Гори оно все синим пламенем

      Олежа тормозит за квартал от заброшенного корпуса отделения полиции, которое так никто и не достроил, и выходит из машины, уверенно идя по уже известному маршруту. Пару минут по дворам, и перед носом буквально вырастает крупное серое здание, исписанное граффити и просто нецензурными рисунками или надписями. Черные квадраты окон будоражат воображение, заставляя видеть в этой тьме, которая не боится солнечных лучей, очертания людей или чего похлеще. Олежа привык, поэтому смело заходит в здание и под ногами хрустят стекла и кусочки цемента, штаны иногда цепляются за доски и палки, но Душнов упрямо идет вглубь помещения, иногда подсвечивая себе фонариком на телефоне. Дальше, куда шпана и алкаши залезать не решались, было чисто, на стенах было от силы две неаккуратные, сделанные явно в спешке надписи, а на полу из мусора были только пыль и занесенные ветром листья и парочка бумажек. Пройдя пару поворотов, Олежа останавливаться возле дыры в полу, напоминающей лифтовую шахту, и глубоко вздыхакт, успокаивая слабо дрожащее сердце. Он знает, что там высота всего сантиметров на десять-двадцать выше его роста, а где-то посеридине отсутствует кирпич. Туда можно легко засунуть ногу, используя это в качестве ступеньки, и спуск не займет никаких сил и не будет иметь проблем. Но каждый раз его мозг подкидывал самые неприятные варианты, которые так или иначе заканчивались падением и сломанной конечностью.       Положив телефон на пол так, чтобы он светил прямо в эту шахту, Олежа обходит ее и спускает ноги вниз, как бы повисая на руках. В локти и ладони неприятно врезался бетон и какие-то мелкие камушки, но Душнова это не особо волновало. Нашарив ногой нужный выступ, он засунул туда ногу и взял телефон в правую руку, опуская ее вниз. На всякий случай держась пальцами за края шахты, Олежа перенес вес на ногу, что сейчас стояла на выступе, и опустился ниже, через пару секунд уже твердо вставая на бетон. Этот подвал был прохладным, но сырости и духоты в нем не было, совсем наоборот, вполне уютно. Через буквально минуту ходьбы и множества поворотов, Олежа выходит в небольшую комнатку и выключает фонарик, пряча телефон в карман. У стены прямо на полу, связанный по рукам и ногам, сидел абсолютно незнакомый мужчина лет тридцати, то и дело дергая опухшим носом и прокручивая запьстья, скованные наручниками. В противоположном углу Антон разговаривал с одним из ребят, которые тоже имел неплохую славу в "Синем огне". — Привет, — без улыбки сказал Олежа, подходя к коллегвме, и те молча пожали ему руку — Этот идиот? — Ага, — легко ответил парень, кажется, Кирилл, и опустил взгляд в ноутбук, который всегда носил с собой — Илья Сальков, наемник. Пытался нас выслеживать, но мы его раньше выследили. — Смотри только, чтобы он говорить мог внятно, — выдал указания Антон и отошел в угол, присаживаясь на желтый раскладной стул — Нам нужна вся информация, Кирилл записывает.       Олежа кивает и, развернувшись, закрывает глаза, настраивать на нужный лад. Вдох, и Олежа запирает в самой глубине души все эмоции, не позволяя себе и секунды слабости. Выдох, и по венам начинает течь только холодная, расчетливая злость, от которой белеют кончики пальцев. Вдох, и Олежа превращается в абсолютно другого, жестокого и безжалостного человека, готового совершать любые извращения ради достижения своей цели. Он медленно, играюче подходит к связанному мужчине и садится перед ним на корточки с мягкой улыбкой. В голове пустота, в глазах могильный холод, у Ильи ощутимо сбивается дыхание, но тонкие губы все равно растягиваются в ядовитой усмешке. — Этот, правда? — почти смеется мужчина, и его кудрявые волосы забавно подпрыгивают на макушке — Мальчик, а ты школу не прогуливаешь случайно?       