Гори оно все синим пламенем

      Два дня, два чертовых дня Олежа старался собрать хотя бы размытую картинку из тех кусочков, что узнал от Влада в их первую и последнюю встречу. Нервы были на пределе, раздражение и желание послать все куда подальше росли с каждым днем и выплескивались через резкие жесты и порой неконтролируемые действия, вроде ударов ладонями по столу или отбрасывания вещей в стену. Ни Оля, ни Антон, ни даже Дима не пытались связаться или поговорить, лишь Звездочкин написал о новом дельце, да Оля сухо спросила о самочувствии. Да и Олежа контакт налаживать не спешил, гордость не давала извиниться, мерзко шепча в самое ухо, что все они, вообще-то, сами виноваты, нечего было лезть не в свое дело. И этого пока хватает, чтобы удерживать огонь внутри все таким же ярким и обжигающим.       Но чувство беспомощности и безысходности с каждым часом лишь растут. Информаторы всей организации работают, прикладывая двойные усилия, в их числе и Женя, посвятивший всего себя поиску информации. Олежа и сам, приходя из ресторана, садится за ноутбук, цепляясь даже за самую бесполезную и порой глупую информацию. Информаторы шлют ему все, даже совсем незначительные новости, которые Олежа суммирует и старается понять хоть что-то, но по итогу лишь отбрасывает к чертовой матери какую-нибудь канцелярию и так и засыпает за письменным столом. Этот ублюдок знает толк в безопасности и шифровке, но ведь не может быть все так идеально. Рано или поздно должна всплыть какая-нибудь ошибка, которая станет решающей, нужно просто либо дождаться ее, либо подстроить самому. Олежа разговаривал об этом с Женей, мол, попытаться перехватить сигнал нужного телефона, образец этих аппаратов у них есть, и немножко поменять вывод сети так, чтобы вся информация шла не только получателю, но и на экран Жениного ноутбука. Это оказалось вполне возможным и даже выигрышным вариантом, но проблема в том, что образец мобильного, который все-таки нашли в пальто этого Влада, был выключен. Требовалось время, чтобы включить телефон и при этом случайно не послать сигнал противнику, в то же время сохранив все данные и номера телефонов. Еще примерно столько же времени требовалось для вычисления адреса номеров телефонов с мобильного-образца и поиска нужного, так ведь нужно будет еще обойти цифровую защиту. И еще дня три на слежку.       К сожалению, Олежины навыки в сфере нелегальной информатики заканчивались на подключении к камерам наблюдения и включения маячка на чужих устройствах, у него даже не всегда получалось включить прослушку. Поэтому сейчас приходилось лишь коллекционировать уже существующие крупицы информации и думать головой, подкидывая Жене, а через него и остальным компьютерным гениям, идеи и напоминать о важности их работы в этой операции. Настоящей отрадой стало сообщение от Антона, отправленное по защищенным каналам, о новом деле. Мужчина, у которого было шестеро детей от разных девушек, и всех этих детей он систематически избивал, порой до смерти. Олежа даже имени этого мужчины не запомнил, ужас от осознания того, как сильно прогнило человечество, сковал на пару секунд не только тело, но и мысли. И ведь все это реально, и случай этот не единственный, сто процентов где-то в городе шляется еще один такой же мудак. А полиция, если и знает, не делает ровным счетом ничего, и дело даже не в Антоне. Он, занимая пост начальника полиции, не расставляет приоритеты в уголовных делах, этим занимаются люди чуть более ниже по званию. А до домашнего насилия им дела нет никакого. Поэтому преступность приходится искоренять, клин клином, вариантов ведь больше не остается.       