Гори оно все синим пламенем

      Дима вздрагивает, когда совсем рядом с его рукой вдруг начинает звонить его собственный телефон, отображая на дисплее знакомый номер, подписанный как Олегсей-не-Алексей. Вместе с легкой улыбкой в голове проскакивает мысль, что пора бы уже сменить это имя контакта, но руки у Димы до этого не дойдут в ближайшее время уж точно, поэтому он просто принимает вызов, оторвавшись от какой-то игры на ноутбуке. На той стороне провода первые пару секунд слышен лишь какой-то шум, казалось, что Олежа даже не понял, что вообще звонил кому-то. Едет себе спокойно, комментируя под нос некоторые действия остальных водителей или тт, что происходит на тротуарах. — Я скоро буду, — наконец звучит из динамика знакомый голос, разве что чуть более расслабленнее обычного, и гласные тянулись — Вот прямо скоро. И, это, ты же впустишь меня, если я скажу, что немного выпил перед выходом. — Если ты не сел в этом состоянии за руль, тогда впущу, — Дима вздохнул, запрокинув голову и прикрыв глаза, когда почувствовал, как хрустнули пару позвонков — Тебя встретить? — Нет, — это слово уже прозвучало чуть более осознанно и твердо, но притворяться Олеже было уже поздно — Доберусь.       Дима вопросов задавать не стал, как минимум потому что просто не успел даже сформулировать мысль в голове до того, как по ушам неприятно ударили короткие гудки, означающие завершения вызова. На улице уже темнело, закат был в самом своем разгаре, окрашивая большую часть комнаты в приятный оранжевый оттенок, который совсем скоро потемнеет и вместо сплошного уюта будет нести в себе нечто более завораживающее и загадочное. Олежа, должно быть, после работы сразу выехал к Диме, правда, уже где-то успел напиться, и Побрацкого это действительно волновало. Эта встреча с отцом Олежу неслабо так подкосила, проплакав на Димином плече еще около пяти минут, он поднялся и, сгорая от смущения и стыда, буквально сбежал в зал, сославшись на ожидающих гостей. Оля и вообще не смогла уличить его в чем-то подобном, либо просто сделала вид, а вот Диме было не до этого. Олежа взглядом умолял сохранить тот момент, столь личный и даже в каком-то смысле интимный, в секрете. Запереть его в одном из шкафчиков в том самом небольшом помещении.       Дима тогда лишь аккуратно кивнул, но внутри зарождался какой-то неприятный комок. Хотелось ухватить Олежу за ворот белоснежной рубашки, привязать к стулу и провести целую лекцию о том, что он должен говорить со своими близкими и делиться своими проблемами, не топить их в себе. А потом начинаются кошмары, недосып, головные боли, проблемы с давлением и порой даже сердцем. Но разве возможно вот так легко изменить человека? Нет, и Дима это понимал лучше, чем кто бы то ни был. — Я тут, добрый вечер, — неожиданно радостно раздалось из прихожей спустя минут десять-двадцать, и Дима со вздохом встал с дивана — В не совсем потребном состоянии, к слову. — Я заметил, — Дима остановился шагах в пяти от Душнова, и отсюда он не чувствовал запаха алкоголя, лишь прохладная вечерняя свежесть улицы и, кажется, шиповник. Да и Олежа не был так уж пьян, так, спотыкался время от времени — Голодный?       Олежа, потеряв из-за алкоголя и отсутствия Майи любое чувство скромности и стеснения, уверенно прошел в зал, падая на диван, словно переполненный мешок, набитый землей. Душнов в таком состоянии казался Диме забавным и даже милым, еще более неуклюжий и эмоциональный, чем обычно. Он даже еще не заговорил, лишь растянул в возмущении губы, и Дима уже понял, что эту ситуацию с отцом Олежа так и не отпустил. А порой слишком интенсивная жестикуляция заставляла тихо посмеиваться из-за своей очаровательной нелепости. В какой-то момент, может, неделю назад, Дима вдруг задумался - а кто именно из Душновых ему нравится?       