Гори оно все синим пламенем

      «Воробьев Владислав Владимирович, двадцать восемь лет. Элемент криминального мира, среди гражданских — начинающий патологоанатом.»       Дописав адрес морга, в котором работает этот Владислав, Олежа отложил шариковую ручку на стол и положил бумажку с именем и адресом под чехол мобильного. Ручка покатилась по столу, врезаясь в новенькую флешку с фотографиями и более подробной, местами не самой важной информацией об этом человеке. За окном рассвет уже начинал окрашивать облака на горизонте в нежный золотистый цвет, переливающийся бледно-розовым, а это означало, что Олежа провел за работой всю чертову ночь. Поясница ныла от однообразного положения тела, Душнов вставал только чтобы сделать себе новую порцию кофе, взять чего-то перекусить и сходить в туалет. Глаза, не отрывающиеся от экрана ноутбука, слезились и слипались, прося здорового сна, и Олежа вздохнул. Кажется, сегодня он имеет право на заслуженный отдых. Он обязательно получит от Антона выговор, и не только официальный, но черт, за ночь он сделал то, чего не смогли сделать три информатора за два дня, если не больше. Его просто обязаны похвалить. Отправив Жене файл с просьбой немного глубже копнуть под этого человека, Олежа переместился на кровать, падая лицом в подушку. Сон пришел быстро, почти моментально, принеся с собой не кошмары, а приятную тьму и пустоту.       Олежа просыпается ближе к трем часам, чувствуя себя так, словно проспал не девять часов, а лет так двенадцать. Информация о том, какой сейчас день, месяц, год и где конкретно он сейчас находится на какое-то время стирается из памяти, заставляя Душнова сидеть на кровати и минут пять, щурясь непонятно от чего, смотреть в пол абсолютно не осознающим ничего взглядом. Широко зевнув, парень все-таки поднялся на ватные после сна ноги и подошел к столу, разблокируя мобильный с несколькими СМС и пропущенными вызовами отпечатком пальца. Женя: «Я сделал, много нового не узнал, конечно, но все-таки» «Я сказал Антону и показал ему твою работу» «Он кажется недовольным. Извини» «Но ты крут, как и всегда!» Антон: «Я начинаю понимать, почему ты не берешь трубку в два часа дня.» «Перезвони, когда проснешься.»       Олежа закатил глаза и лениво прошлепал босыми ступнями на кухню, уже предвкушая на языке чуть кисловатый привкус малинового чая. После пяти кружек кофе за ночь этот чай казался даром с Небес, и Душнов щелкнул кнопкой на чайнике, мазнув кончиком языка по сухим слипшимся губам. Вздохнув, Олежа бросил на экран телефона последний взгляд и зашел в книгу контактов, нажимая на один из папки избранных. Этой фотографии Антона было много лет, и она была единственной в своем роде. На ней пьяный вусмерть Звездочкин, отметивший выпускной Олежи веселее, чем сам Олежа, старается притвориться трезвым, со слишком уж серьезным выражением лица глядя в зеркало. Пиджак сполз с плеча, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а максимально ослабленный галстук болтается где-то внизу. Если бы не прерванные чужим голосом гудки, Душнов бы из воспоминаний так и не вылез ближайшие минут десять-пятнадцать. — Привет, — Олежа, прокашлявшись, заговорил первый хриплым, еще не проснувшимся голосом — Ну как там? — Наши ребята вышли на шестерку и к вечеру он будет у нас, если ты об этом, — Антон замолчал на пару секунд, и Олежа прикрыл глаза, уже ожидая очередных нравоучений и глупых вопросов — Пожалуйста, скажи, что я зря беспокоюсь. Ты из-за отца так переживаешь?       