Олежа устал от всей этой тишины и бойкотов, хотелось вернуть общение, закончить этот чертов детский сад. Но внутри все еще горело, и просто попросить прощения ощущалось как измена самому себе. Даже Женя с Душновым особо не коммуницировал, они просто встретились на работе, немного поговорили и все. Но конкретно сейчас, сидя в машине и ожидая нужного цвета на светофоре, Олежа не переживал ни о чем. Он копил обиду, раздражение, злость и усталость в левом желудочке сердца, соскабливал все эти эмоции из самых потаенных углов, чтобы вот-вот выплеснуть их на каком-то незнакомом мужчине. Тем более, после очередной неприятной смены в ресторане стресса в нем было крайне много, поэтому ему не составит труда быть достаточно жестоким. На улице уже было темно, лишь где-то в далеке, на самом горизонте тянулась по небу бледно-красная ниточка засыпающих солнечных лучей. Над головой блестели звезды, словно рассыпанные по полу крупицы сахарного песка, где-то над горизонтом, в противоположной стороне от почти догоревшего заката, взошел убывающий полумесяц, бледным желтоватым оттенком освещая небольшой радиус пространства вокруг себя. Этот свет на фоне темного неба притягивал взгляд и казался совершенно загадочным, чем-то, чего простые смертные не должны были видеть.       За городом было еще приятнее и красивее, на траве еле заметно поблескивала роса, где-то стрекотали сверчки и периодически возле уха пищали комары. Сейчас несколько заброшенных зданий, которые днем выглядели как самые обычные развалины, выглядели как что-то опасное для жизни и психики, словно монстры из чужого измерения. Раскрыв черные двери-рты, они манили в свою ловушку неизвестностью темноты и загадочностью темных окон с поблескивающими кое-где ничтожными остатками окон. Олежа замер лишь на секунду, всматриваясь в темноту одного из таких домов и, поведя плечами в попытке сбросить с себя неприятное ощущение, направился в нужное помещение. В подвале было довольно пусто, лишь Женя и Антон, которые никогда ничего не пропускали и были тут почти всегда, сидели друг напротив друга, изредка обмениваясь какими-то односложными фразами. На коленях Жени твердо стоял ноутбук, по клавиатуре которого быстро бегали длинные пальцы, а Антон в это время раскладывал на небольшом деревянном столике какие-то бумаги по нескольким стопкам, будто сортируя. — Привет, — заговорил Олежа, подходя ближе к парням — Как успехи? — Мы почти закончили с первым этапом, думаю, завтра сможем включить телефон, не подав никаких сигналов, — Женя, поправив очки, метнулся взглядом от Олежи к Антону и обратно, прекрасно чувствуя напряжение между ними. Как коты с их обостренным шестым чувством и эмпатией, честное слово — Твоими стараниями, мы находимся буквально в трех шагах от цели. — Я не так много сделал, на самом деле, — Олежа перевел взгляд на Антона, который, прикрыв нижнюю часть лица сцепленными в замок пальцами, не отводил от него слегка потемневших глаз — Этот придурок у меня?       Антон кивнул, и Олежа ответил тем же. Секунда ему понадобилась, чтобы сконцентрировать черный комок, который он так бережно собирал всю дорогу, и направить его по венам и капиллярам, позволяя всему этому коктейлю чувств смешаться в натуральную ярость, способную выжигать сердца и души всех, кто попадет под эту волну. Олежа лишь мысленно благодарил отца Антона зато, что когда-то смог научиться брать полный контроль над своими чувствами и эмоциями. Но, стоило ему войти в нужное помещение и увидеть сидящего у стены мужчину, как все навыки в тот же момент позабылись. Взгляд заволокло черной плотной пеленой, остервенелая ярость была настолько сильной, что руки начинали дрожать от напряжения и желания выместить эти потоки на ком-нибудь или чем-нибудь. Сердце и пульс, словно стараясь перевести организм в режим самосохранения и этим немного успокоить, замедлили свою работу, но это лишь усугубило ситуацию. Адреналин мощным потоком выплеснулся в кровь, его концентрация была настолько повышена, что, казалось, вены и сосуды уже давно должны были разорваться к чертовой матери от того, с какой бешеной скоростью работало сердце, выталкивая кровь. Дыхание, соответственно, тоже участилось, порой не успевая в полной мере насыщать организм необходимым для жизни кислородом. Хотя конкретно сейчас это казалось абсолютно незначительным. Сейчас смысл жизни заключался в бурлящей ярости и желании расслабиться. — Что вы хотите? — словно сквозь толстый слой мокрой ваты донесся до слуха жалобный голос, слишком тонкий и писклявый для мужчины, который имел наглость избивать детей. Сказывалась подступающая истерика — Я могу вам денег дать, я найду, да что угодно. Прошу вас, отпустите меня!       