Гори оно все синим пламенем

      Вчерашний день закончился для Олежи абсолютной пустотой и усталостью. Вместе с семьей он выставил из своей квартиры все мысли и переживания, и едва не впервые лет за пять позволил себе уснуть в шесть часов вечера. С абсолютно пустой головой и ватной слабостью, которая сковывала все тело и заставляла врезаться плечами во все углы или двери в квартире. Быстро убравшись, скорее просто для вида, чем для результата, Олежа буквально свалился на кровать, зарывшись лицом между подушек. Мыслей не осталось, а вот эмоции гуляли по венам и сосудам, грозясь в любой момент разорвать аорту или один из клапанов сердца к чертовой матери. Варианта было два: уснуть и закрыть все в себе, или дать им волю. Олежа уснул.       Ему снился мужчина, лицо было смазано, лишь два зеленых фонарика на месте глаз тянули к себе, словно за поводок. И Олежа шел все ближе и ближе, спотыкаясь о воздух, пока не встал почти вплотную, стараясь уловить хоть какую-то четкую черту в смазанном облике. Но этот мужчина вдруг коснулся своей рукой, которую Олежа чувствовал не иначе, как прикосновение ветра, впалой щеки, притягивая Душнова ближе. Между их лицами оставалось пару миллиметров, горячее дыхание опаляло губы и кончик носа, почти как в реальности, но поцелуя не последовало. Незнакомец, заливисто смеясь, отошел на пару шагов, позволив доверившемуся ему Олеже свалиться вниз, приземляясь на четвереньки. И этот смех погружал голову Душнова в плотный вакуум, слово в воду. Олежа сжимал пальцами кулаки и широкими глазами смотрел в место, которое должно быть полом. Этот звук становился все громче и громче, все веселее и задорнее. Так искренне и звонко могут смеяться только маленькие дети, которые еще не видели жизни, которые не знают, что за смех всегда нужно платить минутами собственного счастья. — Думал, кто-то сможет тебя полюбить? — послышался сквозь смех знакомый голос, и Олежа вскинул голову. Незнакомец застыл и, словно восковая статуя, медленно вылепливал собственное лицо — А ты заслужил? Вся твоя жизнь будет обречена на одиночество и страдания. Это Божья кара за все твои грехи.       Острый нос, прикрывающая лоб челка, большие глаза и широкая, притягивающая взгляд и душу улыбка. Кто-то чужой смотрел на Олежу сверху вниз глазами Димы, наслаждаясь его ничтожеством и абсолютно жалким сейчас видом. Олежа из последних сил тянет руку вперед, надеясь на какую-то помощь, на нежность и сострадание, на поддержку, но в ответ получает лишь ядовитую усмешку. А потом он просыпается в четыре часа утра с колотящимся после ужасного десятичасового сна сердцем, дрожащими пальцами и вспотевшими ладонями. Чувство страха перед собственной никчемностью и ненужностью перемешивалось с осознанием. Обычный человек бы отреагировал абсолютно спокойно, может быть расстроился или немного занервничал. А вот Олежа начал вполне себе реально задыхаться в приступе паники, воздух сгустился и застрял где-то в трахее, ни вдохнуть ни выдохнуть. Сердечная мышца заходилась в бешеных темпах, сокращаясь от болезненных спазмов, которые отдавались в грудной клетке острой болью при каждой попытке вдоха. Желудок скручивало тошнотой, посылая к мозгу импульсы рвотных позывов. Все это — комната, рассвет за окном, боль в груди, головокружение и даже собственное отражение в зеркальной дверце шкафа напротив — все казалось нереальным, будто хорошо выполненный кукольный домик для маленьких девочек.       Отпускало долго и постепенно, сначала вернулась возможность нормально дышать, и Олежа разомкнул губы, наполняя легкие кислородом. Затем прошло головокружение и боль в груди, что позволило парню встать на ноги и, немного шатаясь, дойти до окна, распахивая его настежь. Утренний, все еще холодный ветер ворвался в комнату, укутывая Олежу успокаивающей свежестью, пробираясь под тонкий свитер, в котором Душнов вчера и уснул. С душным воздухом в окно вылетело и чувство тошноты, и Олежа, на все еще ослабевших ногах, отошел к кровати, сев на самый край. Пальцы до сих пор дрожали, но в мозгу после панической атаки царила поразительная пустота и тишина. Была лишь одна единственная мысль, горящая в голове ярко-красным неоном — влюблен.       