Оля, крайне уверенная в себе девушка, умеющая отстаивать личные границы. Она не стесняется смеяться или рассказывать абсолютно глупые шутки. И Олежа, такой простой и порой даже наивный, не способный не то что ударить, а даже накричать. Мозг выбирал Олю, и это не обсуждалось, а вот сердце металось в непонятках, порой сходя с ума в присутствии обоих. И в какой момент Олежа из подопытного мышонка превратился в потенциальный любовный интерес - вот вопрос, которым Дима задается уже третий день и никак не может откопать в своей голове ответ. Только вот сейчас было плевать, Олежа пусть и улыбался, рассказывая что-то абсолютно глупое, но на деле он просто отвлекал себя от собственных переживаний. Это проскальзывало в том, как он грызет нижнюю губу, как иногда забывается и начинает тараторить или как стучит пяткой по полу, отбивая известный ему одному ритм. И Диме хотелось только поддержать этого человека, зажечь в пока что мутных от алкоголя синих глазах тот детский восторг, с которым Олежа обычно рассматривал кошек на улице или рассказывал о понравившемся фильме. — Успокойся, — Дима пальцами чуть нажал на Олежино колено, останавливая этот барабанный бой, и заглянул в блестящие от алкоголя светлые глаза — Идея есть: мы с тобой сейчас культурно выпьем, поспим, а потом поедем кормить белок в Битцевский лес. Как тебе? — Я никогда белок не кормил, поехали, — Олежа расплылся в улыбке, расслабляясь, и сложил руки на груди — Ты, кажется, говорил что-то про выпить.       Дима лишь усмехнулся и ушел на кухню за заранее купленной бутылкой коньяка, удивляясь тому, как мало человеку бывает нужно для счастья. И вряд ли кто-то теперь сможет переубедить его в том, что Олежа - просто взрослый ребенок, наивный и чистый. В то время как этот "ребенок", сидя в ожидании Димы и спиртного, уточняет у Антона, есть ли на завтра какие-то дела и интересуется у Жени тем, как протекает работа. К слову об этом, телефон ребята уже включили, осталось только собрать оттуда данные и попробовать подключиться к другим устройствам, с которыми с этого телефона связывались. И это радовало, осталось совсем немного, и облако опасности, нависшее над всей организацией, наконец рассеется.       А дальше все было как в тумане: несколько фильмов, ни сюжета ни названий которых Олежа даже не запомнил; громкий смех Димы и какие-то разговоры ни о чем, а может и о чем-то личном; Димины колени под головой и его пальцы в черных волосах; слова какой-то медленной песни, которые Дима растягивал своим тихим немного хриплым голосом, а потом все. Даже сквозь сон Олежа еще какое-то время чувствовал прикосновения к своим волосам на лбу и макушке, и это было правильно, черт возьми. И никаких гребаных кошмаров, никаких страхов и переживаний во сне так и не явилось. Был лишь голос, совсем тихий, словно находящийся за несколько километров от Душнова. Слов Олежа так и не разобрал.       Что касается Димы, он и сам не понял, как уснул. Возможно, алкоголь, какой-то монотонный фильм и сопение Олежи буквально вынудили закрыть уставшие глаза и расслабиться. А о том, чтобы уйти в кровать в голове пьяного парня и речи быть не могло, он прекрасно помнил об Олежиных кошмарах и был не намерен его будить, тем более, это было довольно уютно. Да и сам Душнов выглядел таким спокойным, словно гребаная восковая статуя, на его ресницах было одно сплошное умиротворение, а на чуть приоткрытых губах иногда вырисовывалась еле заметная полуулыбка. Потревожить его сон было, будто разбудить младенца - почти невозможно.       Олежа проснулся от слабой тянущей боли в левой ноге, которая, изогнувшись под каким-то нереальным углом, свалилась с дивана. Сквозняк бил по стопе, посылая по телу табун морозных мурашек, и Душнов, не открывая глаз, подтянул ноги к груди, уткнувшись носом в спинку дивана. Внутри головы словно находился огромный поршень, он изнутри давил на стенки мозга, заполняя все пространство каким-то шумом. Но и это уходило на второй план, заменяясь воспоминаниями вчерашнего вечера, пусть и не во всех подробностях. Олежа плохо помнил диалоги и реплики, или какие-то незначимые телодвижения. Но он помнит колыбельную, чертову колыбельную, которую тихо напевал Дима, убаюкивая Душнова, как ребенка. Сердце сразу забилось более беспокойно, и кровь, в сумасшедшем ритме начав бежать по сосудам, подняла давление и окрасила щеки в нежно-розовый. Этот факт просто не укладывался в голове. Дима, который, на минуточку, держит курс на Олю, поет Олеже колыбельную и гладит по волосам.       