Это стало для Олежи своеобразным спусковым механизмом, вся злость была направлена на одну цель — этот голос. Не ответив ничего, Олежа просто сделал два шага навстречу к мужчине и с силой ударил носком ботинка куда-то, наверное, по лицу. От стен оттолкнулся громкий вой, кажется, боль этот человек переносит очень плохо. Опустившись на корточки, Олежа замер лишь на секунду, чтобы черная пелена хоть немного сошла с глаз и позволила действовать более точно и осознанно. А потом по лицу жертвы пришелся очередной удар, из носа моментально хлынула кровь, каплями разбиваясь о бетонный пол. — Ты детей так же бил, сука? — с оскалом спросил Олежа, с силой сжав пальцами чужую гортань, с силой надавливая на гланды — Нет, погоди, они же умирали, пока ты их пиздил, как кукол. Это твоя Карма тебя настигла, ублюдок.       Оттолкнув ревущего в голос мужчину так, чтобы тот свалился на пол, Олежа поднялся на ноги и на пробу нанес первый удар ногой в область живота. Этого оказалось достаточно, чтобы войти в кураж. Оперевшись ладонью о стену перед собой, Олежа наносил удар за ударом куда придется, будь это лицо, грудная клетка или брюшная полость. Он просто бил, и вместе с каждым ударом из тела выходила какая-то часть всего, что копилось в душе, смешиваясь со слезами, быстрым потоком текущими по щекам от слишком высокой концентрации адреналина в крови, и тихими проклятиями, которые несвязным шепотом срывались с побелевших губ. На полу кровь перемешивалась с желчью, что выходила из желудка мужчины, а все его лицо превратилось в сплошное месиво из крови, соплей и слез. Но у Олежи были рефлексы, он знал, что делать, как и куда бить, чтобы жертва как можно дольше не теряла сознание. — Теперь ты представляешь, какого было детям, которые просто хотели отцовской любви? — прошептал Олежа и с силой ударил пяткой куда-т в грудь, попадая прямо по солнечному сплетению — Нравится?        Мужчина не то что говорить, он не мог даже пошевелиться, лишь старался дышать из последних сил, но и это не выходило. Нос превратился в кровавую кашицу вперемешку с хрящами, и не исключено, что гортань была повреждена изнутри. По крайней мере, это объяснило бы пузырьки крови, которые вытекали изо рта на пол. Сейчас этот человек медленно и мучительно умирал от множества ран внутренних органов и удушья. Асфиксия окрашивала когда-то смуглую кожу в неприятный синий оттенок, которого было почти не видно за толстым слоем уже кое-где подсохшей крови. Сейчас Олежа мог с абсолютной точностью сказать, что уже никакие врачи не смогли бы воскресить почки и печень этого человека, что у него сломано несколько ребер, которые наверняка проткнули легкие хотя бы в одном месте, и что наверняка пробит череп. Этот мужчина сейчас молча умирал, а Олежа медленно приходил в себя.       И с каждой секундой паника и страх от самого себя становились все сильнее. Олежа отошел от того, что когда-то было целым человеком на несколько шагов, сжимая белые пальцы в кулаки. Ноги болели ужасно, растяжение или ушиб лодыжки уже поджидал Душнова вместе с сильными тянущими болями, большой палец на правой ноге почти не гнулся, явно был сильно ушиблен об одну из костей. Но сейчас это не то, что не волновало, а не ощущалось вовсе. Олежа лишь хотел, чтобы его забрали отсюда к чертовой матери, потому что сам, находясь в состоянии аффекта, почти не мог двигаться или внятно мыслить, не получалось даже взгляда от открывшейся картины отвести. Тяжелый металлический запах крови, оседая на языке, смешивался с