Конечно, это давало ответ на множество вопросов, которыми задавался Душнов весь прошедший месяц. Почему к Диме так тянет; почему с ним так легко и спокойно; почему рядом с ним исчезает ощущение липкой черноты и грязной крови на руках — все это время ответ лежал на самой поверхности, а Олежа, как наивный идиот, просто отказывался видеть его, каждый раз проходя мимо. И, будь его воля, не увидел бы никогда в жизни, но его подсознание, пережитые накануне эмоции и нервные клетки решили совсем иначе. Олеже эта влюбленность была абсолютна не нужна, эти чувства были равносильны добровольному прыжку с третьего этажа на асфальт. Наверняка выживет, и даже реабилитируется, будет жить себе спокойно, как раньше, но черт, как же сильно он покалечится, сколько боли переживет. Олежа был к этому не готов, абсолютно. А Антон ведь предупреждал, советовал не привязываться, проводить вместе как можно меньше времени, но Душнов ведь умный, сам по себе, взрослый человек и сам знает, как ему будет лучше. В итоге попытка разобраться самому вышла парню боком. Теперь вопрос был другой: что делать дальше? Прекращать общение и избегать Диму даже под предлогом смерти, или жить как дальше, храня в себе все это, как самую страшную тайну? Или, наконец, побыть взрослым человеком и осмелиться попросить совета у Антона или Оли, а там, может, рассказать все Побрацкому и будь что будет? Олежа выбирает третий вариант, и надо бы взять телефон, попросить Антона о встрече, но Душнов продолжает сидеть на месте, смотря куда-то в пол. Олежа выбирает третий вариант, но придерживаться будет второго, закроет все в себе, в самых тайных уголках, и будет жить дальше. Ему не привыкать хранить секреты, а там уж одним больше или одним меньше — без разницы.       Олежа вновь поднял взгляд покрасневших глаз, глядя на свое отражение уже чуть более осмысленно, узнавая в нем собственные черты лица. Бледная кожа, блестящая от пота, казалась почти розовой в лучах рассвета, что врывались в комнату через раскрытое окно; взмокшие волосы, отливающие бледно-голубым блеском, прилипли ко лбу, пара особо длинных прядей лезли в мутные темно-синие глаза, заставляя морщить нос. У Душнова было всего два часа, чтобы привести себя в порядок и поехать на работу как ни в чем не бывало. Женя, правда, наверняка поймет, что что-то не так и вытащит клешнями всю информацию. Его умение говорить с людьми, втираться в их доверие просто поражало, и эта его способность ужасно помогала при разговорах с женщинами и подростками. Из-за этого дара убеждения его и приняли в «Синий огонь» почти без проблем. Он был мозгом и языком всей организации, хотя мало кто в него верил. Три года назад Антон представил команде восемнадцатилетнего мальчика и сказал «любить и жаловать», но Женя сначала не прижился. Скромный, зажатый парень, не умеющий отказывать людям или идти поперек, порой излишне общительный и эмоциональный. Его добротой и простодушностью частенько пользовались, может и не со зла, но факт остается фактом. Некоторые даже старались всячески задеть парня, словно школьники.        