Олежа бы хотел согласиться, но врать он не любил, как и не умел. Ну, хорошие знакомые и друзья могли распознать ложь еще до того, как Душнов только откроет рот, а вот незнакомцы верили с самых первых звуков. Но конкретно сейчас врать не было никакого желания, и Олежа тяжело и протяжно выдохнул из легких весь воздух. Говорить, что он влюбился, тоже не особо хотелось, хотя бы из-за того, что Антон предупреждал его, и не один раз. Оставалось только молчать, и Олежа молчал, сверля невидящим взглядом пальцы на ногах. Внутри начинало тлеть раздражение, дайте лишь одну искру, и Душнов взорвется, выльет из своей души все дерьмо, которого там уже накопилось намного больше положенного. Но сейчас он молчал, и это молчание явно было рассчитано, как согласие, и Антон тихо угукнул в трубку. — Я понял тебя, — раздался на том конце провода тихий хмурый голос — Поговорим об этом вечером, вместе с Олей. — При чем тут Оля? — вот чего-чего, а ввязывать в свои проблемы еще и сестру Олежа не собирался — Думаю, мы и без нее поговорим. — Если тебе вдруг понадобится помощь, то не поговорим, — тон Антона дал ясно понять, что о возражениях и речи быть не может, и Олежа с силой сжал пальцами корпус мобильного — Подъезжай к кафе у полицейского участка через три часа, поговорим и поедем на дело. Я предупрежу Олю. До встречи.       Олежа слушал короткие гудки, оповещающие об окончании вызова, и из последних сил перебарывал внутри себя желание бросить гаджет в стену, желательно со всей силы, чтобы больше никто и никогда не смог дозвониться и накапать на мозг. Вместо этого он лишь обманчиво спокойно отложил телефон на столешницу, заставляя самого себя поверить в собственную безмятежность, и достал из ящика над раковиной кружку и полупустую коробку малинового чая. Если чего-то нельзя избежать, то нужно уверенно идти вперед с высоко поднятой головой, Олежа старался всегда придерживаться этого принципа, жить им, но получалось не всегда, а если и получалось, то не очень хорошо. Олежа либо начинал злиться и раскидываться хлесткими фразами направо и налево, добывая себе лишь больше проблем, либо же начинал стыдиться, смущаться и заикаться, неконтролируемо краснея. И каждый раз оставалось лишь гадать, какой сюрприз выкинет нервная система на этот раз.       Уставший и не до конца проснувшийся мозг просто отказывался генерировать внятные и действительно серьезные мысли, поэтому Олежа предпочитал держать его пустым до тех пор, пока не выйдет на улицу. Это лучше, чем сидеть и раздумывать, как и когда придумали игру «Камень, ножницы, бумага» и каким образом люди додумались, что если вот это растение высушить, завернуть в бумажку и закурить, то получится прикольная штука. На улице было довольно тепло, в любом случае, небольшая плюсовая температура казалась теплой после трех месяцев зимы. Вот только вместо солнца над городом низко висели серые монотонные тучи, давя на плечи всех москвичей, а промозглый ветер пробирался даже под застегнутые пальто и пуховики. Олежа с тоской опустил взгляд на ветровку, которую надел, потому что «Ну вчера и то было на градус холоднее», и тяжело вздохнул. Ни разу не оправдывая свое название, она абсолютно не спасала от сильных порывов ветра, обжигающих лицо, и Душнов поспешил ретироваться в машину во избежание простуды.       К слову, в непрогретом салоне автомобиля было не намного теплее, но достаточно, чтобы можно было перестать сжиматься в комок в попытках сохранить тепло и выдохнуть, расправив плечи. По чертовым пробкам, которых, если верить Google картам, было просто неприлично много, Олеже до нужного кафе нужно было добираться около часа, и это при самом благоприятном исходе. А на месте нужно быть примерно через полтора часа, поэтому было решено не ждать какого-то чуда, а нажать на педаль газа. Но внутри все равно было немного неспокойно, все нутро иногда слабо подрагивало, уже предвкушая явно не самый приятный диалог. Олежа действительно думал над всем этим, и готов был рассказать Антону и Оле о своих чувствах, искренне не понимая, почему так переживает и боится, абсолютно не желая чем-то делиться. Он ведь тоже человек, а влюбиться в кого-то для человека — абсолютная норма. Да и Оля с Антоном люди адекватные, поворчат немного, дадут пару советов, несколько раз предупредят и успокоятся. Так почему Олежины пальцы, набирая Антону сообщения о том, что скоро будет, остановившись на светофоре, начинают мелко дрожать?       