Олежа тихо смеется, поддерживая шутку, а потом резко хватает мужчину за волосы и с силой ударяет его лицо о свое колено, рассматривая кирпичную стену перед собой. Илья сдавленно хрипит, чувствуя, как из разбитого до этого носа вновь начинает течь кровь, и Олежа сам поднимает его голову. Ореховые глаза смотрят с неприкрытой ненавистью и отвращением, словно Олежа пьяный попрошайка на вокзале, проклинающий всех и каждого, кто не кинул хотя бы рубль на очередную бутылку водки. — Серьезно? — Илья улыбается, а самого его трясет, как маленького ребенка. Олежа понимает - ему даже думать не придется — И это твои пытки? — Нет, это я за школьника, — Олежа встает на ноги и шарит по карманам, доставая коробок спичек — А пытки сейчас начнутся. Видел, как в фильмах раны прижигают? Кажется, это больно. Кстати, это на самом деле не только не помогает заживлению, но и достаточно вредно. — Прекращай базарить, душнила, — выплевывает вместе с кровью Илья, скрывая страх — Жечь меня будешь?       Олежа лишь делает неопределенный жест рукой и отходит к Антону и Кириллу, забирая у них небольшой складной ножик. Илья смотрит на блестящее в свете маленьких переносных ламп на батарейках лезвие и сжимается, пытась по стене отползти к выходу, но Олежа подходит раньше. Даже не размахиваясь, он бьет ногой куда-то на угад, попадая носком ботинка по ребрам, и терпеливо ждет, пока Илья перестанет хрипеть и восстановит дыхание. Антон сзади, крайне редко видящий Олежу за этой работой, завороженно наблюдает едва не с открытым ртом. Сам он к пыткам не притрагивается, может наблюдать, но сам попробовать не решается.       Невольно вспоминается маленький Олежа, наивный мальчик, боящийся сказать лишнее слово и стесняющийся каждого взгляда. Его добрые синие глаза на пол-лица, неуверенная улыбка и полная уверенность в том, что все проблемы можно решить добротой и объятиями. А сейчас Антон смотрит на то, как Душнов возвышается над сжавшимся мужчиной, держит в руке нож, словно зубочистку, и слушает чужие хрипы, словно шум машин с улицы. Абсолютно спокойный, как будто находится где-то далеко от этого Богом забытого подвала, даже немного пугающий. Иногда Антон думает, какое будущее могло быть у Олежи, если бы он когда-то не попал к ним. Обычный студент-заучка, круглый отличник и любимчик преподавателей. Возможно, начинающий актер или даже педагог, учитель какой-нибудь, ему бы пошло. — Итак, программка на это шоу, — говорит театральным голосом Олежа, когда Илья наконец перестает кашлять и хрипеть, как старый жигуль, чем только подтверждает догадки Антона об актерстве — Вот этим ножичком я сейчас делаю в тебе отверстие, довольно глубокое. Поверь мне, это больно. А потом мы переносимся в боевики и изнутри прижигаем тебе эту рану спичкой. Правда, будет неприятно пахнуть каким-то жженым мясом, не блевани тут. — Нет, не надо! — все-таки сдается Илья, запихивая свою гордость себе куда подальше — Ладно, хорошо, ладно. Мне пришел заказ, нужно было найти какую-то информацию по вашей организации. Чем больше, тем лучше. Ну я стал искать, начал пытаться вычислять людей и попал на одного из ваших придурков, новичок, видимо. Он взламывал в нейросети чей-то аккаунт, я его на этом перехватил. Сегодня должен был доложить, решил выследить этого пацана, а мне как прилетело в нос, пока я прятался.       Олежа усмехнулся, закатывая глаза. Как всегда, больше понтов и каких-то слепых надежд на лучшее. А стоит ткнуть их носом в поджидающую боль и опасность, как вся уверенность и напускная наглость испаряются. И вся их гордость рушится, словно карточный домик на ветру. Таких людей Олежа считал еще более жалкими, чем тех, кто сразу начинал просить о пощаде и помощи, без выпендрежа и вызывающих действий. — Хороший мальчик, — Олежа чуть взъерошил жесткие кудрявые волосы и снова сел на корточки, играясь с ножом — А заказывал кто? — Не знаю, мне написал какой-то левый аккаунт с просьбой встретиться, потом сразу из сети удалился, — Илья непроизвольно