кислым запахом желчи и желудочного сока, а крики и хрипы все еще звенели в ушах. Спустя буквально пару жалких секунд, которые тянулись по ощущениям как пару столетий, тело перед Олежей перестало предпринимать жалкие попытки дышать, и настал долгожданный для обоих момент смерти. Душнову оставалось только гадать, какие адские муки перенес этот человек за прошедшие полчаса, но он заслужил. За каждого погибшего в таких же муках ребенка он ответил здесь, ответит и в Аду. — Пиздец, — послышалось рядом, и Олежа повернул голову, натыкаясь на сморщенное лицо Антона — Так, пойдем отсюда, давай.       Чувствуя легкие касания между лопаток, Олежа вышел из душного помещения, прилагая пусть и небольшие, но ощутимые усилия, чтобы идти ровно на трясущихся ногах и держать на лице выражение холодного спокойствия. Но Антона ведь обмануть было почти невозможно, зато Женя провожал Душнова до выхода восхищенным взглядом. Свежий воздух изнутри обжег легкие, восполняя легкую нехватку кислорода и позволяя немного расслабиться. Тяжелый запах крови остался в стенах здания, перестав преследовать парня и пропитывать собой кожу и одежду, дрожь медленно успокаивалась, и Олежа уже через минуту смог выдохнуть спокойно, спиной оперевшись о прохладную стену здания. Сейчас он ощущал себя чертовым монстром, сердце буквально разрывалось от ненависти к самому себе. Олежа начинал бояться собственного дыхания, жестов, нет гарантий, что по приезде домой он, взглянув в зеркало, не увидит вместо самого себя сумасшедшего маньяка с руками, по самые плечи измазанными в крови и ошалевшим оскалом на лице. Нет гарантий, что он не превратится в одного из тех ублюдков, про которых снимают фильмы в жанре ужасы с пометкой «основано на реальных событиях». И это пугало так сильно, что невозможно было передать даже матом. — Ты прямо сам себя превзошел, — заговорил Антон, параллельно отмахиваясь от комаров, и Олежа невесело усмехнулся — Как ты себя чувствуешь? — Физически — нормально, — Олежа запрокинул голову, не сильно ударяясь затылком о всю ту же стену, и стал глазами бегать от одной звезды к другой, не упуская ничего — А вот морально, сам понимаешь, не особо. Думаю, я должен извиниться перед тобой, перед Олей за то, что наговорил тогда в кафе. Да и перед Димой не помешало бы. — Мы тоже не должны были лезть так глубоко, — Антон аккуратно улыбнулся, переведя взгляд на своего друга детства, и коснулся пальцами его предплечья — Просто мы переживаем. Дмитрий даже мне звонил пару раз, спрашивал, как ты. Тебе звонить не стал, боялся праведного гнева.       С души будто упал камень, из-за которого Олежа шел на дно, захлебываясь в собственной гордости. И на смену ему пришла тянущая усталость, конечности словно налились густой жидкостью, и просто поднять руку стало чем-то равносильным физической нагрузке. Зато те два шага, что сделал Олежа, чтобы развернуться и войти обратно в помещение, дались непривычно легко, словно он летел над землей. Воздух поддерживал его, пока организм требовал здорового восьмичасового сна, за который должен успеть успокоиться, окончательно расслабиться и восстановиться.       Но следующий день не оправдал своих ожиданий, прямо совсем и абсолютно. Проснувшись с болью в левой ноге и припухшим большим пальцем, Олежа первым делом схватил телефон и разослал Оле и Диме сообщения с просьбой прийти в ресторан, если будет удобно, и, быстро получив положительные ответы, немного расслабился. По крайней мере, на него не обижаются и не злятся, это уже как маленькая победа. Но ощущение чего-то плохого, противное липкое чувство страха перед неизвестностью ближайшего будущего не давало спокойно жить, заставляя то и дело замирать на пару секунд, выпадая из реальности. Это ощущение неизбежного обострилось, стоило только Олеже приехать на работу и, слегка хромая, выйти из помещения для персонала в просторный светлый зал. Что-то обязательно должно пойти не по плану, не может день пройти спокойно, уже нет.       