Но пути назад уже нет, поэтому Олежа, опоздав почти на полчаса, уверенно входит в небольшое кафе, выискивая взглядом знакомые фигуры. Конечно, они находятся за одним из дальних столиков, с одной стороны которых стоял небольшой диванчик кремового цвета. Вообще, это кафе было просто до ужаса уютным, по крайней мере, таковым считал его Душнов. Деревянная мебель, скатерти и обивки на диванах нежного кремового цвета, короткий прозрачный тюль на окнах и аккуратные, не вычурные люстры на потолке. По сравнению с рестораном, в котором работает Олежа, это место можно было назвать уютной бабушкиной кухней. Да и готовили тут соответствующе, вкусно и качественно. Душнов полной грудью вдыхает запах свежей выпечки вперемешку с кофе и, улыбнувшись девушке за кассой, направляется к нужному столику. Но волнения никуда не отступает, а серьезный взгляд Антона распаляет внутри раздражение, пока еще слабое, оно почти не ощущается, но многого не надо, чтобы из этой тлеющей искорки разгорелся настоящий пожар. — Извиняюсь, там пробки — ужас, — Олежа улыбается, расстегивая замок на ветровке, и садится на стул напротив Антона и Оля — Привет. Как вы? — Да мы-то нормально, — девушка выглядело напряженно и, если посмотреть с немного иного ракурса, даже немного взволнованно, и улыбка сразу сползла с лица Душнова. Конечно, Антон уже посвятил ее во все подробности криминальной и не только жизни брата — А вот с тобой что? Почему ты не сказал, что ваша организация под угрозой? — Потому что тебя это не касается, Оль, — Олежа нахмурился, сцепив руки в замок на коленях — Тебя это не должно волновать, к тому же, мы уже близко к этому ублюдку. Ну подумаешь, не поспал ночью, я днем выспался. Зато у нас есть зацепка, которая может привести нас к заказчику.       Олежа старался приводить действенные аргументы, и на Олю они срабатывали, судя по тому, как смягчился взгляд серых глаз и дрогнули накрашенные темной помадой губы в немного виноватой и спокойной улыбке. А вот Антона это не то что не успокаивало, а, кажется, вообще не волновало. Он просто смотрел в голубые глаза своего друга, словно пытаясь забраться в самую душу и найти ответ самому. Недовольство Звездочкина, может, и было вызвано порывом Олежиной самодеятельности, но разожгло эту холодную эмоцию нечто другой. Что-то, о чего Оля, возможно, даже предположить не сможет. И это начинало капать по маленькой капельке масла в искры раздражения внутри Душнова, заставляя того недовольно поджимать губы. — С тобой что-то происходит, Олежа, мы не слепые люди, — заговорил, наконец, Антон. Хотя лучше бы промолчал — Ты слишком нервный в последнее время, у тебя не все хорошо. В чем проблема просто сказать, что тебя беспокоит? — Он прав, — вставила свои пять копеек Оля, и Олежа усмехнулся, понимая, что огонь уже разгорается. Возможно, все-таки стоило сходить в тир и выпустить пар — Мы сможем помочь и разобраться. Расскажи, мы ведь все равно узнаем в конечном итоге.       