Гори оно все синим пламенем

— А она тебе говорила, что приедет не одна? — Олежа, одной рукой ковыряя ткань черных джинс от каких-то непонятных нервов, а второй крепко держась за руль, коротко повернулся к сестре, и та кивнула — Да уж. Как думаешь, подруга или ухажер? — Посмотрим, — Оля уклончиво пожала плечами и отложила телефон на колени — Она взрослый человек. А ты следи за дорогой.       Олежа кивнул, насторожившись лишь сильнее, и, доехав до поворота, наконец свернул во дворы, чтобы объехать образовавшуюся пробку. Солнце слепило глаза едва не со всех сторон, но грело не сильно, температура не была выше трех градусов. Ну, для конца марта это вполне неплохо, но уже хотелось бы потеплее, чтобы сменить тяжелую куртку на ветровку или легкое пальто без толстых кофт под низом. Но сейчас Олеже было невыносимо жарко, словно за окном было в самом своем расцвете лето. Какое-то неприятное, не предвещающее ничего хорошего чувство словно сужало грудную клетку, не сильно, но довольно ощутимо сжимая легкие, от чего сердце билось немного сильнее. Дыхание иногда сбивалось, и Олеже приходилось на пару секунд его задерживать, чтобы привести в норму. Оля иногда поглядывала на брата краем глаза, хмурилась, но ничего не говорила, возвращаясь к экрану мобильного. Олежа выехал из дворов, успев проскочить на светофоре до того, как загорелся красный, и впереди уже показалось здание аэропорта, из которого сейчас вылетал самолет. — Мама написала, — заговорила Оля, завороженно глядя на взлетающий самолет — Они уже ждут у входа. — Напиши, что мы будем минут через пять, — Олежа улыбнулся, глядя на то, как девушка нехотя отводит от неба взгляд — Пусть стоят на месте.       Выдохнув, Олежа вывернул руль вправо. Три минуты ровно прямо, и он встретится с матерью и этим чертовым тайным гостем. Мышцы гортани непроизвольно сократились, и внутри стало разрастаться раздражение, острыми спицами спутывая нервы в клубок. Олежа убивает, пытает людей, постоянно видит кровь, слышит крики и плач, делает такие раны, которые хирургам снятся в кошмарных снах, но боится встречи с женщиной, которая его родила и воспитывала до девяти лет и каким-то ее другом или подругой. Взрослый человек, который ведет себя, как маленькой ребенок. Олежа затормозил у входа в здание аэропорта и, не глядя высунув руку в открытое окно, чтобы мама его заметила, открыл бардачок в посках водительских прав. Он слышал, как открылась задняя дверь машины и, когда нужный документ, он выпрямился, взглянув на Олю. Девушка выглядела ужасно виноватой, прикусывая нижнюю губу и абсолютно игнорируя взгляд брата. Олежа боялся оборачиваться. — Привет, Олежа, — послышался голос матери, и Душнов замер, хватаясь за руль — Все нормально? — Тебе, кажется, задали вопрос.       Олежа вздрогнул, когда до ушей долетел смутно знакомый мужской бас. Искалеченная душа пошла крупной рябью и свалилась на дно желудка, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Пальцы до дрожи крепко сжали руль, Олежа чувствовал, как поднимается давление, как гулко бьется сердце где-то в гортани. Ненависть граничила со вновь всплывшей детской обидой, а та в свою очередь соседствовала с каким-то абсолютно непонятным страхом. Пересилив себя, Олежа метнул взгляд на зеркало заднего вида в салоне и встретился с голубыми глазами, которые улыбались явно не от великого счастья. Такими же голубыми, как у него самого. Оля осторожно коснулась почти белого запястья брата, и Душнов сорвался. Крупно вздрогнув, он вышел из машины и просто запустил обе руки в волосы. Свежий воздух обжигал гортань и легкие, словно дешевый алкоголь, и Олежа дышал, периодически скользя языком по пересохшим губам. Через открытое окно был слышен наигранно взволнованный мужской голос, интересующийся тем, все ли с парнем хорошо. Олежа едва не рассмеялся. — Привет, мама, — твердо заговорил Душнов, сев обратно в машину. От той минуты слабины не осталось и следа — Здравствуй, отец. Какими судьбами в Москве? — По работе, — ответил Михаил так, будто разговаривал с сыном максимум пару дней назад, и Олежа почувствовал, как закипает — У тебя все нормально? — Отлично, — Олежа дернул ногой, уходя от прикосновений Оли и, выразительно взглянув на сестру, тронулся с места — Просто поднялось давление, у меня такое бывает.       