Дима и Оля вошли в ресторан вместе примерно в одиннадцать утра, тихо переговариваясь о чем-то и кивая персоналу в знак приветствия. Олежа, хромающий из кухни в зал и обратно, даже не сразу их заметил, стараясь передвигаться немного быстрее одноногой собаки. Но, стоило ему взглядом пересечься с улыбающимися зелеными глазами, как губы сразу же расцвели в глуповатой улыбке, а на щеках появился легкий румянец, словно кто-то мазнул по ним кистью с розовой краской. И даже легкий тремор в пальцах, не прошедший после вчерашнего вечера и очередного кошмарного сна, успокоился и отступил, позволяя Олеже на секунду раствориться в собственных чувствах. Широко улыбнувшись, Олежа коротким жестом показал ребятам, что подойдет немного позже, и продолжил свой путь к месту раздачи блюд. К сожалению, официантам нельзя было заменять друг друга, не обслужив гостя, а когда эта компания дядечек в костюмах уселась за один из столиков, Душнов в зале находился один. — Кажется, все наладилось, — Дима коротко взглянул на Олю и быстро вернул свое внимание ее брату, скрывающемуся за белой дверью в кухню — Он прямо сияет. — Ему нужно было отдохнуть, — Оля, которую Антон уже оповестил о произошедшем вчера ночью, лишь хмуро кивнула головой, ковыряя белую скатерть черным острым ногтем — Он много работает, еще и спит плохо, вот нервы и зашалили.       Дима лишь пожал плечами и приподнял брови, мол, могу себе представить, и перевел тему на более нейтральную, ожидая, когда Олежа наконец освободится и уделит им пару минут. А то липкое ощущение приближения чего-то плохого в Душнове начало перерастать в натуральный страх. Сгрызая клыками губы, парень вез тележку с несколькими блюдами, хватаясь за нее пальцами, и то и дело косился на вход, ожидая неизвестно чего. И ведь дождался. Спустя минут пятнадцать, рассчитавшись с посетителями и перекладывая на тележку пустые тарелки, Олежа услышал тяжелые шаги, шаркающие по напольной плитке. Он уже хотел было поприветствовать гостя и сказать, что сейчас позовет другую официантку, но слишком рано поднял взгляд. И сердце вдруг взорвалось в нескольких местах, словно было обложено петардами «Корсар». Михаил смотрел твердо и прямо, не стесняясь ни сидящих поодаль дочери с неизвестным парнем, ни маячащую сзади официантку. Невооруженным взглядом было видно, что сына он не воспринимает, как родного, да и как достойного человека рассматривает с натяжкой. Но и Олежа был не из робкого десятка, перед этим человеком он не собирался показывать свою слабость, даже на долю секунды. Он, черт возьми, утрет отцу нос и заставит его извиниться. — Зачем ты пришел? — заговорил Олежа шепотом, все-таки найдя в себе силы сделать к отцу и заглянуть в холодные синие глаза — Что ты здесь делаешь? — Пришел поговорить, сын, — спокойно ответил Михаил, выделив голосом последнее слово, и еле заметно дернул рыжими усами с блестящей кое-где сединой — Мы можем побеседовать наедине?       Олежа лишь напряженно кивнул и взглянул на взволнованную Олю, которая одним взглядом широко раскрытых глаз спрашивала, нужна ли помощь. Дима, сидя рядом, не понимал ровным счетом ничего, хмуря брови и глупо хлопая ресницами. Он сейчас выглядел почти мило с надутыми щеками и блуждающей по воздуху рукой, и Олежа обязательно подумает об этом, но немного позже. Сразу, как переживет эту чертову пытку. Все, что он тогда смог — просто улыбнуться уголками губ в знак того, что все будет хорошо. Черт, после вчерашнего антистрессового избиения Олежа спокоен, как никогда, так что может пойти не по плану? Парень был просто уверен, что все будет если не отлично и даже не хорошо, то как минимум нормально, без всяких там «сойдет» и «могло быть и лучше». Но в глубине души он понимал, что не могло все пройти так гладко. Не с ним. — Пиздец, — лишь произнесла Оля, наблюдая за тем, как ее брат и отец скрываются за неприметной дверью, ведущей через кухню в помещение для персонала.

