностью. — О чем задумался? — послышался сзади довольно бодрый голос, и Олежа вздрогнул, резко выныривая из собственных размышлений. Кажется, прохладная вода довольно быстро приводит Диму в чувства — Чайник уже вскипел. — Да, конечно, — протянул Олежа, споласкивая стоящие в раковине кружки — Задумался. — Ну и ладно, зато мы выспались, — кажется, парень и правда был крайне доволен своим сбитым режимом сна, а вот Олежа лишь фыркнул, заливая чайные пакетики кипятком — А что? Я поспать люблю, а ты спишь плохо. И сегодня мы оба счастливы. Разве плохо?       Олежа лишь повел плечами, с максимальной осторожностью ставя кружки с горячим чаем на стол. Хорошо, конечно, даже очень, Душнов уже довольно давно не чувствовал себя действительно выспавшимся. Но звонок телефона прерывает еще не начавшуюся идиллию, и Олежа достает мобильный из кармана домашних штанов. Что-то внутри уже привычно дергается, из последних сил прося сбросить вызов, внутренние органы начинают дрожать, заставляя Олежу сглотнуть, глупо смотря на экран телефона. Он уже знает, что ему скажет, и знает, что без раздумий согласится, но кончики пальцев все равно немеют то ли в предвкушении, то ли в тревоге. — Олежа, — звучит в трубке серьезный голос Антона, и Олежа встает на ноги, выходя из комнаты — Ты занят? — Нет, — Душнов вышел в прихожую и встал рядом с окном, смотря на оживленную жизнь за стенами — Дело? — Почти, — Антон осекается и молчит еще несколько секунд, вводя Олежу в еще больший ступор и заставляя напрячься — Нужно потрясти одного человечка, у него есть нужная нам информация про того идиота, который нас накрыть пытается.       Олежа замер, задумавшись, и ни солнца, ни шума с улицы слышно уже не было. Душнов упорно пытался выловить в своей памяти момент, когда Антон рассказал ему о какой-то опасности, но этого воспоминания не было. Его не существовало вовсе. И Олежа встрепенулся, почти физически ощущая, как бледнеет и без того светлая кожа. — Нас пытаются накрыть? — прошипел в трубку Олежа, стараясь, чтобы Дима в соседней комнате ничего не услышал — Как давно? — Ну, я узнал несколько дней назад. — Несколько дней? — вот тут Олежа уже повысил голос, чувствуя, как перехватывает дыхание — И ты мне только сейчас об этом говоришь? Я еду, Антош, выезжаю прямо сейчас, скидывай адрес.       Антон завершает вызов, и Олежа, чувствуя напряжение во всем теле, медленно опустошает легкие, нарочито рваными движениями укладывая высохшую челку, котора теперь пушилась и лежала ну абсолютно не так, как нужно. Но и это было не особо важно, Душнов лишь вздохнул и, дернув плечами, вышел обратно на кухню, делая за раз два больших глотка теплого чая под вопросительный взгляд Димы. Конечно, беда не приходит одна. Вчера он выпивал, пел какие-то песни и смеялся, а сегодня узнает, что вся его жизнь может пойти по одному месту, повесившись на полосатом костюмчике за решеткой. Или что там вообще в тюрьме носят, нужно бы посмотреть в интернете. Телефон в ладони издал короткую вибрацию и Олежа, пробежавшись взглядом по адресу, кивнул себе. — Мы куда-то спешим? — поинтересовался Дима, на всякий случай допив чай залпом — Все хорошо? — Да, но ехать нужно. Извини, — Олежа виновато пожал плечами, убирая кружки в раковину, а не доеденные бутерброды в холодильник — Собирайся, я подброшу тебя до дома. — Давай до центра, чтобы тебе не шататься по всему городу, — Олежа кивнул, зная, что от центра Диме не так далеко, всего остановки четыре, и Побрацкий кивнул в ответ — Тогда дай мне две минуты.       Олежа улыбнулся и, выйдя за Димой из кухни, отправился в спальню. Он был крайне благодарен парню за то, что тот не задает лишних вопросов и просто делает то, о чем его просят. Хотя по зеленым глазам было видно, как любопытство врезается в его мозг, пожирая его большими кусками. Взяв со спинки стула вещи, в которых был вчера, Олежа переоделся с такой скоростью, что позавидует любой солдат, и, двумя движениями попытавшись устранить торчащую прядь волос на макушке, вышел в прихожую, где его уже ждал Дима. Мятая рубашка была застегнута не до конца, ремень на брюках перекрутился, но Олежа на это даже внимания не обратил. Он спешил, потому что сейчас напряжение начало заменяться довольно искренней и сильной злостью. Кучка идиотов решили, что смогут вычислить криминальную организацию, которая держит весь город уже больше двадцати лет, не теряя своего авторитета ни на минуту? Просто смешно, опрометчиво и абсолютно глупо.       Конец марта был неожиданно теплым, чем только радовал детей, позволяя им гонять по лужам и пускать кораблики ао ручьям вдоль домов. А потом лежать дома, истекая соплями, и, обнимая маму, упрашивать ее не пить противное лекарство от кашля. Олежа бы улыбнулся, если бы его детство было таким. Он болел за всю свою жизнь всего раза три, и каждый раз послушно глотал таблетки и продолжал ходить на учебу или работу даже с температурой. Сначала он хотел доказать что-то отцу, а может и самому себе, а потом просто понял, что вариантов у него не так уж и много. Кому-то казалось, что детство у него слишком сложное, что это слишком много для одного человека, но Олежа ведь не знал ничего другого. Он был счастлив по-своему, его детство было хорошим по-своему. Но самое главное - он не вырос тряпкой, как говорил отец. Не вырос никчемным, никому не нужным, жалким нытиком. Не вырос бесполезным и слабым, как говорил отец Антона. И это его волновало больше всего.       В машине оказалось неожиданно жарко, к середине пути до центра Олежа уже приоткрыл покрасневшие губы, хватая ртом спертый воздух. Хотя, наверное, это у него поднялась температура от напряжения, мыслей и воспоминаний. Но окошко со своей стороны Душнов все-таки приоткрыл, растворяясь и ощутимо расслабляясь под струями прохладного ветра. Дима всю дорогу поглядывал на него боковым зрением, еле заметно хмурясь, а потом вновь отвлекался на что-то за окном, погружаясь в свои мысли и старые песни, играющие из радио. Но и его самообладание и резиновое, в итоге дает трещину, и Дима отворачивается от окна настолько резко, что пара позвонков неприятно хрустят. — Что-то случилось? — все-таки спрашивает парень, пальцами играясь с ремнем безопасности, который Олежа заставил пристегнуть едва не пытками — Ты напряженный какой-то. — Все хорошо, я просто слежу за дорогой, — уклончиво ответил Олежа и, остановившись на светофоре, с улыбкой взглянул на Диму — Серьезно, все нормально. Просто Антону понадобилась моя помощь, а он человек занятой, поэтому откладывать нельзя.       Дима лишь пожал плечами, не находя никаких причин не верить Олеже, но что все равно заставляло сомневаться.