Дальше Апполинария долго рассказывала о полете, об отдыхе за границей, задавала сыну какие-то вопросы, касаемые его здоровья и работы. Олежа отвечал быстро и сухо, он хотел просто выйти из машины и остаться один, а лучше позвонить Антону или Диме, отвлечься хоть как-то. Но нет, он вынужден сидеть тут, с человеком, из-за которого вся его жизнь и пошла по наклонной. С человеком, который буквально продал его ради того, чтобы не терять со своего счета приличную сумму. С человеком, которого хотелось вручную рвать на мелкие клочья кожи и до последнего не давать потерять сознание. Казалось, повисшее в автомобиле напряжение волновало только Олю, что вроде и активно участвовала в разговоре с родителями, но явно нервничала и переживала. А вот Михаилу было абсолютно плевать, он с интересом рассматривал сына, лишь веселясь с его бледных щек и напряженных рук. Парень просто молился на то, что его не будут трогать и он сможет относительно спокойно пережить эти несколько часов. — Так ты работаешь официантом? — с интересом спросил Михаил, но Олежа услышал в этом простом вопросе откровенную насмешку — Судя по машине, место довольно престижное. Ты молодец.       Олежа молча кивнул, надеясь, что никто не заметил дрожи, пробившей все его тело. Ему требовалась тишина и спокойствие, он нуждался в одиночестве. На ближайшие несколько часов. Но ради матери и сестры он будет делать вид, что все хорошо, что ему не хочется кричать и плеваться ядом. Путь до дома казался просто невыносимо долгим и длинным, а этот момент тишины в лифте был вовсе почти невозможен. Олежа старался игнорировать взгляд, который врезался острыми иглами в его спину, и смотреть прямо перед собой, в однотонные створки лифта. Собственная квартира словно открыла внутри Душнова какую-то дверцу выпуская второе дыхание, на губах засияла улыбка, а с кончика языка начали сыпаться шутки и вопросы.       В конце концов, этот мужчина Олеже никем не является. Да, он его зачал и делал вид, что воспитывал, но парень совсем не воспринимал его как отца. Знакомого, маминого бывшего - пожалуйста, но точно не как родственника. Олежа думал, что при встрече с Михаилом будет абсолютное спокоен, думала, что давно положил на эту ситуацию огромный такой болт. Но сейчас, как бы парень не воспринимал своего отца, внутри кипела обида. Не злость, не отчаяние, а именно обида того десятилетнего мальчика, который не понимал, за что папа его не любит до такой степени, что отдал незнакомуму дяде. И эта обида где-то в душе перемешивала соленые слезы с собственной горечью, готовясь вылить эту гремучую смесь наружу. — Так, все должно быть максимально теплым, — Олежа, пока сесья усаживалась за стол, переносил блюда со стола и плиты — Закончил только перед выездом. Приятного аппетита. — Сам готовил? — вновь прогремел голос Михаила, и Олежа, кивнув, поджал губы, делая вид, что очень занят рассматриванием курицы — А ты холостой, я посмотрю. Девушка хотя бы есть?       Олежа почувствовал, как обжигающий изнутри яд, перемешанный с токсичной кислотой, комом поднимается вверх по горлу, задерживаясь на самом кончике языка. Злая шутка так и просилась вырваться наружу, но Олежа лишь отрицательно мотнул головой, предпочитая вообще не открывать рта. Иначе кнопка детонатора будет нажата, и все, дай Бог никто не попадется под горячую руку. Разложив еду по тарелкам, Олежа сел на свое место, единственное, где стояла только кружка с соком. — Олеж, чуть не забыла, пока у тебя, — заговорила вдруг Оля, теребя ногтями сережку в мочке уха — Пошли, быстренько поможешь мне.       Олежа глупым мальчиком не был, особых размышлений ему не потребовалось, чтобы понять, о чем конкретно сестра хочет поговорить. Даже не кивнув, парень просто вышел из-за стола и ушел в спальню, слыша за собой аккуратные шаги. Оля выглядела смущенной, виноватой и даже расстроенной, вот-вот ее глаза округлятся до мультяшных размеров, как у кота в сапогах. Олежа бы усмехнулся этому сравнению, если бы не бешеный уровень негатива внутри. — Ты знала, — уверенно начал Олежа, не дождавшись Оли — И ничего мне не сказала. Он забыл про нас, даже не написал ни разу, но ты так спокойна, радуешься. Я в шоке. — Он мне писал, — тихо ответила девушка, что было совсем не свойственно для ее боевого характера — И звонил. Конечно, я тоже его как отца не воспринимаю, но... Олежа, прости.       Внутри Олежи что-то с громким треском надломилось, отдав мимолетной болью в висках. Парень уселся на кровать, оперевшись локтями о колени, и протяжно выдохнул. Осознавать, что ты не один не нужен какому-то человеку - это не так уж и сложно, но понимать, что ты единственный такой, так тебя еще и за идиота держат, оказалось намного тяжелее. Было такое впечатление, словно вся кровь организма прилила к мозгу и теперь крайне ощутимо давила на него изнутри, абсолютно со всех сторон, заставляя дышать немного чаще. Оля переживала, в последний раз Олежа видел в серых глазах столько волнения пару лет назад, когда попал в больницу с ножевым в области ребер. Девушка робко протянула к брату ладонь, словно ее могли оттолкнуть и выставить за дверь, но, не встретив сопротивление, все-таки коснулась мягких волос. — Хочешь, я их уведу? — на губах Оли заиграла неловкая улыбка, полная надежд и нежности — Уйдем гулять, а ты посидишь спокойно. Мы что-нибудь придумаем. Всегда придумывали.       