Все, пожар, огонь перекрыл все пути отступления. Последняя капля нервов с оглушающе громким звоном разбилась о ребра, заставив сердце слабо дернуться. Это не было раздражение, это уже была самая натуральная злость, не иначе. Олежа непроизвольно оскалился, издав звук, похожий на немного рычащую усмешку, и опустил взгляд в пол. Дыхание стало немного реже, но вздохи были короткие и резкие, порой они неприятно царапали дыхательные пути, разжигая Душнова чуть сильнее. Олежа устал, что с ним обращаются, как с несмышленым подростком, который не может отличить опасность от безобидности и всегда лезет в самое пекло. И, кажется, конкретно в этот момент все эти мысли, застыв кипящим ядом на губах, решили вырваться наружу. И удерживать их внутри становилось слишком уж сложно, даже немного болезненно. И Олежа не сдержал. — А вам не надоело вечно лезть в мои проблемы? — заговорил Душнов обманчиво тихим голосом и поднял взгляд темно-синих глаз, опасно блестящих в теплом свете ламп — Я, блять, сам могу с ними разобраться, я уже не подросток, чтобы нуждаться в защите и советах. Я сам разберусь со всеми своими тараканами. Без вашей, сука, помощи! Просто отъебитесь хотя бы на пару часов со своим сраным волнением.       Олежа перегнул, просто охуеть как сильно, абсолютно беспочвенно, на самом-то деле, накричав на дорогих ему людей. Сердце вдруг сжалось и болезненно екнуло от осознания собственного идиотизма и бесконечной глупости. Он должен был потерпеть еще немного, он не имел права срываться на Олю и Антона из-за того, что они переживают и заботятся. Но он сорвался, и надо бы извиниться, но внутренний голос мерзко нашептывает, что они сами виноваты и пусть теперь терпят, раз уж решили лезть в чужую жизнь. Неосознанно задержав дыхание на несколько секунд, Олежа коротко сжал кулаки и поднялся на ноги, поджав губы. — Извините, — все, что смог выдавить он, переступая через себя, прежде, чем вышел из заведения. — И что теперь? — Оля наблюдала затем, с какой скоростью ее брат покидает заведение, не отводя взгляда — Не пытать же его. — Нас он все равно не послушает, нужен кто-то, кто сможет повлиять на этого идиота, — Антон сжал пальцами переносицу, и мысли в его голове пролетали до ужаса быстро — Я позвоню Жене, наверняка Олежа ему хоть что-то говорил. А ты звони Диме, может хотя бы он сможет что-то сделать.       Дима как-то не контролировал свой смех, наблюдая за тем, как выпивший Гоги пытается найти в интернете историю создания котлет и комментирует каждое слово. Дима и сам трезвостью не отличался, в голове царила приятная пустота, тело было необычно легким, пусть перед глазами немного и плыло. Сегодня можно было отдыхать абсолютно спокойно, отец его искать не станет после очередного скандала, а мама прекрасно знает о его местонахождении. Именно поэтому звонок мобильного телефона стал для парня небольшой неожиданностью. Взглянув на имя контакта, Дима выдохнул и, ухватив со стола пачку сигарет, вышел на балкон принимая вызов. И с первых секунд он понял, что разговор будет явно не о погоде и планах на завтра. — Дим, привет, — в голосе Оли слышалась улыбка, которую разбавляли отчетливые нотки напряжения, и Дима чуть нахмурился, зажав сигарету между зубов и чиркнув зажигалкой — Ты занят? Есть разговор. — Нет, с пацанами сижу, — Дима сделал первую затяжку, незаинтересованным взглядом наблюдая за снующими туда-сюда людьми — Что случилось? — Ты извини, что нагружаем тебя чужими проблемами, но другого выхода пока не видно, — Оля замолчала на пару секунд, формулируя в голове нужные мысли — У Олежи явно что-то произошло, он сам не свой в последнее время. Мы пытались с ним поговорить, но он послал нас не самым культурным способом. Ты умеешь на него влиять, может, у тебя получится?       