всхлипнул, а его голос вдруг стал на пару тонов выше, но он быстро взял себя в руки — Ну я встретился, там какой-то хрен сидел в костюме. Высокий, метра два, и шевелюра вот как у тебя, только цвет более коричневый. Как у меня. Ну это явно не тот, кто мне писал, а шестерка его. — А описать можешь подробнее? — подал голос Антон, а потом, выслушав Кирилла, добавил — И ник того, кто тебе писал назови. — Егор Фролов. А докладывать мне сказали либо на аккаунт Виктора Никитина, либо на одноразовый номер, он у меня на бумажке под чехлом телефона, — Илья замер на секунду, словно уже мысленно прощался с жизнью и всей своей семьей — А пацан тот высокий был, худой, со скулами, девкам такие нравятся. Он в очках солнечных был. И у него татуха была на среднем пальце, скрепка красная.       Олежа кивнул сам себе, примерно представив в голове эту шестерку, и поднялся на ноги. Подойдя к Антону и заглянув в экран ноутбука Кирилла, Душнов глазами пробежался по буквам, даже не вчитываясь, и вернул парню нож, пряча спички обратно в карман. Колено неприятно саднило после соприкосновения с твердым черепом, и Олежа, оперевшись о плечо Антона, согнул и разогнул ногу, медленно скользя по Илье абсолютно безразличным взглядом. Шансов на то, что его оставят в живых было ничтожно мало, но было плевать. Это не человек, а обычная дрожащая тварь, прогнившая единица общества, работающая только ради денег и собственной выгоды. Он не способен на любовь, ему плевать даже на собственных родных и близких, если они вообще есть, что и является главным отличием Олежи от этих лжебогов. — Ладно, больше он ничего не скажет, — вздохнул Антон, опираясь локтями на колени — Олеж, можешь идти, если хочешь. Мы дальше разберемся.       Кирилл, широко улыбнувшись, показал большой палец, и Олежа кивнул. Конечно справятся, он и не сомневался в них никогда, но весь чертов день будет идти не так. Проверив наличие телефона в кармане, Олежа включил на нем фонарик и, махнув рукой на прощание, пошел прочь из подвала. А в голове только мысли о том, что теперь свобода и жизни всей организации стоят под угрозой. Одна ошибка, одна потерянная секунда, и все, что строилось чуть больше двадцати лет рухнет за пару дней. Сейчас начинаются трудные времена, в которые нужно задействовать в два раза больше ресурсов - больше сил, больше внимания, больше осторожности, больше жестокости и хладнокровия. И тогда эту ситуацию можно будет перевернуть под себя. Тогда, Олежа клянется, он собственными руками перережет горло тому, кто посмел посчитать себя лучше и умнее "Синего огня".       Стоило телефону вновь поймать хорошую связь, когда Олежа вылез из треклятого подвала и уже подходил к выходу из здания, как звенящую тишину разрезал входящий звонок. На экране отразилось ласковое "Оля" с оранжевым сердечком, но Олежа лишь вздохнул поглубже, переступая порог здания и выходя на улицу. — Олежа, — голос девушки был немного напряжен и даже раздражен, и Душнов прикусил нижнюю губу, готовясь выслушивать очередные нравоучения — Дима сказал, что ты сорвался куда-то. Все нормально? — Все отлично, — Олежа старался звучать как можно веселее и дружелюбнее, но, кажется, выходило у него так себе — Передай своему ухажеру в следующий раз, что ябедничать не хорошо. — Ладно, я не за этим звоню, — Олежа почти слышал, как Оля закатила глаза, недовольно поджав губы, но едкий ответ все-таки удержала за зубами — Завтра мама в городе будет, проездом на день. Приедет к десяти, уедет в три.       