А потом Олежа вышел из больницы после ранения и, стоило ему увидеть одинокого беззащитного парнишу, сидящего за компьютером, как он сразу занял сердце Душнова. Уже на следующий день Олежа завел с Женей разговор и взял его под свое крыло, обучал всему, что знал и умел сам, защищал от нападок со стороны коллег. Однажды даже затеял драку, когда один мужчина, обычная запасная шестерка, посмел поднять на Селезнева руку. Выговор от Антона получили все трое, после этого к Жене начали относиться, как к своему, а для Олежи он и вовсе стал, словно младший брат. Вот и сейчас Душнов, доставая вешалку с рубашкой и брюки из шкафа и шаркая по полу к ванной, думал о том, что с Женей можно поговорить. Он-то точно поймет и поддержит, пропуская звено с «Я же говорил» и «Олежа, нужно было мозг включать». Даже если совета парень и не получит, то хотя бы сбросит часть груза с души.       Собственно, примерно так все и вышло. Стоило Олеже только войти в зал ресторана и пройти к помещению для персонала, как Женя, заподозрив что-то неладное, сразу увязался за ним, зачем-то оборачиваясь каждые три шага. Словно почувствовал, что предстоящий разговор будет не о плохой погоде или политике, когда не важно, находитесь вы одни или в самом сердце огромной толпы. Олежа чувствовал волнение, он не бежал от своих чувств и сам для себя уже давно все осознал, но говорить об этом кому-то, признавать это окончательно перед другими людьми — совсем другая вещь. Олежа как раз вешал ветровку на вешалку в шкафчик, когда Женя уселся рядом с ним, смотря поверх очков своими пронзительными синими глазами. Душнов не стал юлить, обернулся к парню и, сложив руки на груди, облокотился спиной о шкафчики. Он уже приоткрыл рот, набрав в легкие воздуха, но слова так и не сорвались с языка, застыв на губах. Заставить себя издать хотя бы звук оказалось неожиданно сложно, как и сложно было представить, что Олежа на самом деле такой впечатлительный и эмоциональный. — Серьезное что-то? — спросил Женя, понимающе улыбнувшись, и Олежа неохотно кивнул — Не спеши, у нас достаточно времени.       Почему-то эти слова вселили в Олежу немного сил и уверенности. Вновь подумав о своих чувствах, Душнов с досадой понял, что продолжает побаиваться и пытаться оправдать их чем-то другим. Пришлось помолчать около минуты, сформулировать собственные мысли и собрать все свое мужество в кулак, чтобы окончательно, раз и навсегда подтвердить то, о чем так долго мечтал и от чего сейчас хочет избавиться, сбежать — что угодно, лишь бы не чувствовать этот трепет, смотря в зеленые глаза. — Я влюбился, — Олежа пожал плечами, удивляясь тому, как спокойно прозвучал собственный голос — В Диму. — Разве это плохо? Он хороший человек, — Женя нахмурился, отводя взгляд, а потом его глаза расширились от осознания, а по губам можно было прочитать отчетливое «блять» — Это плохо. То есть не плохо, конечно, но опасно для вас обоих. Тебе же теперь либо увольняться, либо забыть о нем.       Олежа на выдохе усмехнулся, оборачиваясь к пустому дверному проему. Конечно он это знал, Женя ему Америку не открыл, но легче от этого не становилось. Душнов даже не вставал перед выбором, не тратя на раздумия ни минуты, он выбирал работу. И дело было не в деньгах, каком-то авторитете и уж тем более радости от какого-то садизма, ее вообще не существовало. Дело было в принципах и отсутствии иного способа отвлечься, выпустить пар. Эта организация была его домом и другой жизни Олежа не то чтобы не знал, он не хотел ее видеть, возможно даже боялся. Менять собственные устои и спокойно существовать было для Душнова равносильным измене самому себе. Это как дети, тихо ненавидя пьющих родителей, все равно не бегут от них, остаются рядом, заботятся и переживают. Да и Женю он оставить не может, парень все еще не опытен и рвется на какие-то подвиги, Антон не может следить за ним постоянно, и Олежа остается едва не единственным, кто способен удержать парня и уберечь от глупости. — Ты же меня знаешь, — Олежа выпрямился и достал из шкафчика фартук, вручая его Жене — Я уйду с этой работы только если умру или стану инвалидом. Ладно, переживу одно разбитое сердце. — Ну, тогда поговори с ним, — Олежа повернулся к Жене спиной, позволяя ему обернуть фартук вокруг своей талии и завязать его на легкий узелок — Признайся ему, легче станет, а там будь, что будет.       