Олежа, забыв про шум в голове, резче положенного поднимается на ноги. Его тут же ведет в сторону, но вестибулярный аппарат справляется со своей работой, и парень удерживает равновесие, оглядывая комнату. За окном уже вовсю светило солнце, пробиваясь сквозь шторы, на кофейном столике перед диваном стояло два стакана и недопитая по итогу бутылка коньяка, я до ушей доносился тихий храп. И все сомнения моментально испаряются, когда Олежа видит, как Дима сквозь сон шарит ладонью по дивану рядом в поисках недостающего элемента, но, не найдя, лишь ворчит себе под нос, чуть заваливаясь на бок. И улыбка сразу перекрывает ощущение того, что все это начинает заходить слишком далеко да и вообще не должно происходить, неправильно это все. Олежа не для отношений. Он для душевных бесед, для глупых порой шуток и для помощи с учебой, но не для чего-то долгого и теплого. Вздохнув, он просто выходит из комнаты, решив, что пора бы уже обдумать все, что сказал ему отец. Трезво, холодно и спокойно.       Дима с небольшим трудом открывает глаза, понимая, что Олежи рядом уже нет, а сам он, укрытый простыней, которую притащил в надежде подготовить Душнову отдельное спальное место, расплатался по всему дивану. Да и в квартире было абсолютно тихо, ничего даже не напоминало о присутствии чужого человека. Дима позволил себе пропустить немного забавную мысль о том, что Олежа просто свинтил после приятной ночи, но, усмехнувшись, сразу ее отбросил. Ну не мог он без весомых причин взять и уйти, отсиживается, наверное, в ванной, в попытках побороть похмелье. Но внутри все равно что-то неприятно екнуло, заставив напрячь не только мышцы, но и слух.       И ведь Дима почти угадал, промахнулся лишь с местоположением. Олежа сидел на кухне, втыкая красными глазами в скатерть, и даже не слышал, как Дима встал позади. Лишь вздрогнул всем телом, когда на его плечи легли тяжелые ладони. И почему-то это утро, которое они встречали вместе, обоим казалось чем-то более сокровенным, чем куча подобных рассветов с другими людьми. И этот хлопок по плечам, и Димина усмешка, и Олежин хмурый взгляд. Стены впитывали в себя все это, замуровывая воспоминания в бетонном гробу. — Идиот, напугал, — Олежа расслабился, стекая по стулу немного ниже — Я тут немного похозяйничал, кофе себе сделал, ничего? — Да ничего. Как ты себя чувствуешь вообще? — Дима дождался спокойного кивка и расчитав его как "нормально", кивнул в ответ — Тогда сейчас поедим, и поедем белок кормить, как договаривались. Я их пиздец обожаю. — Белок или вафли? — улыбнулся Олежа, проследив за Диминым вдруг загоревшимся взглядом — Ну, они вкусные, не спорю. — Вафли, или белки?

***

— Так, не понял, а где белки? — Дима нахмурил брови, скользя разочарованным взглядом по деревьям вокруг — Я уже заебался с этими орехами таскаться. — Ты думаешь, что они все к твоим ногам побегут? — Олежа, сидя на корточках и вытянув руку с орехами куда-то в кусты, коротко взглянул на Диму — Просто наберись терпения, они сами подойдут, если ты лицо попроще сделаешь. Попробуй улыбнуться, для разнообразия.       Словно поджидая нужный момент, один из зверьков, шурша оставшимися после зимы сухими листьями, вылез из кустов, остановившись в примерно десятке сантиметров от Олежиных пвльцев, покрасневших от ветра. Улыбка расцвела на алых губах до самых ушей, и Дима замер, завороженно смотря на открывшуюся картину. Олеже двадцать четыре года, он серьезный человек, у которого из семьи, по сути, только сестра. Детство у него наверняка было не самым легким, и по идее он должен быть отстраненным и спокойным человеком, держащим свои эмоции в узде. Но сейчас он сидит на коленях, прямо на земле и, кажется, даже не дышит, пока белка медленно подходит все ближе и ближе к его ладони. Он метается взглядом от зверька к Диме, пораженно выдыхая, а улыбка с лица так и не сходит, у обоих. В светло-голубых глазах сияет неподдельный восторг, заставляя взгляд буквально светиться чем-то таким теплым. И Дима смотрит на то, как Олежа едва не взвизгивает, когда белка, полностью расслабившись или обнаглев, едва не забирается ему на ладонь. — Дима, тоже попробуй, — шепчет Олежа, боясь спугнуть осторожного зверька — С ума сойти, Дим.       