Олежа снова вздохнул, наблюдая за собственными шагами, пока шел дворами к машине. Безусловно, с мамой они были в хороших отношениях, пусть и общались только на Новый год или день рождения, и то по телефону. Но все это не значило, что он горит желанием с ней увидеться. Эта женщина гналась за безупречность во всем, от манеры говорить до интерьера в доме. "Держи спину ровно", "Убери локти со стола", "Почему волосы торчат?", "Ты хоть когда-нибудь убираешься?", "Ты слишком громко говоришь". Олежа таким не был. Конечно, для людей вроде Димы он был вылизанным душнилой, у которого все всегда на своем месте и не дай Боже ручка на столе сдвинется хоть на миллиметр. Но для матери он был неаккуратным, даже немного нелепым. Он никогда не мог уложить свои волосы так, чтобы не торчала эта чертова порядка на макушке; не мог контролировать громкость своего голоса, начиная кричать во время рассказа о чем-то, пока ему не скажут говорить тише; носил вещи, которые часто были на размер-другой больше, чем он сам. А, воспитываясь буквально в голове убийц, и вовсе растерял всякие манеры, часто отвечая слишком едко и не всегда справляясь со своим раздражением.       Когда Оля в шестнадцать лет, стоило ей начать жить отдельно, отрезала волосы, покрасила их в яркий цвет и сменила юбки и платья на рваные джинсы, шорты и мешковатые свитера, так Апполинария едва не слегка с инфарктом, долгое время причитая на "вызывающий" внешний вид дочери. Когда Оля на свое семнадцатилетие проколола уши в нескольких местах, а двумя месяцами позднее проколола и пупок, Апполинария была готова отказаться от нее. Олежа тогда решил не говорить матери, что под влиянием сестры проколол язык, не горя желанием доводить женщину до психоза. К слову, в двадцать один он этот прокол в итоге снял, потому что он не нравился начальству ресторана и мешал вести "переговоры" с жертвами, да и Олеже особо жалко не было. — Ладно, и что ты предлагаешь? — протянул Душнов, уже видя издалека свою машину — Провести весь этот день за плитой, чтобы завтра устроить вам, так сказать, праздничный обед? — Как вариант, — Оля тихо усмехнулась — Ладно, сделай только мяса и гарнир, салаты с меня. Завтра заберешь меня и поедем встретим ее в аэропорту. — Будет исполнено, — Олежа достал из кармана ключи от машины и, когда до нее оставалось метра три, нажал на брелок, снимая блокировку с дверей — Ладно, завтра к девяти будь готова.       Олежа завершил звонок и, спрятав телефон в карман, сел в машину. Заведя мотор и положив руки на руль, Душнов, медленно выпустив из легких весь воздух, буквально лег на сидение, прикрыв глаза. С одной стороны он вроде и рад побыть с семьей, почувствовать то самое тепло, которое чувствовал во время редкого общения наедине с Диминой матерью. А с другой, все это ужасная нервотрепка. Открыв глаза, Олежа взглянул на тот кусочек неба, который был виден из-за зданий, словно прося чего-то у солнца. Но на деле его мысли были абсолютно пусты, мятый белый лист, бери и рисуй, пиши, делай что хочешь. Но и Олежа и сам справлялся, почти каждый день густо пачкая это полотно черными чернилами. Двинувшись с места, Душнов перевел взгляд на дорогу, выруливая в оживленный поток машин. Нужно было ехать в магазин и закупиться продуктами на завтра, Олежа уже даже список в голове написал, но очередной звонок телефона отвлек его от разработки плана на завтрашний день. — Да? — раздраженно спросил Душнов, приняв вызов — Что такое? — Олежа, я отвлекаю? — послышался в трубке голос матери, как всегда размеренный и спокойный — Все нормально? — Прости, мам, не посмотрел на экран, — Олежа чуть успокоился, подъезжая к парковке напротив продуктового — Все хорошо. Оля предупредила, что ты завтра приедешь, я как раз сейчас в магазин собирался. — Хорошо, — Апполинария выдержала короткую паузу, тихим шепотом с кем-то переговариваясь, а потом вновь вернулась в диалог с сыном — Олеж, я не одна буду. Ты не против, если наш знакомый тоже поприсутствует? — Да ради Бога.       Олеже было плевать, кого мать собиралась притащить, что это за "их" знакомый. Может, это е ухожер, или кто-то из подружек или друзей. Плевать, Олежа просто сделает немного больше гарнира. Но, черт, как же не хотелось видеть кого-то еще помимо узкого семейного круга.