Олежа ничего ответил, лишь опустил взгляд в белый кафельный пол. Плитка уже начинала желтеть от углов, но швы выглядели почти что идеальными, уборщица выполняла свою работу максимально хорошо и достойно, чем, собственно, и повышала себе зарплату. Но Душнов думал не о плитке, а о том, что вариант с признанием он оставит как запасной, а сейчас попробует отвлечься. В конце концов, их организацию хотят накрыть, они все сейчас под угрозой, поэтому первым делом нужно было думать о том, как перехватить этого ублюдка раньше. А для этого нужно было погрузиться в работу, сдвинуться с мертвой точки хотя бы на миллиметр. А все эти сантименты могут и подождать, никуда они не денутся. Звонок мобильного телефона заставил вынырнуть из раздумий, вздрогнув от неожиданности. — Привет, — послышался серьезный голос Антона на том конце провода — Есть работа. Алексеев Никита Андреевич, двадцать девять лет. К вечеру будет у нас, нужно будет побеседовать. — Сказать Жене? — Олежа стрельнул в напряженного парня мягким взглядом, мол, не переживай так, все хорошо. — Нет, тут ты понадобишься, его просто словами не расколишь, — Олежа кивнул сам себе, слушая тишину на том конце провода. Антон обычно первый сбрасывал вызов, если больше не хотел чего-то сказать, поэтому Душнов послушно ждал — Как ты вообще?       Олежа нахмурился, прикусывая нижнюю губу. Он часто слышал от Антона этот вопрос, но такой тихий, совсем нежный голос был для него необычным. Если Звездочкин звучал столь взволнованно, то спрашивает он явно не просто так. Наверняка Оля ему уже рассказала о прибытии Михаила, или сам как-то узнал. Мало что остается тайной, если у тебя почти весь город наполнен информаторами. — Все хорошо, поговорим об этом позже. Я подъеду после работы, — Олежа вздохнул и сбросил вызов, запрокидывая голову назад, едва не ударившись затылком о шкафчик — Наши нашли какого-то идиота, вечером поеду на профилактическую беседу. Поедешь со мной?       Женя лишь твердо кивнул и, немного неуверенно хлопнув Олежу по плечу, вышел в зал ресторана. Первые часа два-три на этой работе были абсолютно пустыми и скучными, никто не ходил по ресторанам ни в восемь утра, ни в десять, лишь в обед приходило несколько человек, заказывали по салату и уходили обратно по своим делам. На этом, часов так до четырех-пяти работа заканчивалась, можно было покурить, поесть да и в общем расслабиться. Но конкретно в этот день добрая половина не очень добрых москвичей решили красиво пожить часов так с девяти, приходили один за одним, заказывали по несколько блюд, и официантам приходилось перемещаться по залу едва не бегом, повара на кухне вообще сходили с ума. А большинство дядечек с большими животами и должностями считали своим долгом указывать на малейшие ошибки и сравнивать официантов — да и весь персонал — с дерьмом. Олежа держался из последних сил, чтобы не окунуть чью-нибудь толстую рожу в блюдо, а сверху еще и подносом ударить по затылку, для профилактики. И в этой суете как-то забылись все переживания и волнения, все чувства и обиды. Олежа просто выполнял свою работу, стараясь не сойти с ума от количества голосов в помещении. — Олеж, там тебя к седьмому столику, — вдруг робко заговорил Женя, когда они пересеклись на кухне, ожидая нужных блюд. — Это ж Анин столик, — Олежа нахмурился, суетливо переставляя тарелки с раздачи на поднос — Каким боком тут я фигурирую? — Это Побрацкие, тебя требуют, — Женя пожал плечами, мол, я тут не при чем, и удалился с кухни, оставив Олежу беспомощно закатывать глаза.       