***

— Ну и о чем ты хотел поговорить? — Олежа, прикрыв глаза, скрестил руки на груди, стараясь дышать как можно спокойнее — Давай быстрее, мне нужно работать. — Ты действительно глуп, если считаешь это достойной работой, — пробасил Михаил, презрительным взглядом обведя помещение, и Олежа чуть сильнее сжал свои предплечья пальцами — Ладно, я по делу. Мне нужен наследник, кто-то, кто сможет управлять моей фирмой. Мой сын от второго брака еще не достиг совершеннолетия, ему всего четырнадцать, остаешься только ты.       Олежа на выдохе усмехнулся, выталкивая из легких весь воздух. Немного странная обида сжала гортань, не давая вздохнуть полной грудью, но Душнов держался и терпел. Известия о том, что Михаил сделал себе еще одного сына били не так сильно как тот факт, что этого ребенка он воспитал сам, а не напоминал каждый день о его бесполезности и в итоге не бросил. Именно это нанесло по сердцу глубокий режущий удар, оставивший за собой болезненную кровоточащую рану, которая через какое-то время заживет и превратится в отвратительный широкий рубец со рваными краями. А сейчас в эту рану солью капало осознание того, что этот ребенок был зачат в тот же год, когда Олежа был буквально продан. Обида перерастала в ненависть, устанавливая в одном из уголков души сильную эмоциональную бомбу. — Ты думаешь, о чем говоришь? — с язвительной улыбкой заговорил Олежа и опустил руки вдоль обманчиво расслабленного тела — Ты совсем не понимаешь, что ты натворил? Ты продал своего ребенка и сразу сделал нового, молодец, мужик. — Это было давно, Олегсей, — Михаил закатил синие глаза, вкладывая в голос все раздражение и разочарование — Пора бы уже забыть.       Еще пару слов, и Олежа бы от души рассмеялся прямо в лицо этому старому ублюдку. То, что Михаил действительно не осознавал своей вины и относился к этому поступку, как к чему-то вроде испорченной игрушке, было похоже на второсортный анекдот прямиком из Советского союза, ситуации с большей сюрреалистичностью Олежа еще не встречал. Только вот ему сейчас было не до смеха. Глаза наполнились слезами, из-за чего картинка стремительно размылась и на какое-то время словно исчезла вовсе, и Олежа запрокинул голову вверх, стараясь удержать эту влагу на ресницах. Ему нельзя плакать, не сейчас, не перед этим человеком. Это будет равносильно добровольному унижению. — Подожди еще четыре года, — Олежа вернул голову в нормальное положение, не узнав собственного голоса, но положил говорить. Сейчас он позволили эмоциям занять пару рычажков управления, иначе будет тоже самое, что и пару дней назад — У тебя есть сын, вот ему и передашь свой блядский бизнес. А теперь, будь так добр, или к черту. — Олегсей, следи за языком, — начао было Михаил, но почти моментально был перебит — Иди нахуй, что тебе не понятно? — игнорируя боли в ноге, Олежа подошел к двери и максимально широко распахнул ее, вкалывая рукой на выход — Уйди, пожалуйста.       Еще раз повторять не пришлось, Михаил, гордо подняв голову, быстро вышел из помещения и прошел через светлый зал, тяжелой походкой показывая свое превосходство. Когда-то, в далеком детстве, Олежа восхищался своим отцом, словно каким-то героем, умел смеяться над его суровостью. Тогда папа казался таким сильным, крутым и непробиваемым, и единственной мечтой было стать таким же. Сейчас же Олежа просто благодарит Судьбу за то, что не воспитывался толком этим человеком и вырос абсолютно другим, почти полной противоположностью. Он хотя бы умел любить свою