Олежа все-таки не удержал улыбки, пусть она и вышла немного нервной. Как бы Оля не красилась, как бы не злилась и ругалась, она в глазах брата оставалась ребенком. Той самой маленькой девочкой с большими искренними глазами и рыжими косичками, которая боится пауков и неумело клеит маленькими пальчиками пластыри на разбитые коленки, иногда промахиваясь мимо ранки. Олежа кивнул этим мыслям и поднялся на ноги, поддаваясь какому-то порыву нежности и оставляя на лбу Оли аккуратный поцелуй, предварительно приподняв пальцами ее челку. Силы появлялись довольно быстро, вместе с терпением и каким-то даже немного неестественным спокойствием, они свежим теплом обволакивали внутренние органы, пуская по крови абсолютную уверенность в себе. До тех пор, пока межкомнатная дверь не распахнулась и в комнате не появился Михаил, бегая взглядом от дочери к сыну. Частички уверенности вспыхнули, превращаясь в настоящую агрессию, которая, с кровью дойдя до сердца, там и скапливалась. Как бы не довести до взрыва.       Олежа подтолкнул сестру в спину, взглядом прося ее оставить их с отцом наедине, и Оля послушно вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Олежа смотрел в голубые глаза напротив, словно в самого себя. В них было почти все, что младший Душнов боялся замечать в себе, упрямо игнорируя. Словно мелкие блестки сверкало холодное безразличие, а на губах играла лживая улыбка, якобы нежная и виноватая. Олежа даже не пытался, смотрел на мужчину с открытым презрением, сложив руки на груди в жесте непонятной защиты. Он не чувствовал страха или какой-то паники, лишь желание высказать все, что накипело за четырнадцать лет, только вот руки почему-то мелко дрожали. — А ты вырос, — заговорил Михаил, оглядывая сына с ног до головы — Не думал, что ты сможешь так измениться. — А я до десяти лет не думал, что ты такой мудак, — в тон мужчине ответил Олежа — В тебе нет ни намека на расскаяние, ты же откровенно смеешься надо мной всю дорогу. — У меня не было выбора, — Олежа едва не рассмеялся, услышав эти слова. Такой наглой лжи прямо в лицо он еще не встречал — Ты и сам знаешь, Леш.       Олежа не сдержался. Смех разорвал легкие, раздирая глотку будто бы в кровь. Желудок словно обложили металлическими губками и начали со всей силы мять, хохот пережимал трахею, не давая дышать, и Олежа все-таки кое-как, но смог успокоиться. Слезы выступили на ресницах, и не понятно, от смеха или от безудержной обиды, но они заволакивали взгляд толстой мутной пленкой. Олежа несколько раз глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и обернулся к стеклянной дверце шкафа, приглаживая волосы кончиками пальцев. Отец смотрел на сына с легким испугом в глазах, думая, что его чадо, видимо, съехало с катушек за четырнадцать лет. Но Олежа был здоров, абсолютно здоров, просто все накопившиеся эмоции, весь негатив вышел через этот чертов смех, от которого болели не только мышцы живота и челюсть, но еще и спина. — Да, папа, — Олежа с широкой улыбкой выдохнул и вернул лицу серьезное выражение, смотря на отца через отражение в зеркале — Если бы тебе было не плевать, ты бы хоть имя любимого сына запомнил. Давай остановимся на том, что спокойно пообедаем, а потом разойдемся, как в море корабли, и больше не будем друг о друге вспоминать. У тебя нет сына, а у меня отца. Четырнадцать лет спокойно пожили, и еще столько же поживем.       Михаил не ответил легким счетом ничего, лишь смерил сына нечитаемым взглядом и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Олежа даже не вздрогнул, лишь прикрыл глаза, замерев на месте. Он просто терялся в пространстве, остался в одном конкретном моменте, пока мама и Оля на кухне, испуганные резким хлопком молча смотрели на вошедшего Михаила с настороженным видом. Тишина и абсолютная пустота в голове, но стоило Олеже отправить глаза и верят взглянуть на себя в отражении, как эта пустота взорвалась несколькими миллионами мыслей, оглушающе громких и болезненных. Виски и затылок простреливало вспышками острой боли, было тяжело даже дышать, но Олежа натянул на себя спокойную улыбку и вышел к семье, садясь на свое место напротив отца. Перед ним в было ничего, кроме кружки с соком, и парень делал маленькие глотки поддерживая какой-то бессмысленный разговор матери. — Олежа, держи спину прямее, — заговорила женщина, но Олежа, яростно споря о чем-то с сидящей рядом Олей, которая не так умело делала вид, что все хорошо, толком ничего не услышал — Олегсей. — Тебе вроде сказали, — громыхнул Михаил, не сильно стукнув пальцами по столу — Кто учил тебя игнорировать мать?       "А кто учил тебя продавать детей?" - хотел спросить Олежа, но, почувствовав, как Оля сжимает его ладонь пальцами, промолчал и сел ровнее. Эти несколько часов обещают быть невыносимо тяжелыми.