Дима глубоко вздохнул, поджав губы. Он и сам тогда, в ресторане, заметил, что в Душнове явно что-то поменялось. Где-то внутри, на духовном уровне, и эти изменения отражались во взгляде голубых глаз и тембре голоса, почти незаметно, но для Димы довольно ощутимо. Он уже достаточно покопался в Олежиной голове и душе, чтобы заметить какие-то изменения и понять, за какие ниточки нужно подергать, чтобы заставить расслабиться или развязать язык. Да и обычного человеческого волнения за друга никто не отменял, и Дима кивнул сам себе, сделав сразу две затяжки друг за другом. — Я понял, — Дима, не дождавшись ответа, завершил вызов, сразу же находя в книги контактов нужный номер. Гудки шли один за одним, два, пять, семь, и парень уже готов бросить трубку, но последний гудок прерывается уставшим голосом — Алло, Олеж, привет. — Привет, — Олежа даже не пытается улыбаться, наблюдая за оживленным движением автомобилей, в котором участвовал и сам. Его голос был абсолютно спокоен и расслаблен, без тени раздражение, которое сейчас бурлило венах, заставляя их чуть ярче выделяться под тонкой кожей запястий — Я сейчас за рулем, это-то срочное? — Не знаю, это ты скажи, — Дима правда старался подключить к этому диалогу все свои навыки психолога, но три банки пива были явно сильнее его рассудка, не позволяя придумывать какие-то мягкие обходные пути — Мне Оля позвонила, сказала, что ты буянишь.       Отлично, теперь еще и Дима, являющийся основной причиной всего этого цирка в голове Душнова, пытается лезть в чужую жизнь, пусть и не до конца добровольно. Олежа усмехается, закатывая глаза, и зажимает телефон между плечом и ухом, двумя руками хватая руль. Раз он решил побыть один, значит он будет именно один, без Димы, без сестры, даже без Жени, который оставался единственным, кто осознавал, что Олежа уже давно не тот напуганный десятилетний мальчик, нуждающийся в помощи и поддержке. — Вот кому-кому, а тебе не должно быть особой разницы, — Олежа старался придать этой разе спокойствие вместо раздражения, но получалось из рук вон плохо — Я им уже сказал, что со своими тараканами я разберусь сам, и говорю тебе. Я — человек, и у меня могут быть трудности и проблемы. — Братан, я все понимаю, — Дима прикрыл глаза, сбрасывая с балкона не затушенный толком бычок — Но ты не такой, тебе нужен кто-то рядом. Ты ж без нас загнешься. Ладно, хуй со мной, но Оле и Антону ты должен рассказать, легче станет. — Я смотрю, чужие люди уже лучше меня знают, что мне делать. Дим, серьезно, ну не лезь, ты тут вообще никаким боком не вписался.       Олежа завершил вызов, забыв о Диминых принципах. А понять, что происходит, для Побрацкого стало ни чем иным, как делом принципа. И, пока Олежа ехал и тихо бесился себе под нос, Дима уже твердо решил для себя, что не даст заднюю и доберется до истины, в чем бы та не заключалась. Но сейчас Душнова не волновало, кто и чего там собирается добиться или узнать, его волновал только Владислав, прямо сейчас ожидающий своего часа и первых пыток, и Олежа был намерен провести все по красоте. Это немного отвлекло от не самых приятных размышлений и позволило расслабиться, иногда предвкушающе улыбаясь. Именно это и заставило свернуть на менее оживленную и короткую трассу до заброшенного поселка и довести стрелочку на спидометре до ста двадцати.       И это того стоило. Олежа, не прикладывая особых усилий чтобы сохранить серьезное и в это же время спокойное выражение лица, зашел в нужное здание, сразу спускаясь в подвал. Остановившись перед нужной дверью, он лишь пару раз вздохнул, морально подготавливаясь к предстоящим событиям, и вошел в небольшое помещение, которое с гордостью называл своим кабинетом.