семью и готов был ее защищать, а не сбегал при первой же трудности. Мокрый взгляд наткнулся на напряженного Диму, и Душнов просто поджал губы, закрыв дверь. Две минуты, ему нужно две минуты, чтобы успокоиться и прийти в себя. — Эй, чувак, — послышался знакомый голос со стороны двери, и Олежа поднял голову, дернув уголками губ в подобии улыбки. А на деле он лишь осознал, как ему сейчас необходима чертова поддержка — Ничего, что я сюда зашел? Это ж помещение для персонала, все дела. — Все нормально, — Олежа сел на одну из низких лавочек, похлопав по месту рядом с собой в приглашающем жесте — Садись.       Олежа не спрашивал, зачем Дима пришел, что хотел, не поднимал тему об их однобокой ссоре, он вообще ничего не говорил. Просто сидел, затылком оперевшись о шкафчик позади себя, и часто-часто хлопал ресницами. Это помогало если не успокоиться, то как минимум убедить себя в том, что обида не травит душу изнутри. Где-то в глубине сознания Олежа все еще написано надеялся, что что-то случится изменить, что он сможет хоть немного сблизиться с отцом и узнать его, сначала как человека, а там, возможно, и как родителя. Но теперь все его надежды с грохотом обвалились, и это оказалось больнее, чем ожидалось и вообще должно было быть. — Где Оля? — выдавил из себя Душнов, чтобы хоть как-то нарушить занявшую тишину — Я ее не увидел. — Ей из института позвонили, не знаю, — Дима повернулся к Олеже, и в его глазах смешались волнение и какая-то нежность, которая совсем выбила Душнова из колеи — Ну давай, рассказывай, что случилось?       Но Олежа лишь промолчал, неопределенно пожав плечами и пытаясь игнорировать то, с какой силой ударил в мозг ком из горла. Сдерживать эмоции с каждой секундой становилось все сложнее и сложнее, пока не стало почти невыносимым. Но и посвящать Диму в свои проблемы особого желания не было, а тем более вешать их на его плечи. — Если сдерживать эмоции, то они накапливаются, а потом резко выходят наружу. Это, кстати, может привести еще и к проблемам с физическим здоровьем, — философски произнес Дима, поняв, что Олежа говорить не намерен — Я и сам в своем роде психолог. Короче, ты понял, к чему я клоню. — У него есть сын, ты можешь себе представить? — Олежа сдался самому себе. Слезы все-таки потекли по щекам, которые уже покрылись красными пятнами, и парень почувствовал, как Дима приобнимает его за плечи — Он бросил меня четырнадцать лет назад, словно я ему не сын, а вообще чужой мальчик. Бросил и пошел делать себе еще одного ребенка. — Погоди, не спеши. Это че, твой отец был? — Дима, сжав пальцами Олежино плечо, непонимающе нахмурился, на секунду отведя взгляд к полу. Олежа кивнул — Братан, это… это натуральный пиздец.       Олежа даже усмехнуться не успел до того, как Дима прижал его к себе немного ближе, укладывая его макушку себе на плечо. Сердце Душнова затрепетало, напоминая бабочку со сломанным крылом, которая, пусть и из последних сил, но рвется к свету и свободе. Вот и Олежа рвется к Диме, словно к солнечному теплу, старается как можно незаметнее придвинуться еще немного ближе согреваясь и снаружи, и изнутри. — Прости, но, по сути, этот человек тебе никто. Вас связывает только биологическое родство и больше ничего, вы чужие. Поэтому не стоит так убиваться из-за него— заговорил вдруг Дима, утыкаясь носом в мягкие волосы на Олежиной макушке — У меня родители сегодня ночью уехали, на неделю, наверное. Давай ко мне, у меня мини-бар хороший.       Ну и кто Олежа такой, чтобы отказываться?