Вот что-что, а очередные нравоучения и капризы Сергея были сейчас ну совсем не нужны, еще и Дима наверняка будет пытаться играть в психолога, опять уведет в туалет и будет болтать о том, что нужно расслабиться. Или попытается залезть Олеже в голову, опять что-то там увидеть или найти. Олежа едва не с самого первого дня понял, по какой причине Дима смотрит на него, как на подопытного кролика, не пропуская ни одного жеста. Душнову это даже нравилось, он строил из себя дурачка и позволял Диме покопаться внутри его души, но лишь немного, на самой поверхности. Но конкретно сейчас все это казалось театром абсурда, вся эта ситуация. И отец, и влюбленность, и пытающийся накрыть криминальную организацию идиот — все это просто глупый сюрреализм, глупость, чертов артхаус. Чья-то глупая, плохая фантазия. Но Олежа, выдохнув после того, как отнес блюда к нужному столику, натянул на лицо дежурную улыбку и направился к седьмому столику. — Добрый день, — заговорил Олежа, сжав пальцы за спиной — Вы хотели меня видеть. — Да, здравствуй, — заговорил хмурый Серей, поглядывая то на сына, то на официанта — Сегодня ты нас не обслуживаешь? Совсем тебе надоели? — Нет, просто сегодня вас обслуживает Анна, — Олежа начинал закипать, не восприняв неудачную шутку, и прикрыл глаза, выравнивая дыхание — У меня слишком много работы, я чисто физически не могу взять на себя еще один столик, поймите меня правильно.       И Олежа просто ушел, не дожидаясь ответа, возмущения или чего-то еще. Просто вспоминать о Диме сейчас все равно, что в красках вспоминать утреннюю паническую атаку, а Душнову нужно быть собранным и сосредоточенным. А Дима, улыбающийся так искренне, глазами посылая какие-то сигналы, лишь делал Олежу рассеянным и задумчивым, даже мечтательным. Душнов остановился среди зала лишь на секунду, чувствуя взгляд на своей спине. На эту секунду мир вокруг сначала замедлился, почти остановился, а потом стек на пол яркими цветами, как краски стекают с холста. Душнов обернулся, напоровшись на внимательный и одновременно какой-то даже взволнованный взгляд зеленых глаз. Сердце вдруг не сильно ударила о ребра, что, казалось, оставило в них несколько глубоких трещин. Олежа, резко отвернувшись, постарался абстрагироваться от всего, что могло вывести его из строя, в том числе и от взгляда в затылок. И это работало, мягкий вакуум, словно воздушный шар, надулся вокруг головы, исключая суету и легкую панику. Олежа расслабился.       Он был расслаблен и когда подъезжал к заброшенному поселку, и когда выходил из машины. А вот стоило ему поговорить с Антоном и увидеть привязанного к стулу мужчину, как весь негатив, все раздражение и усталость стали рваться наружу. Они ломали и без того хрупкую душевную конструкцию Олежи, и тот просто стоял на месте, смотря четко на свою жертву. Кулаки сжимались сами по себе, но Олежа терпел, вспоминая все дыхательные упражнения, которые только знает. Этот парень должен дать какую-то информацию, а значит должен быть в состоянии говорить. И Олежа расслабляется и действует в привычной для себя технике — пара действий с теми частями тела, где почти нет нервных окончаний, а потом запугивание. Всегда работает. А сорвется он позже, на какую-нибудь менее значимую цель, или выпросит у Антона часик-другой в полицейском тире, выпустить пар. Не в первый раз уже такое происходит, двадцать минут стрельбы по манекенам и еще десять минут помахать ножом — и все, все нервы и негатив остаются вместе с пулями в поролоновых манекенах. А им ведь еще можно все свои переживания высказать, и никакой психолог не требуется для этого.       