Сначала в глаза бросился Женя, который, оперевшись бедрами о небольшой металлический стол, заинтересованно вертел в руках несколько еще не распечатанных медицинских игл. Заприметив Олежу, парень отложил иглы на стол и подошел к наставнику, улыбаясь уголками губ. И эта скромная, светлая улыбка совсем не вязалась с этим местом. Бетонные стены и пол тут были насквозь пропитаны кровью, криками и слезами, и все это словно пылью покрывалась Олежиным безразличием. — Мне Антон звонил, — заговорил Женя, позволяя Олеже в уже привычном жесте коснуться своей макушки — Спрашивал, говорил ли ты мне что-нибудь. Но я сказал, что ты ничего не говорил. — Спасибо, — Олежа улыбнулся, снимая с себя ветровку, и повесил ее на небольшой крючок возле двери, который сам и приделал — А ты тут с нашей шестерочкой беседуешь? — Пытался вытащить из него хоть какую-то информацию, — Женя с легкой тоской пожал плечами, на секунду отведя взгляд от Душнова — Ничего важного не узнал. Знаю только, что заказчик является довольно важной шишкой.       Олежа бодро улыбнулся парню и плавными жестами выпроводил его из комнаты, переведя взгляд на свою жертву. Владислав выглядел моложе своего возраста, имея рост около двух метров, он сидел на стуле, немного сгорбившись, и периодически дергал руками в попытках выбраться, но металлические наручники были куда более крепче. Каштановая челка казалась черной из-за пота и липла ко лбу, но лицо сохраняло обманчивое выражение спокойствия. В карих глазах завораживающе отражался теплый свет тусклых ламп, а худые длинные пальцы с силой сжимали ручки стула, белея от напряжения. Белая рубашка прилипла к спине, первая пуговица была расстегнута, а фасон явно не предполагал наличие галстука. Парень был достаточно симпатичным, Олежа признавал это, но сейчас рамки их отношений были не незнакомцы-потенциальные-друзья, а маньяк-жертва, и Душнов должен отыграть свою роль. — Влад, привет, — Олежа улыбнулся, становясь прямо перед жертвой и ловя его взгляд — Дай угадаю, просто поговорить мы не сможем. — А что такое? — Влад криво усмехнулся, невинно хлопнув длинными ресницами — Новичок, что ли? — Да нет, ты просто симпатичный, но раз так, то ладно, — внутри горячее раздражение сейчас, тихо шипя, тонуло под ледяным спокойствием, как тонули и страх вместе с жалостью — Твоя задача — дать мне максимум информации о том, на кого ты работаешь, а моя — обеспечить безопасность себе и своим коллегам. Видит Бог, я надеялся на сотрудничество. Мы начнем с простенького, сломаем тебе пару костей, а потом перейдем к моей любимой части.       Ледяной азарт заиграл в крови, заставляя сердце сокращаться более быстро и трепетно. Надпочечники в больших количествах вырабатывали адреналин, который рисовал на побледневшем лице, казавшимся болезненно-желтым из-за освещения, безумную, но слабую полуулыбку. Просто приподнятые уголки алых на фоне остальной кожи губ таили в себе всю жестокость, на которую был способен Олежа, с детства наученный причинять боль. Не в помещении ничего лучше деревянной шкатулки, в которой находились мелкие по размеру, но не по значимости детальки, Душнов без предупреждения ударил ребром шкатулки по пальцам. От стен тут же оттолкнулся хруст костей, заглушаемый вскриком боли, который Влад явно старался удержать в себе. — Да я понятия не имею, что говорить, — повысил голос Влад на грани какой-то истерики — Заказчик передает нам приказы либо через свое доверенное лицо, о котором мы не знаем нихера, кроме цвета волос, либо через одноразовый телефон, каждый раз с нового номера. — То есть, ты прям вообще ничего не можешь сказать о том, на кого работаешь, — Олежа задумчиво вздохнул, крутя в руках шкатулку, но краем глаза все-таки посматривал на синеющие пальцы жертвы — А ты знаешь, что в каждом пальчике у тебя как минимум две косточки, которые можно сломать. В итоге, из двадцати костей у нас есть еще восемнадцать.       