А Дима и сходит, настолько медленно, что просто не замечает и не осознает, но все-таки целенаправленно ползет к какому-то безумию. Он смотрит на то, как Олежа в восторге прикусывает нижнюю губу в попытке сдержать детские эмоции, как расширены его глаза и зрачки, как растрепавшаяся на ветру челка лезет в глаза. Смотрит, а у самого внутри так тепло становится, что даже эти жалкие пять градусов ощущаются, как все пятнадцать. Челюсть начинает сводить от улыбки, но Дима продолжает, навсегда сохраняя этот момент в своей памяти и галерее телефона. Убрав мобильный обратно в карман, парень вытаскивает из другого кармана остатки орехов, которые еще не успел съесть, и, медленно подойдя ближе, опускается на корточки рядом с Олежей, чуть касаясь своей ногой его. Вытянув руку вперед, он внимательно наблюдает за тем, как осмелевший зверек, мазнув пушистым хвостом по Олежиным пальцам, переключился на Диму. А Олежа лишь тихо посмеивался, буквально светясь от восторга.       Хотя, какое, к черту, свечение? Просто солнечный свет, пробиваясь через елки и редкие молодые листочки берез, играл на ветровке Душнова, танцуя своими бликами. Да и Дима словно возвращался в детство, когда точно так же, как и Олежа, не мог усидеть на месте, а рядом нежно улыбалась мама, лишь подсыпая в маленькие ладошки орехи. Все-таки этот Олежа - довольно интересный человек. Он, сам того не понимая, пробирается в подкорку мозга и переворачивает там все с ног на голову, так и оставляя собеседника сидеть в полном недоумении от произошедшего. Он рушит все установки и меняет обычаи, и от этого сначала ужасно неуютно, до такой степени, что хочется разорвать к чертовой матери все общение. А потом вдруг привыкаешь ко всем неожиданностям и Олежа уже не кажется каким-то интересным или жутким из-за своей проницательности.       Вот и Дима привык в рекордные сроки и с улыбкой впустил его в свою жизнь, душу, голову и сердце. Стоит только узнать Олежу поближе, увидеть его таким, как сейчас, и уже самостоятельно тянешься менять собственные интересы. Будто гребаный гипноз, выбраться из которого кажется непосильной задачей. — Она такая мягкая, класс, — с улыбкой залепетал Олежа, когда зверек, наевшись и взяв с собой еще кучку орехов, убежал куда-то в кусты — Спасибо, что вытащил меня сюда. Я в этом месте вообще впервые. — У нас будет целое лето впереди, можем побывать где угодно, — Дима пожал плечами, даже не подумав, что сказал. Но это не значит, что он намерен отказываться от своих слов — Хоть вдвоем, хоть с другими. — Звучит, как хорошая идея. Соглашусь, если ты запишешь мне в голосовую вчерашнюю колыбельную, — Олежа, издевательски сверкнув казавшимися на солнце почти прозрачными глазами, толкнул Диму в плечо и быстро поднялся на ноги, отбегая на пару метров — Встань с земли, Дима, ты взрослый человек!       Азартная улыбка расцвела на лице, и Дима медленно поднялся на ноги, отряхивая худи от земли и грязи. И тогда он, пустившись в погоню за Душновым и сквозь смех выкрикивая ему какие-то абсолютно глупые угрозы и игнорируя недовольные взгляды бабулек, почувствовал себя совершенно счастливым ребенком. — Ладно, все, я пошутил, — Олежа, поняв, что бежать дальше ему просто лень, резко тормозит, поднимая руки в капитулирующем жесте — Сдаюсь. — Вот так-то, — Дима гордо поднимает подбородок, запихивая руки в карманы худи, и улыбается — Ладно, на первый раз прощаю тебе эти твои шуточки.       Олежа лишь тихо посмеивается, выходя на тротуар. Но он, к сожалению, не знает, сколько раз Дима, перед тем как лечь спать, будет переписывать одно и то же голосовое сообщение, которое в конечном итоге так и не отправит.