Но основное напряжение началось именно тогда, когда Олежа решил, что не готов оставаться наедине с собственными мыслями. А работа в такие моменты была наилучшим спасением, заменяя все антидепрессанты и успокоительные. А задача у Олежи сейчас была одна единственная — выйти на шестерку, про которую говорил тогда наемник. Конечно, эта задача была сейчас у информаторов, на то они и информаторы, но никто из них особо не спешил поскорее закончить с этим. Поэтому Олежа, обзвонив едва не всю организацию и собрав всю известную прямо сейчас информацию, начал вести собственное расследование. К слову, фактов у него было катастрофически мало. Лишь мутное описание внешности, коей обладает как минимум двадцать процентов города, месторасположение заключения сделки с наемником и скудная информация о перемещениях. Было смазанное фото, которое, конечно, Олежа вполне мог подправить и сделать хотя бы приемлемого качества, но тратить почти два часа ради фото в уходящий профиль как-то не хотелось. Это было бессмысленно.       Ближе к двум часам ночи, когда Олежа уже был готов закрыть компьютер и лечь спать, он выловил на камерах видеонаблюдения, к которым подключился не самым легальным способом, странную фигуру. Это было то место, где заключалась сделку с предыдущим наемником: скрытый темный переулок, лишь малая часть которого попадала под обзор камер с жилого дома. И нужная Олеже фигура находилась как раз в этом пятаке. Явно высокий мужчина лишь стоял на месте, плавно вертя головой из стороны в сторону, и Душнов, кажется, успел сделать скриншот его профиля. Быстро зайдя в другую программу, Олежа смог уловить в том месте сигнал одноразового телефона. Что бы взломать мобильный отсюда и прошерстить по всем файлам требуется слишком много времени, но Душнов додумался подправить код программы так, чтобы перемещения этого человека отображались на карте. Все-таки за всю жизнь Олежа научился не только стрелять да ножичком махать.       Ликование и даже какая-то гордость заполнили сердце, отключая мозг. Они искрящимся теплом разливались по венам, словно фейерверки взрывались в капиллярах, и Олежа улыбался. Сон как рукой сняло, он внимательно смотрел за несколькими окнами на экране ноутбука сразу, переключаясь по камерам, когда объект наблюдения выходил из поля зрения предыдущей. Какая-то нездоровая радость сейчас правила Олежей, тихо посмеиваясь, он хватался за собственные волосы, и ничего больше не было важным. Вскоре, минут через тридцать, неизвестный отключил, или, что еще более вероятно, уничтожил к чертовой матери одноразовый телефон и исчез с поля зрения камер, завернув куда-то во дворы. Но Олеже и этого было достаточно с головой, у него теперь было несколько фоток этого ублюдка с разных ракурсов. Дрожащими от адреналина пальцами он подхватил почти разряженный телефон, бездумно набирая номер Антона. Он будет гордиться. — Олеж? — послышался хриплый после нагло прерванного сна голос Звездочкина спустя примерно пять гудков — Ты время видел вообще? Что-то случилось? — Антош, прости, — затараторил Олежа, не волнуясь о таком пустяке, как формулировка мыслей и правильное построение предложения — Ничего не случилось. То есть случилось. У меня есть его фото, я нашел ту шестерку, я нашел его! — Олежа, блять, ты опять начинаешь? Время три утра, — едва не прорычал в трубку Антон, и улыбка растаяла на покрасневших от прилившей крови губах Душнова. Он явно ожидал иной реакции — Клянусь, я отстраню тебя от работы и силой затащу к психиатру, если ты не начнешь вести себя нормально. Поспи, пожалуйста, а завтра мы взглянем на твои эти фото.       Олежа лишь завершил вызов и отбросил телефон на кровать, откидываясь на спинку стула настолько резко, что несколько позвонков жалобно хрустнули. Конечно, его опять считают каким-то сумасшедшим, вот так и помогай людям. Все ликование сменилось на тихую обиду и негодование, но вместе с ними пришли и уснувшие принципы. Если его не хотят слушать, если не хотят принимать помощь, то Олежа вполне себе сделает все сам. Потянувшись и сделав глоток уже остывшего кофе из стоящей рядом кружки, Душнов открыл скриншоты с камер и, выбрав самые удачные, начал работать над качеством. Если он решил, что будет вести собственное расследование, то до конца он доведет его самостоятельно.