Олежа, почти не приложив усилий к замаху, нанес еще очередной удар, уже по другой руке. Влад на этот раз не кричал, лишь поджал губы, громко замычав, но сдержался. Душнов усмехнулся, понимая, что уже не отличает смесь азарта и адреналина от почти детского веселья, с такими вот принципиальными людьми, по типу этого парня, работать всегда было забавно. Как минимум из-за тех моментов, когда они дрожат и корчат лицо от боли, но упрямо молчат, порой даже умудряясь смотреть в глаза. — Видел, но мельком и только один раз, — когда самая сильная волна боли закончилась, Влад заговорил, частенько прерываясь на свое частое и глубокое дыхание — Невысокий дядя с усами и небольшим пузом, плечи широкие. Это все, правда! — Хорошо, тебе выдавали телефон? — Олежа даже немного разочаровался тем, что все прошло так быстро, он ожидал чего-то более фееричного. Но Влад отрицательно мотнул головой, сверкая непрошенными слезами в карих глазах — А у тебя семья есть? Жена, дети там.       Влад опять мотнул головой и Олежа вздохнул. Тогда делать ему больше нечего, из соображений безопасности этого парня нельзя было оставлять свободно разгуливать по городу, ему даже угрожать нечем. Но, признаться, не хотелось его больше уродовать, Олеже нравился подобный типаж парней. Все внутренние органы, как по приказу, одновременно вздрогнули, когда кончики пальцев коснулись рукояти пистолета, лежащего позади Душнова на столе. И весь азарт и адреналин исчезли, осталась лишь пустота со слабым оттенком какой-то непонятной, странной жалости, перерастающей в скорбь. Тот вид скорби, когда стоишь на похоронах толком не знакомого тебе человека, и слезы выступают просто для вида, из солидарности с погибающими от горя родственниками. Совсем фантомное ощущение, заставляющее на секунду засомневаться, беря оружие в руки. — Извини, — шепнул Олежа, снимая пистолет с предохранителя. Он прекрасно знал, что оружие заряжено, оно всегда заряжено. Как минимум один патрон в магазине есть постоянно — Не больно будет, доверься профессионалу.       Влад крупно задрожал всем телом, едва не сходя с ума, когда холодный металл коснулся места прямо посередине лба, и Олежа не медлил. Нажал на курок, закрыв глаза, и осмелился взглянуть на всю картину лишь спустя минуту после выстрела. Руки вдруг задрожали до такой степени сильно, что пистолет выпал из ослабевших пальцев, а желудок скрутило спазмом, грозясь вытолкнуть наружу весь выпитый утром чай. Олежа толком не чувствовал какого-то невыносимого отвращения, таким образом организм просто старался намекнуть, что пережил сильный стресс и было бы неплохо свалить отсюда, подышать свежим воздухом. Но Олежа упрямо стоял, смотря в стену напротив. Он не опускал взгляда, прекрасно зная, что увидит. Разбросанные по полу ошметки крови и мозга с блестящими осколками черепа, а на переднем плане всего этого будет сидеть труп, запрокинув остатки головы так, что живой человек сломал бы шею. Труп с абсолютно обезображенным лицом, и развороченными к чертовой матери глазницами.       Сглотнув застрявший в горле кислый ком, Олежа отмирает и срывается с места, вылетая на улицу. Он не замечает ни Жени, ни Антона, провожающих его немного сочувствующими взглядами, он просто идет вперед, пока легкие не обжигает прохлада позднего вечера. Воздух тут был чистым, не то что в центре Москвы, где был расположен ресторан. И он успокаивал, гладил по спине и рукам, расслабляя мышцы и позволяя потихоньку начать выравнивать дыхание. Олежа узнал все, что мог, это может быть полезно, и он подумает об этом. Позже. Сейчас ему нужен отдых.